Железная маска: между историей и легендой

Первым это сделал 28 июня 1770 года барон Йозеф Людвиг фон Хейс, бывший капитан Эльзасского полка и знаменитый библиофил, в письме, адресованном в «Journal encyclopédique».[131] К его письму была приложена заметка из голландской газеты за 1687 год, в которой рассказывается о том, как Маттиоли был похищен десятью или двенадцатью вооруженными людьми в результате охоты за ним, организованной французским посланником, а затем в переодетом виде и с маской на лице отправлен в Пинероль. Сейчас мы знаем, что задержание Маттиоли произошло не в результате охоты на него, что он сам угодил в подстроенную для него ловушку. В докладе Катина маска не упоминается. Тем не менее заметка голландского журналиста представляет интерес, поскольку она написана за одиннадцать лет до прибытия в Бастилию человека в маске.

Мадам Кампан, горничная Марии Антуанетты, рассказывает в своих «Мемуарах», что Людовик XVI в первые месяцы своего правления обещал дорогой супруге сообщить все, что ему удастся разузнать об истории Железной маски, однако, несмотря на продолжительные поиски, не нашел ничего и спросил у своего самого старого, восьмидесятичетырехлетнего министра, мсье де Морпа, младшего сына канцлера Поншартрена, не слышал ли он в своей юности разговоров на эту тему. Тот заверил, что «это был всего лишь заключенный, по характеру своему опасный интриган, подданный герцога Мантуанского». «Странная история об этой маске, — продолжает мадам Кампан, — по всей видимости, берет свое начало от обычая, некогда распространенного в Италии среди как мужчин, так и женщин, надевать бархатные маски, выходя на солнце».[132] В свою очередь филолог Луи Дютан в своих книгах «Перехваченная корреспонденция» (1788) и «Воспоминания отдыхающего путешественника» (1806) рассказывает, что Людовик XV, в ответ на расспросы маркизы де Помпадур, заверил, что «это был министр одного итальянского князя».[133]

Все эти свидетельства, несомненно, весомы. Однако в то время еще не были опубликованы министерские депеши, которые известны нам. В последние годы XVIII века некий Рет, исполнявший поручение по организации национальной лотереи в 27-м дивизионе (Юго-Восток), обнаружил в архивах Турина целый ряд депеш, имеющих отношение к делу о крепости Казале.[134] Он уже собирался опубликовать труд, но его опередил гражданин Ру-Фазийяк, бывший член Законодательного собрания и Конвента, собравший большое количество неизданных документов, большей частью хранившихся в архивах Министерства иностранных дел.[135] Дальнейшие исследования, проведенные историком Жозефом Делором (1789–1847), послужили полезным дополнением к этому труду. Его «История человека в железной маске» (1825) включила в себя большую часть досье Маттиоли. В вышедшем в 1829 году первом томе его же «Истории заключения философов», также очень важной публикации, содержится переписка между Сен-Маром и Лувуа, приоткрывающая завесу таинственности которой был окутан Пинероль. По сравнению со вздором, распространявшимся в предшествующее столетие Вольтером и его последователями, гипотеза Ру-Фазийяка и Делора выглядит солидной и убедительной исторической концепцией. Ее поддерживали многие историки и литературные критики: Шерюэль, Анри Мартен, Камиль Руссе, Сен-Бёв (мы называем наиболее известных).

В 1869 году молодой журналист, внучатый племянник историка Минье, Мариус Топен (1838–1895), приобретший известность своими серьезными исследованиями «Кардинал де Рец, его идеи и труды» (1864) и «Европа и Бурбоны при Людовике XIV» (1868), также отстаивал версию о Маттиоли в серии статей, вышедших в газете «Le Correspondant» и позднее опубликованных отдельной книгой — «Человек в железной маске». Он ввел в научный оборот множество ранее не публиковавшихся документов, в частности, письмо Сен-Мара аббату д'Эстраде от 25 июня 1681 года, найденное в «бумагах д'Эстрады» в Национальной библиотеке, которое поколебало его собственную версию. Действительно, до сих пор считалось, что Маттиоли последовал за Сен-Маром в Эгзиль, а затем на остров Святой Маргариты. Он был одним из двух узников нижней башни. Упомянутое письмо доказывало обратное. Маттиоли тринадцать лет оставался в Пинероле под надзором преемников Сен-Мара и вновь стал его подопечным лишь в 1694 году на острове Святой Маргариты. Таким образом, когда Сен-Map прибыл в 1687 году в Прованс со своим таинственным заключенным, герметически закрытым в портшезе, наш итальянец еще находился в донжоне Пинероля, подвергаясь угрозе избиения дубиной. Не было причины для того, чтобы малозначительный, не пользовавшийся особым уважением персонаж вдруг стал, по прибытии на остров Святой Маргариты, очень важным заключенным. Для чего же нужны были все эти меры предосторожности, прежде никогда не применявшиеся, разве что в первые месяцы его заключения? К чему вся эта таинственность?

Сознавая резонность этих возражений, Мариус Топен попытался иначе подкрепить версию о Маттиоли. Его аргументы изощренны и весьма соблазнительны. Прежде всего он обратил внимание на финальную формулировку письма Помпонна аббату д'Эстраде: «Надлежит сделать так, чтобы никто не узнал, что будет с этим человеком». По его мнению, она все объясняет. Маттиоли являлся заметным человеком, бывшим министром иностранного государя. Его предательство обернулось для Короля-Солнца крупной неприятностью, глубоким унижением. Человек, пытавшийся обмануть его, должен был навсегда исчезнуть из этого мира. На первое время сочли достаточным наказанием для него пребывание за запорами Пинероля. Франция тогда одерживала победу за победой, ее слово было решающим, она устанавливала международное право и законы морали. Однако начиная с 1694 года положение изменилось. Оказалось, что армии Всехристианнейшего государя отнюдь не были непобедимыми, и заключенный Пинероля ощутил на себе перемену в итальянских делах. Письмо Барбезьё Сен-Мару от 20 марта 1694 года подтверждает это. Министр решил перевести Маттиоли и его сотоварищей из Пинероля в более безопасное место и добавляет знаменательную фразу: «Поскольку вы знаете, что они, по крайней мере один из них, важнее тех, которые сейчас находятся на островах…» Топен утверждает, что этим важным заключенным и был Маттиоли, а если он стал наиболее важным заключенным на острове Святой Маргариты, то логично сделать вывод, что он и является человеком в маске, привезенным отсюда в Бастилию. Наконец, Топен опирается на текст Дю Жюнка, который говорит о старом заключенном Пинероля и Святой Маргариты, не упоминая Эгзиль. Таким образом, выражение старый заключенный относится к тому, кого Сен-Мар не привез с собой в Эгзиль, но вновь встретил на острове Святой Маргариты. «Эти слова, — безапелляционно заявляет он, — в грамматическом отношении могут иметь только один смысл, а именно означать заключенного, который когда-то был под вашим надзором и которого вновь доверили вашему попечению».[136] Весьма изощренное толкование. Версия о Маттиоли, на мгновение пошатнувшаяся, вновь обрела солидные основания.

В 1894 году Франц Функ-Брентано (1862–1947), источниковед и блестящий знаток Старого режима, хранитель фондов библиотеки Арсенала, поставил на службу этой версии свой талант историка и рассказчика, а также (следует признать и это) страсть и безоглядный азарт. Именно в то время, благодаря критической проницательности ученого библиотекаря из Орлеана Жюля Луазлёра (1816–1900),[137] который уже брался за раскрытие многих исторических тайн, а особенно благодаря трудам Юнга, который обогатил исследование данной проблемы множеством новых документов, удалось существенно продвинуться вперед в сборе сведений о других заключенных. Однако Юнг не сумел использовать свои открытия. Заслугой Функ-Брентано является то, что он обратил должное внимание на идею, высказанную биографом Фуке Жюлем Лэром, согласно которой человеком в маске был один из пяти заключенных, находившихся в Пинероле в 1681 году: Данже, монах-якобинец, Дюбрей, Маттиоли и Ла Ривьер (не считая слуги Маттиоли).

Первыми из этого списка Функ-Брентано исключил Ла Ривьера, умершего в Эгзиле в начале 1687 года, и монаха, скончавшегося в Пинероле в 1694 году. Остались Дюбрей, Данже и Маттиоли. Дюбрея Функ-Брентано исключил как персонажа, не представляющего интереса. Может быть, Данже (или Доже, как встречается в некоторых документах)? Человек, занимающий низкое общественное положение, несчастный слуга Фуке? Функ-Брентано с пренебрежением отбросил и эту кандидатуру, не дав себе труда как следует рассмотреть ее, и с уверенностью заявил, что таинственным заключенным был Маттиоли. Что и требовалось доказать! Математически точное доказательство, решил он, закончив свои не слишком утомительные рассуждения. Несомненно, это было излишне скоропалительное умозаключение для того, кто знал, какие исключительные меры предосторожности принимались в отношении двух «дроздов», сидевших в Эгзиле! К тому же Функ-Брентано просто принял, без какой-либо критической проверки, аргументы своих предшественников — Ру-Фазийяка, Делора и Топена. Он сделал особый упор на свидетельство о смерти заключенного в маске, факсимиле которого было опубликовано в пятом издании труда Топена. «Это, — утверждает он, — и есть фамилия бывшего государственного секретаря герцога Мантуанского: Маршиоли. Следует иметь в виду, что Маршиоли на итальянский манер произносится как Маркиоли. Сен-Map, начальник Бастилии, предоставивший данные для составления свидетельства о смерти, почти всегда в своей корреспонденции — характерная деталь! — писал не Маттиоли, а Мартиоли».[138] В момент своей смерти, в 1703 году, заключенный более не являлся секретной фигурой, поэтому вполне естественно, что в реестре смертей его фамилию записали открыто. Простое дело — занести в список! Железная маска, или много шума из ничего! Функ-Брентано торжествовал. Благодаря своей способности убеждать, в полной мере проявившейся в его популярных публикациях,[139] он оставил своим последователям своего рода догматическую истину, в непогрешимость которой свято верил. Эта версия, вошедшая как в ученые исторические энциклопедии, так и в популярные статьи, все еще имеет множество приверженцев. Резюмируем ее основные аргументы.

1. Похищение дипломата в Северной Италии, на чужой территории, представляло собой наиболее дерзкое попрание международного права, поэтому Людовик XIV был заинтересован в том, чтобы лишение свободы итальянского графа оставалось в секрете.

2. Маттиоли из шести известных нам кандидатов являлся «наиболее важным». По сравнению с ним его собственный слуга, сумасшедший монах, два неведомых лакея и двойной агент были слишком мелкой сошкой, недостойной бархатной маски — предмета, впрочем, достаточно распространенного в Италии.

3. Это был «старый заключенный» Пинероля, который, не будучи в Эгзиле (во всяком случае, Дю Жюнка не говорит, что он был там), присоединился к мсье де Сен-Мару на Леренских островах.

4. Фамилия Маршиоли, фигурирующая в свидетельстве о смерти заключенного, является слегка видоизмененной подлинной фамилией государственного секретаря герцога Мантуанского.

5. Людовик XV и Людовик XVI, говоря о Железной маске, признавали, что это был итальянский министр.

А теперь более подробно рассмотрим эти пять пунктов.

1. Было бы неточно утверждать, что Маттиоли был похищен на чужой территории и что это смелое предприятие представляло собой исключительное нарушение принципов международного права. Аббат д'Эстрада и Катина в своем письме Лувуа указывают на то, что они арестовали его в трех лье от Пинероля, «на королевской территории». В момент переговоров по поводу Казале Маттиоли уже не являлся государственным секретарем. Он был частным лицом, которому поручалось, учитывая его прошлое, играть роль официального посредника. Карл IV лишь обещал ему в случае успеха «восстановить в должности государственного секретаря и сделать его первым министром».[140] Его арест — разумеется, незаконный, поскольку Маттиоли был иностранным подданным, — не мог повлечь за собой серьезных дипломатических осложнений. Его господин, недовольный тем, как его одурачили, не дав попользоваться французскими деньгами, был даже рад избавиться от него подобным образом. Что до испанцев, то они едва ли стали бы апеллировать к принципам международного права, поскольку и сами за два месяца до того похитили барона д'Асфельда, мирно путешествовавшего в почтовой карете с надлежащим образом оформленным паспортом. Следует также заметить, что говорить о священных принципах международного права применительно к XVII веку было бы явным анахронизмом, попыткой апеллировать к весьма туманным общим юридическим положениям. В той системе отношений, которую по привычке еще называли христианским миром, но которая представляла собой лишь пустое, лишенное реального содержания понятие, место права заняла сила. Дело Маттиоли, банальное устранение ставшего неудобным авантюриста, отнюдь не имело характера чрезвычайной важности, который пытаются придавать ему «маттиолисты».

Если его задержание и заключение под стражу окружили строгим секретом, то лишь по той причине, что ввиду провала переговоров о передаче крепости Казале следовало как можно скорее затушевать это дело. Стоит лишь почитать министерскую корреспонденцию, чтобы увидеть, сколь многочисленны были меры подобного рода. В период с 1680 по 1690 год тюрьмы были полны подозрительными личностями, шпионами, купленными на иностранные деньги, отравителями, замешанными в грязные интриги, которыми, обеспечив их молчание за тюремными стенами, больше не интересовались. Случай с Маттиоли отличался от всех этих более или менее темных дел тем, что в Европе хорошо знали о его преступлении и постигшей его каре. В 1682 году в Италии появился памфлет, в котором с поразительными подробностями излагалась история о провалившихся переговорах относительно передачи цитадели Казале и о похищении виновника их провала. «Краткая история Европы», вышедшая в 1687 году, убеждала своих читателей в том, что государственный секретарь герцога Мантуанского незаконно удерживается в Пинероле. Все знали, как Людовик XIV отомстил за причиненную ему обиду. Мошеннические действия итальянского обманщика были секретом полишинеля, не оправдывавшим столь строгих мер, принимавшихся в отношении заключенного в маске.

2. Разумеется, Маттиоли представлялся более важной особой, чем его сотоварищи по несчастью, сидевшие в крепостной башне. Он был юристом, университетской знаменитостью, автором блестящих трактатов. В его распоряжении имелся даже слуга. Однако Железной маской не обязательно должен быть заключенный высокого происхождения. Слабым местом версии о Маттиоли является то, что он никогда не являлся объектом особой заботы со стороны Людовика XIV, Помпонна или Лувуа. Был приказ обращаться с ним как с обычным мошенником. Почему вдруг изменилось отношение к нему? Почему внезапно решили окружить факт его задержания столь тщательными, но совершенно бесполезными мерами предосторожности, тогда как крепость Казале в 1681 году оказалась в распоряжении французов? Почему пытались скрывать то, о чем знали все? Невозможно рассказывать о том, чего еще не знаешь. И для чего скрывали в Бастилии его лицо, для всех абсолютно незнакомое? Париж он посетил двадцать лет назад, пробыв в городе всего несколько дней, к тому же стараясь держаться так, чтобы его как можно меньше видели. На это возражают, что в Италии все носят черные полумаски и такая полумаска могла быть в его багаже. Замечательный аргумент, заставивший Юнга подпрыгнуть от возмущения. «Маттиоли итальянец, поэтому он должен носить маску, — с сарказмом писал он. — Это абсолютно все равно, как если бы сказали, что поскольку сей господин является испанцем, у него должны быть кастаньеты!»[141] Что касается фразы Барбезьё, говорившего о заключенных, которые «более важны, по крайней мере один из них, чем те, что находятся на островах», то нет уверенности, что ее следует понимать буквально и в современном смысле. Морис Дювивье полагает, что здесь мы имеем дело с оборотом речи, означающим прямо обратное: надо читать не «один из них», а «за исключением одного». При этом в подтверждение своей точки зрения он цитирует отрывок из Сен-Симона, в котором данное выражение употреблено именно в таком смысле. «Более важным» заключенным был, таким образом, не один из тех, кто должен был прибыть на острова, но тот, кто уже находился там и никогда не расставался с Сен-Маром.[142] Если эта интерпретация и верна (в чем нет ни малейшей уверенности), то она скорее должна указывать на Данже или Ла Ривьера, оставшихся по решению Лувуа в Эгзиле.

Наконец, мнимые военные неудачи, которые, по мнению Топена, обусловили с начала 1694 года усиление мер безопасности в отношении заключенных, представляют собой спорное историческое допущение. Даже если Франция, которая с 1689 года вела войну против Испании, Империи, Англии и Республики Соединенных провинций, и испытывала большие внутренние затруднения, обусловленные свирепствовавшим в те годы голодом,[143] ее военное положение отнюдь не было отчаянным. Как мы помним, в октябре 1693 года, в долине близ Марсая, в нескольких лье от Пинероля, маршал Катина нанес сокрушительное поражение Виктору Амедею Савойскому, а спустя несколько дней маршал Люксембург овладел городом Шарлеруа.

3. Существует множество толкований слов «старый заключенный» относящихся к Железной маске, однако, на мой взгляд, так и не приведено убедительных аргументов в пользу одного из них. Действительно, Дю Жюнка в своем реестре не упоминает Эгзиль, что, однако, отнюдь не означает, будто заключенный не был отправлен туда. Знал ли королевский наместник, что новый начальник крепости одиннадцать лет провел в этом маленьком альпийском форте? Сен-Мар не слишком-то гордился этим эпизодом из своей жизни и вовсе не был склонен распространяться на эту тему.

4. Рассмотрим фамилию «Маршиоли», фигурирующую в акте погребения. Можно ли допустить, что это была подлинная фамилия незнакомца? Вообразимо ли, что в этом документе указали подлинную фамилию человека, которого столько лет прятали от людей и после смерти которого тщательно выскоблили камеру, где он сидел, дабы не осталось ни малейших следов его пребывания? Возможно ли, что «Маршиоли» представляет собой лишь слегка искаженную фамилию секретаря герцога Мантуанского? Трудно поверить в столь поразительное ономастическое сходство. Да, в одном из своих писем Сен-Мар называет его «Мартиоли». Да, кюре прихода Сен-Поль, составивший акт погребения, мало внимания уделял правописанию имен собственных: в том же тексте мы обнаруживаем, что вместо Розарж он написал «Розаж», хотя, несомненно, ему был знаком комендант Бастилии. Равным образом фамилия хирурга де Рейе превратилась в «Регле». Однако загвоздка состоит в том, что написание этой фамилии в официальном документе менее всего может служить аргументом в пользу идентификации человека в маске как Маттиоли, поскольку в те времена существовал обычай хоронить заключенных под вымышленными фамилиями или псевдонимами. Вот что написано в «Соображениях относительно обычаев и правил королевского замка Бастилия», которые хотя и датируются временем правления Людовика XVI, однако представляют собой свод старинных традиций, существовавших в крепости: «Что касается погребения, то оно производится ночью на кладбище прихода Сен-Поль, и при этом присутствуют двое тюремщиков, которые выступают в роли свидетелей и подписывают соответствующие документы. Этих людей хоронят без указания их фамилии, разве что будет предписано обратное специальным распоряжением министра… После чего (визита врача. — Ж.-К. П.) магистрат отдает распоряжение о захоронении и называет фамилию, под которой оно должно осуществляться».[144]

Существуют примеры, относящиеся ко времени Сен-Мара. 24 октября 1701 года умер Франсуа Элиар, садовник из Кутанса в Нормандии, схваченный в 1693 году в Париже в тот момент, когда он расклеивал на воротах Нотр-Дам-де-Пари плакаты, обличавшие короля как тирана и призывавшие население разделаться с ним. Он был похоронен на следующий день на кладбище Сен-Поль под именем «Пьер Наве» (Наве — подходящая фамилия для садовника!{32} Тюремщики не лишены были чувства юмора), поскольку, как пишет Дю Жюнка, государственные преступники не имели права на свое настоящее имя.[145] 18 июня 1702 года Дюпре-суар-Лувар, сын изготовителя париков, обвиненный в содомии, в тюремной камере перерезал себе горло. На следующий день он был похоронен под именем Пьер Массюк.[146] 20 марта 1704 года итальянский фальшивомонетчик Винаккьо по прозванию Винаке совершил самоубийство с помощью ножа. Его тело на следующий день, в шесть часов вечера, было предано земле под именем Этьен Дюран.[147] Господь узнает своих! Все эти несчастные были малозначительными людьми. Тем больше оснований, надо полагать, было хоронить под вымышленным именем заключенного, «имя которого не произносилось».

Таким образом, версия о Маттиоли разваливается. Если начиная с 1694 года имя итальянца исчезает из переписки, то вовсе не потому, что он вдруг стал «старым заключенным», а потому, что он умер вскоре после прибытия на остров Святой Маргариты. Артиллерийский обстрел Пинероля, и в самом деле не лучшим образом сказался на самочувствии заключенных в донжоне. Не пощадила болезнь и Маттиоли. В апреле 1694 года на Святой Маргарите один из этих заключенных умер. 10 мая Барбезьё писал Сен-Мару: «Я получил письмо, которое вы потрудились написать мне 29-го числа прошлого месяца; вы можете, согласно вашему предложению, поместить в камеру со сводами слугу заключенного, который умер, и надзирать за ним столь же строго, как и за прочими, не позволяя ему общаться письменно или устно с кем бы то ни было».[148]

Это письмо, обнаруженное Юнгом, наносит окончательный удар по версии о Маттиоли. Тот факт, что покойный имел слугу, позволяет совершенно точно идентифицировать его: из пяти государственных заключенных на острове Святой Маргариты только у одного был личный слуга, а именно у бывшего министра Карла IV Мантуанского. Как известно, этот слуга Руссо последовал за своим господином в Прованс. Будучи соучастником мошенничества по поводу Казале, он рассматривался как заключенный наряду со своим хозяином{33}. Именно этим объясняется тот факт, что вместо освобождения после смерти Маттиоли его, по распоряжению Барбезьё, поместили в «камеру со сводами»{34}. Министерская корреспонденция позволяет выявить его след. В марте 1695 года ему разрешили праздновать Пасху.[149] Когда Сен-Мар отбыл в Бастилию, он остался, как уже упоминалось, под надзором де Ла Мотт-Герена и умер на острове в декабре 1699 года.

5. С XVII века в общественном мнении итальянец ассоциировался с человеком в маске. Это объяснялось тем, что Маттиоли был наиболее известным из всех заключенных Пинероля, за исключением Фуке и Лозена. Когда в 1687 году узнали, что Сен-Мар отправился на Леренские острова с одним-единственным заключенным, сразу же решили, что это был Маттиоли. 20 августа 1687 года некий мсье де Вийемон писал из Парижа своему другу мсье де Томассен-Массожу, советнику парламента в Эксе: «Меня заверили, что заключенный, которого недавно перевели весьма необычным манером на остров Святой Маргариты, — итальянец, некий граф Маттиоли, бывший секретарь герцога Мантуанского, предавший его тем, что сообщил испанцам его секрет».[150] В то же самое время «Gazette de Leyde», которую издавал Клод Жордан, так комментировала это заблуждение: «Он был в Пинероле, совсем близко от Италии, и хотя тщательно охраняли его, опасались, как бы стены не заговорили, поэтому решили перевести его на острова, где он и находится в настоящее время под надзором мсье де Сен-Марка (так!)».[151]

Несмотря на всю очевидность фактов, в 1952 году Жорж Монгредьен, авторитетный специалист по истории XVII века, автор весьма взвешенной и умеренной работы о Железной маске, еще сомневался в своем выборе между Данже и Маттиоли:[152] «Но что более всего досадно, так это то, что для окончательного выбора между двумя кандидатами, невозможного при современном состоянии наших знаний, потребовалось бы совсем немного, почти что ничего. Действительно, известно, что Доже (так!)никогда не покидал Сен-Мара, тогда как Маттиоли в течение тринадцати лет, с 1681 по 1694 год, был не с ним. Один-единственный документ, уточняющий, что заключенный, который умер в Бастилии в 1703 году, никогда не покидал Сен-Мара или, наоборот, был разлучен с ним, позволил бы окончательно решить проблему».[153]

А ведь такой документ существует! Он абсолютно аутентичен и, не будет преувеличением сказать, поразителен, поскольку полностью меняет смысл и значение этой загадки! Это — короткая информация, датированная 4 сентября 1687 года, выдержка из рукописной газеты, которая циркулировала среди янсенистов, первая версия знаменитых в XVIII веке «Церковных новостей». Вот этот текст:

«Мсье де Сенк-Мар (так!) перевез по приказу короля государственного заключенного из Пинероля на остров Святой Маргариты. Никому не известно, кто он, поскольку запрещено произносить его имя, и существует приказ убить его, как только он назовет себя. Он был закрыт в портшезе и ИМЕЛ НА ЛИЦЕ ЖЕЛЕЗНУЮ МАСКУ. Все, что удалось узнать от Сенк-Мара, это то, что заключенный много лет находился в Пинероле и что не все люди, которых считают умершими, мертвы. Вспомните о Башне забвения у Прокопия. Не указывал ли этот переезд на путешествие с королевского двора в Пинероль, состоявшееся весной?»

Этот текст, оригинал которого хранится в библиотеке Сент-Женевьев,[154] впервые был опубликован Ксавье Аземой в его книге «Прелат-янсенист Луи Фуке, епископ и граф Агдский (1656–1702)», вышедшей в 1963 году.[155] Брат Николя Фуке, маркграф Агдский, отправленный за свою приверженность к янсенизму в изгнание в Вильфранш-де-Руэрг, был одним из редакторов этой газеты. Информаторами служили братья-ораториане и приверженцы янсенизма. Одним из них (и, возможно, автором этой сенсационной информации) был маркграф Ле Камю, епископ Гренобльский, который путешествовал по Лангедоку, Провансу и Дофине. Этот пассаж, приведенный в одной из сносок, не привлекал к себе внимание историков Железной маски до тех пор, пока Станислас Брюньон не сообщил о его существовании на Каннском конгрессе 1987 года.

Это сообщение получило большой резонанс среди занимающихся тайной маски, которая не сводится к банальному вопросу о заключенном, привезенном в Бастилию в черной бархатной полумаске (трансформировавшейся в XVIII веке под влиянием Вольтера в «железную маску»). Человек из Эгзиля был перевезен на остров Святой Маргариты в 1687 году не только в портшезе, закрытом провощенной тканью, но и с металлической маской на лице. Это был новый поворот в изучении проблемы, ожививший интерес к ней: с какой целью закрыли лицо арестованного этим инструментом пытки?

Упомянутая рукописная газета потому говорит о Пинероле как исходном пункте путешествия на Святую Маргариту, что, по всей вероятности, у ее авторов был дефицит информации или, скорее всего, потому, что Сен-Мар, когда его спрашивали, не счел нужным упомянуть о своем пребывании в Эгзиле.

Этот текст и дает тот «пустячок», которого недоставало в 1952 году Жоржу Монгредьену, чтобы сделать окончательный выбор из двух вероятных кандидатур. Заключенным в маске был узник Эгзиля Эсташ Данже, перевезенный в 1687 году на остров Святой Маргариты, а не Маттиоли, который прибыл туда лишь спустя семь лет.

Однако была еще одна, последняя, попытка спасти версию о Маттиоли, предпринятая Станисласом Брюньоном. Я уже не раз упоминал этого блестящего исследователя, с величайшей тщательностью проработавшего фонды парижских архивов, относящиеся к эпохе Старого режима. Он выдвинул свою теорию, представленную им на Каннском конгрессе 1987 года.[156] По его мнению, было двое заключенных в маске: один из них, Эсташ Данже, прибыл на остров Святой Маргариты в 1687 году с железной маской на лице, но в 1693 году умер; второй — Маттиоли, который и был человеком, привезенным в Бастилию под черной бархатной маской, которого, вполне естественно, и похоронили под его собственной фамилией «Маршиоли».[157] Прибегнув к весьма изощренному методу доказательства, автор, много лет занимавшийся изучением бухгалтерской отчетности тюрем, цитирует распоряжение от 18 января 1694 года о возмещении расходов за 1693 год в размере 4798 ливров. За вычетом суммы, отводившейся на содержание четверых протестантских священников, находившихся в то время на острове Святой Маргариты (3600 ливров), он получил 1198 ливров, которые, по его мнению, были потрачены на обеспечение еще одного заключенного — Эсташа Данже. Однако, учитывая, что расходы на его содержание исчислялись из расчета 5 ливров и 10 солей в день, видно, что они прекратились еще до истечения года. Из этого следует, что заключенный в июле или августе умер.

Этот расчет не принимает во внимание двух фактов, которые, будучи на первый взгляд второстепенными, в данном случае имеют важное значение: во-первых, расходы на содержание Эсташа Данже никогда в предшествующие годы не проводились по одной ведомости с расходами на протестантских пасторов, проходивших по ведомству секретариата королевского двора, а не государственного секретариата военных дел. При Старом режиме отсутствовала бюджетная унификация (взаимозаменяемость расходных фондов появилась лишь в годы революции), кассы были автономны, что исключало возможность равномерного распределения. Как я уже говорил, расходы на содержание Данже, равно как и на содержание Ла Ривьера в Эгзиле, а еще раньше Фуке в Пинероле, покрывались за счет бюджетных фондов роты вольных стрелков Сен-Мара. Это была весьма своеобразная система учета, регулировавшаяся государственным секретариатом военных дел. Второе обстоятельство, не учтенное Брюньоном, состоит в том, что каждый год правительство добавляло к обычной сумме покрытия расходов на содержание заключенных дополнительную сумму, покрывавшую различные расходы (визит врача, приобретение лекарств и т. п.), в размере от 900 до 1200 ливров. Логично было бы предположить, что так было и в 1693 году. Во всяком случае, вышеупомянутая сумма в 1198 ливров соответствует размеру выплаты на дополнительные расходы.

Следует согласиться, что тюремная бухгалтерия, весьма сложная, в конечном счете доказывает, что скорее всего Данже, а не Маттиоли закончил свои дни в Бастилии. Действительно, у нас имеются несколько распоряжений о возмещении расходов на содержание на острове Святой Маргариты роты вольных стрелков, которые предусматривают обеспечение заключенного, прибывшего из Эгзиля. (Это распоряжения за март-апрель, май-июнь, июль-август, сентябрь-октябрь 1695 года, а также за сентябрь-октябрь 1697 года. Это была та же самая система и та же самая расчетная шкала, что и всегда: 165 ливров на месяц, 5 ливров 10 солей в день — «на пропитание заключенного, находящегося под нашей охраной»).

Выплаты на содержание заключенных осуществлялись раз в два месяца, как это делалось и в отношении сидевших в нижней башне. Единственное отличие от распоряжений, касавшихся Эгзиля, состоит в том, что там оставался лишь один заключенный, содержавшийся по тому же самому ежедневному тарифу (5 ливров 10 солей), значительно более высокому, чем у протестантских священников (2 ливра 10 солей на человека) и трех других государственных заключенных (Эрс, Ле Бретон и Руссо, на каждого из которых выделялось по 5 ливров), но более низкому, чем ординарный тариф в Бастилии, составлявший 8 ливров в день.[158] Совокупность всех этих данных позволяет нам с уверенностью утверждать, что именно Эсташ Данже был и человеком в железной маске 1687 года, и человеком в черной бархатной маске 1698 года.

Слава Богу, можно сказать, загадка решена. Аргументация убедительна. Наконец-то раскрыто имя сего таинственного незнакомца! И все же жажда познания не утолена — кем же был этот Эсташ Данже? Был ли это псевдоним? Что столь важное сотворил он, чтобы заслужить такое длительное и трагическое тюремное заключение? Шутка ли сказать—тридцать четыре года, с 1669 по 1703 год! И к чему эти маски, одна железная, а другая из черного бархата? Чье лицо должны были они скрывать? Загадка хотя и решена, но все начинается сначала! Нам предстоит отправиться на поиски человека во мраке Истории…

Глава 5

ЭСТАШ ДАНЖЕ

В пятницу 19 июля 1669 года маркиз де Лувуа информировал мсье де Сен-Мара о скором прибытии в Пинероль нового заключенного, второго после Фуке, и о том, что для него должны быть созданы исключительно суровые условия содержания:

«Король приказал мне препроводить в Пинероль некоего Эсташа Данже, в отношении содержания которого исключительно важно обеспечить такую степень надежности, чтобы он не сумел каким бы то ни было образом, письменно или устно, что-либо сообщить о себе.

Я заранее извещаю вас об этом, чтобы вы смогли подготовить для него надежную камеру, такую, окна которой не выходили бы на людные места и которая имела бы двойные двери, чтобы стражники не могли ничего слышать из нее. Вам надлежит лично носить раз в день пищу этому негодяю и требовать от него, чтобы он под страхом смерти не смел раскрывать рта, кроме как для просьб о самом необходимом.

Я отдал распоряжение господину Пупару незамедлительно сделать все по вашему заказу, в частности, мебель, необходимую для жизни этого негодяя, помня о том, что это всего лишь слуга, поэтому без каких-либо излишеств; я велю возместить вам все расходы на мебель и питание для него».[159]

Сначала несколько замечаний по поводу этого текста. Пока что не выдвигается требование скрыть лицо заключенного под маской (он начнет носить маску лишь в 1687 году, да и то исключительно в присутствии посторонних людей), единственное, что требуется — замуровать в четырех стенах вместе с заключенным некий известный ему опасный секрет. Даже Сен-Map, хотя и доверенное лицо государственного секретаря, не имел права знать его. Ему дан был приказ никогда не вступать в разговоры с заключенным и не спрашивать его ни о чем, кроме потребностей повседневной жизни. Лувуа знал о преданности своего тюремщика. Он был уверен, что тот не ослушается. Удивительным в этом деле является то, что важный секрет был известен столь малозначительному лицу — простому слуге. Письмо не дает ни малейшей возможности понять, что такого сотворил этот человек, чтобы заслужить столь строгое заключение. Лувуа говорит о нем лишь, что это — «негодяй». Что это значит, кто этот человек? Отравитель, наемный убийца, вор, предатель, шпион? Оказался ли он замешан в политическую или придворную аферу, в скандал, связанный с нравами? Пока что нам ничего не известно. Имя будущего заключенного — Эсташ Данже — фигурирует в оригинале документа, полученного Сен-Маром и хранящегося ныне в Национальном архиве, в фонде королевских папок.

Арест Данже состоялся при не вполне выясненных обстоятельствах. Действительно, 19 июля таинственный слуга еще не был арестован. Он пользовался полной свободой передвижения, но, по всей вероятности, место его нахождения было уже хорошо известно и существовала уверенность, что можно будет быстро найти его. Процитированное письмо Сен-Мару не имело иной цели, кроме как заранее уведомить его о прибытии арестованного и о необходимости подготовить для него камеру, из которой не будет ничего слышно. Отметим, что подготовить простую камеру, а не комнату и не апартаменты, как для Фуке. Подготовка камеры с надежными запорами должна была занять определенное время, поэтому надлежало приступить к работам как можно раньше.

Арестовать Данже было поручено надежному человеку, Александру де Воруа, старшему сержанту города-крепости Дюнкерк, своего рода военному помощнику мэра, занимавшемуся вопросами интендантской службы в этом городе, выкупленном Францией у Англии в 1662 году. Воруа, ранее служивший старшим сержантом цитадели Мариенбурга, был назначен на ту же должность в Дюнкерке 20 декабря 1662 года.[160] При этом его жалованье выросло до 4200 ливров в год, что было существенной прибавкой.[161] Кроме того, Воруа был капитаном от инфантерии полка д'Эрбувиля, а прежде служил в полку Сен-Вайера. С 21 октября 1667 года он исполнял функции капитана сыскной полиции в округах Берг, Дюнкерк и Фюрн.[162]

В архиве семейства д'Эстрада была найдена лаконичная записка Лувуа, датированная тем же числом, что и письмо Сен-Мару, предназначенная графу Годфруа д'Эстрада, генерал-губернатору Дюнкерка и генерал-лейтенанту королевской армии{35}: «Мсье, поскольку господин де Воруа имеет дело, требующее его отсутствия, я убедительно прошу вас предоставить ему отпуск».[163]

Таким образом, губернатор д'Эстрада не был посвящен в это дело. Воруа должен был исполнять его не как официальное лицо, но в качестве частного агента государственного секретаря военных дел. С 1665 года он состоял с ним в переписке, и есть основания полагать, что являлся одной из его многочисленных креатур в провинции{36}.[164] Видимо, Лувуа встретил его во время своей инспекторской поездки по городам Франции, которую совершал с 18 мая по 4 июня 1669 года; 25 мая он, перед тем поприсутствовав на дефиле четырех тысяч солдат инфантерии в Лилле, прибыл в Дюнкерк, где проводил смотр полка Фюрстенберга. В последующие годы Воруа не раз доводилось исполнять секретные миссии{37}.

28 июля был выдан ордер, подписанный королем и контрассигнованный Мишелем Ле Тейе, отцом Лувуа, министром и государственным секретарем военных дел, коим предписывалось Воруа задержать известного ему человека и препроводить его в Пинероль{38}. Вот этот документ:

«Капитан де Воруа, будучи недовольным поведением поименованного… и желая обезопасить себя от этой личности, я пишу вам это письмо с тем, чтобы сразу по получении оного вы арестовали и лично препроводили его, соблюдая секретность, в цитадель Пинероля, где он должен содержаться под надзором капитана Сен-Мара, коему я написал прилагаемое здесь письмо, чтобы он беспрепятственно принял упомянутого заключенного и сторожил его. Затем вы возвратитесь и дадите отчет обо всем, что было сделано во исполнение данного приказа, который не имел иной цели…»[165] К этому ордеру на арест был приложен ордер на заключение виновного под стражу, который Воруа передал Сен-Мару:

«Капитан де Сен-Map, направляя в мою цитадель Пинероля в сопровождении капитана де Воруа, старшего сержанта моего города и цитадели Дюнкерка, поименованного… для содержания его там в заключении, я пишу вам это письмо, дабы сообщить вам, что, как только упомянутый капитан де Воруа прибудет в вышеозначенную цитадель Пинероля с поименованным арестантом, вы должны принять последнего из его рук и содержать под надежной охраной до получения нового распоряжения от меня, не позволяя заключенному общаться с кем бы то ни было, устно или письменно, а чтобы вы не испытывали ни малейших затруднений при исполнении моей воли, я приказываю маркизу де Пьенну, а в его отсутствие тому, кто командует вышеупомянутой цитаделью, предоставить вам всю необходимую для этого помощь и содействие, что бы вам ни потребовалось и о чем бы вы ни попросили…»[166]

Действительно, сохранилось датированное тем же днем письмо, предназначенное генерал-губернатору Пинероля маркизу де Пьенну, в котором сообщается о прибытии нового заключенного, «поименованного…», и дается распоряжение об оказании господам де Воруа и Сен-Мару всяческой помощи и содействия, «что бы им ни потребовалось».[167] Марсель Паньоль с присущей ему склонностью к мелодраме усмотрел в этой последней депеше приказ мобилизовать семьсот человек из гарнизона и даже акт унизительного подчинения генерал-губернатора Сен-Мару.[168] Это совершенно противоречит смыслу происходившего. Письмо маркизу де Пьенну представляло собой всего лишь охранную грамоту, позволявшую без труда попасть в закрытый город и цитадель. В черновых вариантах трех последних писем имя арестованного не указано и содержится лишь в оригиналах. Остается выяснить два вопроса: где и когда был арестован Данже?

Мы уже видели, что в связи с этим делом существуют две группы депеш: одна датирована пятницей 19-го и другая воскресеньем 28-го. Все происходившее тогда кажется довольно странным. Письмо от 19-го, адресованное получателю в Дюнкерке, было отправлено не сразу. Дело в том, что тогда курьеры бездействовали из-за обшей реорганизации почты. Вся эта суета, вызванная распоряжением Лувуа, генерального интенданта почты с 1668 года, имела широкий резонанс. Лувуа покинул Сен-Жермен вскоре после 19-го, очевидно, с целью урегулировать другие дела, и возвратился лишь 27-го или 28-го, перед тем как составить ордера на арест и подать их на подпись королю и на контрассигнацию своему отцу. Может быть, в этом временном промежутке он посетил Париж?

Так получилось, что эти письма, отправленные 28-го, прибыли в Дюнкерк 30 июля, одновременно с теми, которые были отправлены 19 июля. 31 июля граф д'Эстрада, получивший лаконичную записку, касающуюся его подчиненного, написал Лувуа длинное послание, в котором шла речь о делах его губернаторства, в частности, об испанских дезертирах, которых преследовали офицеры испанского короля на французской территории: «Я не знал, что испанцы погнались за своими дезертирами на землях нашего короля. Я сообщил об этом мсье де Воруа, который сказал мне, что около двух месяцев тому назад гонец донес ему, что два офицера из Ньивпорта привели двоих, которых обнаружили близ Фюрна. Господин де Воруа, который в связи с этим посетит вас, подтвердит вам…»

Воруа, вероятно, покинул Дюнкерк в тот же день или на следующий день. Куда он направился? Распоряжение о возмещении его расходов, обнаруженное Брюньоном в реестрах Кольбера (BnF), позволяет нам прояснить этот вопрос:

«Господину де Воруа, коменданту города и цитадели Дюнкерк, сумма в размере 3000 ливров, за то, что он был четвертым на пути от вышеупомянутого города Дюнкерка до города Кале, и пятым на пути от Кале до города Пинероля, при исполнении задания на службе у Его Величества.

Господину де Воруа аналогичная сумма в размере 3000 ливров за то, что он был четвертым на пути от Пинероля до города Дюнкерка при исполнении задания на службе у Его Величества».[169]

Этот текст позволяет понять, что Воруа отправился из Дюнкерка в сопровождении всего лишь трех солдат, служивших в цитадели, что он взял в Кале под свою ответственность человека, доставил его в Пинероль и возвратился в сопровождении тех же трех солдат. Лаконизм этой записи не представляет собой чего-то исключительного. Она совершенно типична для проведения полицейской операции в то время. В реестрах Королевской казны содержится множество распоряжений, отличающихся таким же лаконизмом формулировок, к которым прибегали в случаях более или менее секретных миссий: «…для дела, касающегося службы Его Величеству» или «…для исполнения задания короля, которое Его Величество не желал бы упоминать». Сумма в 3 тысячи ливров, предоставленная Воруа в одну сторону и столько же на обратный путь, представляла собой весьма значительное вознаграждение, выплачивавшееся за выполнение специальных миссий. Она с лихвой покрывала реальные, возникавшие в связи с этим затраты.

Следует отметить малочисленность эскорта — всего три человека. Из всех заключенных Пинероля Эсташ удостоился самого немногочисленного сопровождения. Фуке и Лозен имели право на сто мушкетеров каждый. Монах-якобинец был переведен из Бастилии в Брон в сопровождении лейтенанта Леграна и шести стрелков, а от Брона до Пинероля — в сопровождении десяти солдат и одного офицера роты мсье де Сен-Мара. Пятнадцать гвардейцев архиепископа Лионского эскортировали графа дю Брея. Маттиоли арестовывали Катина, два офицера и четверо солдат. Помимо секрета, которым он владел, Эсташ Данже не представлял собою ни малейшей угрозы. Его смиренное поведение в тюрьме и его хрупкое здоровье не дают оснований видеть в нем молодчика, способного напасть на своих провожатых или сбежать от них.

Поездка в южную крепость осуществлялась достаточно быстро. В свое время шевалье де Сен-Мартен, перевозивший на перекладных монаха-якобинца из Брона в Пинероль, получил распоряжение крепко привязывать его на ночь. Константен де Ранвиль также рассказывает о поездке заключенного, аббата Антуана Сореля, которого сопровождали в Бастилию четверо солдат. Цепь, запиравшаяся на замок и пропущенная под животом лошади, связывала его ноги. Ночью один солдат спал рядом с ним, цепью привязав себя к нему. Подобные мучения предстояло пережить и Эсташу, совершавшему через всю Францию путь в ад.

В среду 21 августа эскорт капитана де Воруа достиг наконец города Пинероля, над которым возвышались пять башен крепости во главе с мрачным донжоном. Он был принят Сен-Маром, который в тот же день направил отчет Лувуа: «Мсье де Воруа передал мне из рук в руки Эсташа д'Анже (так!). Я тут же поместил его в надежное место на время, пока не будет окончательно подготовлена для него специальная камера. При этом я в присутствии мсье де Воруа сказал ему, что если он заговорит со мной или с кем-нибудь еще о чем-либо помимо его потребностей, то я всажу свою шпагу в его живот. Я не премину в точности исполнить ваши распоряжения».[170]

Воруа, должно быть, не мешкал в пути. Выехав из Дюнкерка 31 июля или 1 августа, он в тот же день прибыл в Кале, расположенный в десяти лье от него, взял Эсташа Данже и на следующий день или через день отправился в Пинероль, до которого надо было добираться не менее двадцати дней. В то время донжон Пинероля еще не имел настоящих тюремных камер. Если возникала необходимость посадить под стражу кого-то из военных или гражданских, то Сен-Map использовал в этих целях одну из офицерских комнат, имевшую хорошие запоры. Новую тюремную камеру с двойными или тройными дверями, через которые не могли проникнуть крики ее обитателя, устроили, вероятно, в старой и нездоровой нижней башне. 10 сентября Лувуа дополнил свои инструкции:

«Вы можете дать своему новому заключенному молитвенник и, если он попросит, какую-либо иную книгу. Вы можете разрешить ему присутствовать по воскресеньям и праздникам на мессе, которую служат для мсье Фуке, но только не в одном помещении с ним и так, чтобы он не имел возможности ускользнуть или поговорить с кем-нибудь. Вы можете также позволить ему, если он пожелает, исповедоваться три-четыре раза в год, но не чаще, за исключением случаев, когда он тяжело и опасно заболеет.

Мне донесли, что вы будто бы говорили мсье де Ла Бретоньеру, что вам должны прислать заключенного, и я очень рад, что это оказалось неправдой».[171]

Это письмо показывает, что Данже не был человеком самого низкого общественного положения. Большинство слуг в то время не умели ни читать, ни писать. Что же касается нашего, то он был грамотным, и Лувуа, который знал это, равно как знал и его набожность, разрешил давать ему церковные книги. Мы узнаём также, что заключенный исповедовал католическую религию. Каждое воскресенье Данже покидал свою камеру, чтобы присутствовать на мессе, что само по себе уже означало существенное смягчение тюремного режима, который, как показывает первое письмо, сначала предполагался очень суровым: позволяя ему присутствовать на мессе, даже и в сопровождении охранников, рисковали тем, что он заговорит с кем-нибудь или выкрикнет что-нибудь по дороге или во время мессы. Следует полагать, что высказанная Сен-Маром угроза убить его заставила узника помалкивать.

Напряженность вокруг него несколько ослабла. Священником, проводившим богослужение для Фуке, был аббат Риньон, который венчал Сен-Мара и Марию Антуанетту Колло в церкви Сен-Морис. Часовня, освященная в честь святого Георгия, находилась в северо-западной башне. Фуке мог там слушать мессу, находясь на балконе, закрытом решеткой и шторами.[172]

Мсье де Ла Бретоньер, о котором идет речь в конце письма, был королевским наместником при губернаторе Пинероля. Несмотря на то что Лувуа сообщил новость только маркизу де Пьенну, генерал-губернатору, он не сомневался, что она стала известна и его помощнику. Во всяком случае, письмо доказывает, что он был в курсе слухов, циркулировавших в цитадели, и что у него был информатор, которого Сен-Map не знал.

В начале сентября заключенный, прибывший из Кале, заболел и, похоже, довольно серьезно. Сен-Map, памятуя о драконовских предписаниях относительно безопасности, сделал запрос, можно ли позволить врачу осмотреть больного. Министр ответил ему, что нет каких-либо препятствий для лечения больных и для этого не нужны специальные распоряжения.[173]

Проходили месяцы. В марте следующего года Лувуа донесли, что с Данже разговаривали (по всей видимости, во время мессы). В донжоне уже несколько месяцев находился еще один заключенный, посаженный за попытку установить контакт с Николя Фуке, чтобы, как полагали, подготовить его побег. Злоумышленника звали Андре Марме де Валькруассан. Этот провансальский дворянин, бывший капитан полка Мазарини, верный друг свергнутого министра, осенью 1669 года прибыл вместе с Ла Форе, камердинером Фуке, и начал затевать заговор в роте вольных стрелков. Ла Форе сумел благодаря толстому кошельку внедриться в ее состав. Валькруассан же выдавал себя за слугу по имени Онест. Был установлен контакт с Фуке, которому удалось поговорить через окно со стражниками и передать им сообщение, нацарапанное на тарелке. Однако офицер роты вольных стрелков поднял тревогу.

Воспользовавшись суматохой, Ла Форе и Валькруассан сумели ускользнуть и добраться до Турина. Однако герцог Савойский Карл Эммануил II, который не мог ни в чем отказать своему царственному кузену, приказал арестовать их и выдать французам. Сен-Map, почувствовавший себя одураченным, был в ярости. Король уполномочил его вынести показательный приговор, и дважды повторять ему не было надобности. Сен-Map созвал военный совет и приговорил пятерых из числа своих подчиненных к повешению. Эта участь постигла и несчастного Ла Форе. Двое слуг Фуке, знавших о заговоре, были лишены своего жалованья. Признанный наиболее виновным из них, Шампань, несколько месяцев содержался в строгом заключении. Что касается Валькруассана, то он был посажен под арест до тех пор, пока Суверенный совет Пинероля не решит дальнейшую его судьбу. К сожалению, документы этого дела утрачены. Известно лишь, что его на пять лет отправили на галеры в Марсель, однако мадам де Севинье удалось смягчить суровость этого приговора, найдя заступничество у своего зятя, графа де Гриньяна, генерал-губернатора Прованса{39}. Неизвестно, когда произошел инцидент с Эсташем Данже — до или после провала отважной попытки Валькруассана. Получив донесение от своего тайного информатора, Лувуа тут же сделал выговор Сен-Мару:

«Мне донесли, что господин Онест или один из слуг Фуке разговаривал с заключенным, который доставлен к вам комендантом Дюнкерка, в частности, спросив его, не будет ли нежелательных последствий от этого разговора, но тот лишь потребовал в ответ, чтобы его оставили в покое: он, видимо, подумал, что его спрашивает кто-то из ваших людей с целью проверить, не проболтается ли он, так что вы сами можете судить, насколько недостаточны принятые вами меры с целью недопущения его общения с кем бы то ни было. Поскольку Его Величество придает большое значение тому, чтобы никто не имел возможности общаться с этим заключенным, вы должны самым тщательным образом следить за тем, чтобы заключенный не мог вступать в разговор с кем бы то ни было как внутри цитадели, так и вне ее, получать или передавать какие-либо сведения».[174]

Сен-Map опроверг эту информацию, с жаром утверждая, что он самым тщательным образом исполнял указания министра. Этот инцидент не послужил поводом к тому, чтобы тюремщик раскрыл тайны человека из башни. Раз в день он по-прежнему отправлялся в его камеру, лично отпирал ее, предварительно удалив стражников, подавал заключенному еду, которая не отличалась особым обилием, тщательно осматривал его камеру, дабы обнаружить малейшее нарушение, а затем, спросив у заключенного, не нуждается ли он в чем-нибудь, вновь замыкал мрачные запоры. Рутина, неумолимая рутина!

Понятно, что в своей корреспонденции Сен-Map проявлял сдержанность в отношении секретного заключенного, поскольку у него не было оснований быть недовольным им. У Фуке случались моменты отчаяния. Лозен был очень своевольным, непослушным, хитрым заключенным, углядеть за которым не представлялось возможности. Напротив, Эсташ ничего не говорил, никогда не выражал недовольство, смиренно неся крест своей судьбы. Замурованный в камере, в которую едва проникал дневной свет, он влачил скорбное молчаливое существование. В крайнем благочестии он поддерживал себя молитвой и чтением религиозных книг. Отказавшись от всякой земной надежды, он знал, что никогда не выйдет из этого ада. Царство его было не от мира сего. Если бы не его частые недомогания, причиной которых была сама эта мрачная камера, зимой покрывавшаяся инеем, а летом превращавшаяся в раскаленную душегубку, никто никогда не услышал бы слова от этого несчастного затворника. Несомненно, мягкость его характера в сочетании с религиозным рвением позволила ему благополучно перенести страшные испытания тридцатичетырехлетнего заключения, не впав в безумие, подобно большинству узников Пинероля.

Отнюдь не пользуясь условиями содержания, какие предусматривались для членов королевского дома, Данже с самого начала своего заключения обеспечивался по той же норме, что и слуги Фуке, из расчета 50 ливров в месяц, 600 ливров в год, тогда как для своего бывшего министра финансов Людовик XIV выделял в десять раз больше, не считая прочих расходов, покрывавшихся отдельно (одежда, обслуживание и т. п.). Разумеется, суммы, отводившиеся на содержание Данже, со временем возрастали, но все равно оставались достаточно скромными и в большей мере служили средством поощрения тюремщика. Однажды, в апреле 1670 года, Лувуа даже сурово отчитал Сен-Мара за то, что тот представил слишком высокий счет: «Я получил с вашим письмом от 20-го числа сего месяца счет расходов на вашего второго заключенного (Данже. — Ж.-К. П.), двоих слуг Фуке и господина Валькруассана. Этот счет настолько высок, что я не осмелился сказать о нем королю, ибо то, что считается приемлемым для Бастилии, недопустимо для Пинероля. Я возвращаю вам его, чтобы вы прислали мне новый счет, более приемлемый для людей подобного сорта…»[175] 31 октября того же года он писал: «Поскольку ваш второй заключенный [Данже] и слуги мсье Фуке не нуждаются в зимней одежде, вам вообще не следовало бы говорить о ней, что же касается мсье Фуке, то вы можете одевать его, как он потребует»[176].

9 июля 1670 года Лувуа известил мсье де Луайоте, военного комиссара Пинероля, о своем намерении прибыть туда на два или три дня. Ночью в субботу 3 августа 1670 года он покинул двор в сопровождении своего верного служаки мсье де Налло и инженера Вобана, который взял себе псевдоним мсье де Ла Бросс. Государственный секретарь до самого Пинероля путешествовал инкогнито, требуя, чтобы на почтовых станциях ему не оказывались обычные почести. Когда при дворе узнали, что Лувуа отправился в Пьемонт, все были удивлены. Задавались вопросом, почему он предпринял путешествие по такой страшной жаре. Если это была обычная инспекция фортификационных сооружений, как утверждалось, то почему не послали одного Вобана?[177] Историки высказали множество гипотез по поводу этого путешествия, однако так и не нашли удовлетворительного объяснения.

В четверг 8 августа Лувуа прибыл в Пинероль и остановился у старинного друга своего отца, Джованни Доменико Фалькомбелло, графа Альбаретто, а 10-го отправился в Турин, попутно нанеся краткий визит в Салуццо, дабы засвидетельствовать свое почтение герцогу и герцогине Савойским. Несомненно, в Пинероле он встретился с Сен-Маром и проинспектировал донжон. Посетил ли он заключенных, в частности Фуке? Видел ли он Эсташа Данже? Вполне возможно. Вид того, как всемогущий министр входит в камеры заключенных, способен поразить воображение. Много позже эхо этого визита донеслось до Вольтера, который, правда, связал его с пребыванием Железной маски на Леренских островах.

Не готовился ли побег? Во всяком случае, Лувуа полностью заменил гарнизон цитадели и частично сменил начальствующий состав, в частности губернатора города мсье де Ла Бретоньера. Спустя некоторое время после своего возвращения в Париж, 26 августа, он написал Луайоте, военному комиссару Пинероля, преемнику Пупара, следующую записку: «Множество дел, кои были у меня после возвращения из Пинероля, помешали мне дать отчет королю обо всем, что я видел, поэтому я и не сообщил вам ничего по поводу россказней, которые вы передали мне»{40}.[178] На какие россказни намекал Лувуа? Видимо, мы никогда не узнаем этого.

12 декабря 1671 года, когда старинный город Пинероль, зажатый в своих крепостных стенах, уже оделся в зимний наряд, к нему подкатила карета в окружении отряда мушкетеров в синих куртках и с золотым крестом на широких красных плащах: это был д'Артаньян с мушкетерами своей роты, которые сопровождали нового заключенного, Антонена Номпара де Гомона, графа де Лозена. Повсюду шла молва об этом блистательном гасконце, капитане королевской лейб-гвардии, жадном до почестей, наделенном страшным самомнением; громкими историями о его ошеломляющих похождениях полнился двор Короля-Солнца. Все недоумевали, пытаясь дознаться до причины, по которой он впал в немилость у государя. Этой причиной не могло быть, как зачастую утверждают, его тайное бракосочетание с кузиной короля, вопреки высочайшему запрету — я уже говорил, что он так и не женился на ней, даже после своего освобождения. Скорее всего, его погубили бурные отношения с маркизой де Монтеспан, которая тогда находилась в зените своего могущества. Наделенные вулканическим темпераментом, они, как говорили, страстно влюбились друг в друга. Когда осенью 1671 года герцог де Ла Фёйяд подал прошение об отставке с должности командира полка французской гвардии, одной из наиболее престижных военных должностей, Лозен решил, что при поддержке мадам сумеет заполучить для себя это место. Она пообещала, что сделает для него все возможное, однако гасконца терзали сомнения, и он, найдя сообщницу в лице одной из горничных, проник в апартаменты герцогини де Монтеспан и спрятался под кроватью фаворитки, ожидая прибытия Людовика XIV. Из своего укрытия он слышал все, что говорилось на его счет, и услышанным остался недоволен. Выбравшись, наконец, из столь малопочтенного места на волю, он, чувствуя себя возмутительным образом обманутым и потому кипя от ярости, устроил сцену прекрасной обольстительнице, слово в слово повторив ей разговор, состоявшийся в таком интимном месте, и понося ее последними словами. Затем последовало шумное объяснение с Людовиком XIV, который дал Лозену пять дней на то, чтобы принести свои извинения оскорбленной даме. Однако тот и не подумал извиняться, поэтому спустя несколько дней был арестован. Однако не было ли еще иной причины, помимо рассказанной истории, приключившейся с этим дерзким и разнузданным гасконцем? Американский историк Пол Соннино, автор весьма примечательного исследования о причинах войны с Голландией, полагал, что Лозен усугубил свое дерзкое поведение предательством, вступив в контакт с голландцами, дабы предупредить их о воинственных намерениях Людовика XIV.[179]

Во всяком случае, инструкции, полученные Сен-Маром относительно Лозена, были исключительно суровыми. Правда, было принято во внимание его высокое положение: ему предоставили двухкомнатные апартаменты, расположенные этажом ниже тех, что занимал Фуке, и слугу, однако при этом было велено следить за ним, не спуская глаз и не позволяя ему выходить или передавать письма.

Прибытие столь высокопоставленного арестанта создало для тюремщика дополнительные проблемы, поскольку надо было найти прислугу. Не так-то просто было сыскать бедолагу, который согласился бы запереть себя вместе с ним. Лозен же не знал, что еще придумать, чтобы вывести из себя своих надзирателей: он грозил покончить с собой, разжигал костер на полу комнаты и, дабы удостовериться, не шпион ли перед ним, хватал за бороду монаха-капуцина, пришедшего исповедовать его. Короче говоря, он поминутно устраивал адский бедлам. Для Сен-Мара, никогда не видевшего ничего подобного, жизнь превратилась в сплошной кошмар!

Сен-Map охотно дал бы Лозену второго слугу, опасаясь, как бы первый, изрядно измотанный всем происходящим, не слег. Однако он не мог найти желающего, поскольку никто не хотел «даже за миллион» садиться в тюрьму без надежды на освобождение.[180] Тогда-то и пришла ему в голову мысль отдать в услужение вновь прибывшему важному арестанту тихого Эсташа Данже, смиренного затворника, образцового заключенного, который, как ему говорили, был когда-то слугой:

«Так трудно найти здесь слугу, который согласился бы запереть себя с моими заключенными, — писал он Лувуа 20 февраля 1672 года, — что я осмелился бы обратиться к вам с предложением. Находящийся в башне заключенный, которого вы прислали мне с комендантом Дюнкерка, как мне кажется, был бы хорошим слугой. Я не думаю, что он сообщит мсье де Лозену, откуда он прибыл, после того, как я запретил ему говорить это. Я уверен, что он не станет передавать ему новостей и не захочет, в отличие от других, уйти из жизни… Я бы не желал ничего иного, кроме как получить от вас ответ относительно человека, находящегося в башне».[181]

Предложение Сен-Мара, с его точки зрения, отнюдь не было удивительно. Фуке, Лозен и Данже представляли собой маленькое сообщество обреченных на пожизненное заключение. Он даже уточнил, что двое слуг Фуке должны получить освобождение «разве что через смерть».[182] Не лучше ли будет организовать службу в соответствии с компетенцией каждого? Не следует ли надлежащим образом одеть этого профессионального слугу и в последний раз дать ему все необходимые наставления? Покинув свою камеру, в которой он был обречен на одиночество и молчание, он должен почувствовать, что его участь переменилась к лучшему. К сожалению, ответ Лувуа на письмо Сен-Мара утрачен, известно лишь, что последовал категорический отказ. Подобного рода предложение шло вразрез с предшествующими предписаниями относительно строгой изоляции.

8 сентября 1674 года Шампань, слуга Фуке, умер на руках своего хозяина. В распоряжении бывшего королевского министра остался лишь один слуга, Ла Ривьер, который часто болел. Что делать? В Пинероле невозможно было найти нового слугу. Решением проблемы могла быть доставка слуги из Парижа, однако Лувуа возражал и против этого, полагая, что, как говорил он, «вполне может статься, что его заранее подкупят». И тогда Сен-Map вторично предложил использовать Данже. Может быть, то, что оказалось неприемлемым для Лозена, сгодится для Фуке? Мы имеем в своем распоряжении ответ министра, датированный 30 января 1675 года: «Его Величество одобряет ваше предложение дать мсье Фуке в качестве слуги заключенного, которого доставил вам господин де Воруа, однако ни при каких обстоятельствах вы не должны допускать его встречи с мсье де Лозеном, впрочем, как и вообще ни с кем кроме мсье Фуке».[183]

Теперь мы вообще ничего не понимаем! Человека арестовали при таинственных обстоятельствах, с соблюдением всех мыслимых мер предосторожности препроводили в Пинероль, где никто, кроме господина де Сен-Мара, не должен был знать о его существовании, устроили для него камеру с такими дверями, через которые даже стража не могла услышать что-либо, пригрозили ему смертью, если он осмелится говорить о чем-нибудь другом, кроме собственных материальных потребностей, в часовне принимались меры предосторожности, чтобы он во время мессы не мог видеть бывшего министра финансов — и вдруг теперь он должен покинуть свою строго изолированную от внешнего мира камеру и жить в комнате, примыкающей к апартаментам Фуке, в обществе с другим слугой! Это письмо противоречит всем предшествующим предписаниям. Может быть, секрет Данже частично утратил свою актуальность? Лувуа уточняет, что то, что приемлемо для Фуке, недопустимо ни для Лозена, ни для кого бы то ни было из других заключенных. По какой причине? Не потому ли, что, как были уверены, Фуке, приговоренный к пожизненному заключению, ничего не сможет рассказать, тогда как Лозен, известный своим опасным умонастроением, в один прекрасный день получит надежду на освобождение? А может быть, потому, что Фуке уже знал Данже или его секрет? Эта история со слугой до того занимала министра, что он собственной рукой сделал к письму, написанному каллиграфическим почерком секретаря, следующую приписку: «Таким образом, вы можете дать упомянутого заключенного в услужение мсье Фуке, если его собственный слуга не сможет исполнять свои обязанности, но никому другому».[184] Уточнение, ограничивающее значение полученного разрешения. Спустя пять недель Лувуа возвращается к этому вопросу, который, казалось, уже был решен. «Если вы сможете найти слугу, пригодного для услужения мсье де Лозену, — пишет он Сен-Мару 11 марта, — вы можете дать его ему, однако ни в коем случае вы не должны предоставлять ему в качестве слуги заключенного, которого доставил вам господин де Воруа и который в случае необходимости может прислуживать только господину Фуке, как я уже сообщал вам».[185]

Мы не знаем, когда именно Данже был переведен из своей камеры в апартаменты Фуке. Вполне вероятно, что это произошло в ближайшие после получения процитированного выше письма дни или недели, поскольку Ла Ривьер пребывал отнюдь не в лучшем здравии. Для самого Эсташа это явилось, несомненно, переменой к лучшему. Он вышел из мрака забвения, который, казалось, навсегда поглотил его.

Тем временем Людовик XIV решил улучшить положение Фуке и Лозена. 1 ноября 1677 года Лувуа разрешил им через день и порознь прогуливаться внутри крепостных стен по два часа. Во время этих прогулок им разрешалось разговаривать и развлекаться с офицерами цитадели. Король уже не испытывал прежнего недоброжелательства по отношению к Фуке. Что касается Лозена, то и ему решили облегчить условия тюремного заключения, поскольку государь с мадам де Монтеспан очень хотели заполучить для герцога дю Мэн, родившегося в 1670 году, обширные владения королевской кузины. Эти меры распространились и на слуг, которым с 27 ноября по распоряжению Лувуа разрешалось сопровождать на прогулках своих хозяев.[186] Разумеется, Фуке и его слугам запрещалось выходить за узкие пределы крепостной стены, разумеется, Сен-Мару приказано было лично, во главе вооруженного эскорта, сопровождать заключенных, однако в жизни Эсташа произошла важная перемена. Министр доверил тюремщику самостоятельно определять характер этих прогулок.[187]

Этот режим сохранялся более года, пока не воспоследовали новые меры по его либерализации. 23 декабря 1678 года Лувуа направил Сен-Мару следующую любопытную депешу: «Посылаю вам мое письмо для мсье Фуке, которое, как было угодно королю, вы должны передать адресату в запечатанном виде, в каком и получите его; отныне вы должны будете доставлять в комнату Фуке чернила, бумагу, печатку и испанский воск, чтобы он мог по собственному усмотрению писать письма, которые вы будете пересылать мне в запечатанном виде. Поскольку (зачеркнуты слова: я, возможно, напишу еще ему касательно данного вопроса…) королю угодно было, чтобы он впредь писал мне, как только пожелает, вы должны давать ему столько бумаги, чернил и испанского воска, сколько он потребует. Вы должны оставить ему печать, которой он воспользуется, чтобы написать мне в первый раз. Всегда, когда он будет давать вам письма, запечатанные или открытые, предназначенные для меня, вы должны будете пересылать их мне в том виде, в каком он передаст их вам». Перед подписью Лувуа добавил своей рукой: «Таково намерение короля».[188]

Что еще за новая тайна? К счастью, до наших дней сохранилось секретное письмо, адресованное Фуке и датированное тем же числом, содержание которого Сен-Мар, должно быть, не знал: «Мсье, с большим удовольствием исполняю распоряжение, полученное мною от короля, и сообщаю вам, что Его Величеству угодно в самое ближайшее время существенно облегчить условия вашего тюремного содержания, однако, поскольку он хотел бы сначала узнать, не рассказывал ли упомянутый Эсташ, которого вам дали в услужение, другому вашему слуге о том, для него он употреблялся до того, как попасть в Пинероль, Его Величество велел мне спросить об этом у вас и сообщить вам, что он ожидает, что вы без малейшего колебания передадите мне всю правду, касающуюся вышесказанного, с тем, чтобы он мог принять меры, какие сочтет необходимыми, в отношении упомянутого Эсташа в зависимости от того, что тот рассказал своему товарищу о собственном прошлом. Его Величество надеется, что вы частным образом ответите на это письмо, не уведомляя о его содержании мсье де Сен-Мара, которому я передал, что королю угодно, чтобы вам давали столько бумаги и чернил, сколько вы пожелаете, чтобы иметь полную возможность частным образом писать мне все, что вы сочтете нужным; прошу вас передавать ему все ваши письма в запечатанном виде, для чего вы можете оставить при себе печать, которую я велел передать вам. Искренне разделяю с вами радость, которую должно доставить вам сообщение, содержащееся в начале письма…»[189]

Странная процедура, диковинная скрытность! Из процитированного письма следует, что оказанная милость предполагает со стороны заключенного лояльное сотрудничество. Министр желает знать, не говорил ли «упомянутый Эсташ» чего-либо «о том, для чего он употреблялся» прежде. Деликатным образом он допытывается, не сообщал ли ему заключенный частным образом что-либо о своем деле? Во всяком случае, самому Фуке, который и без того являлся обладателем многих государственных тайн, Лувуа доверяет, однако у него вызывает беспокойство другой слуга, Ла Ривьер. Знает ли он что-нибудь? В XVII веке не любили маленьких людей, знавших слишком много! Считалось, что они более болтливы и неразумны, чем люди, занимающие высокое положение в обществе. Честность и порядочность, как полагали, дает происхождение. Лувуа обращается к Фуке как к равному: он просит его ответить со всей откровенностью, сколько и чего успел рассказать Данже. Бывшему министру Фуке можно говорить все и причем так, чтобы не знал Сен-Мар. Это, может быть, и есть самое удивительное в данном деле: создается впечатление, что нынешний королевский министр и министр бывший, ныне заключенный, действуют заодно.

Следует обратить внимание на выражение «о том, для чего он употреблялся» применительно к делу, которое привело Данже в тюрьму. Не означают ли эти слова, что некто использовал слугу для исполнения какого-то важного дела, которое должно было остаться в тайне и о котором не должны знать Лозен и Сен-Map, но которое могло быть известно Фуке или уже известно ему? Напомню, что в своем первом письме Лувуа употребил вместо имени Данже определение «негодяй». В связи с этим возможны два варианта: или сама миссия обесчестила того, кто ее исполнил, или же Данже стал негодяем, злоупотребив доверием своего хозяина, предав его или разгласив его тайну. Бернар Кэр, изучавший черновик этого письма, обнаружил, что Лувуа сначала вместо перифразы «то, для чего он употреблялся» написал «то, что он видел», но затем зачеркнул эти слова, слишком точные или слишком разоблачительные. Таким образом, речь идет о каком-то секрете, не подлежащем разглашению. Данже видел нечто такое, чего он не должен был видеть, возможно, документы, о которых он, по всей вероятности, начал говорить…

Ответ Фуке, датированный 6 января 1679 года, отсутствует. Большинство писем, отправленных в Пинероль, было обнаружено в бумагах Сен-Мара, тогда как министерское досье, содержащее в себе письма, адресованные Лувуа, грешит досадной неполнотой. Может быть, некоторые документы были специально уничтожены? Зато я несколько лет тому назад нашел второе письмо Лувуа, адресованное Фуке и датированное 20 января, ответ на пропавшее письмо от 6-го числа того месяца:

«Я получил письмо, которое вы не сочли за труд написать мне 6-го числа сего месяца. От Сен-Мара вы узнаете, что королю было угодно облегчить условия вашего нынешнего тюремного заключения. Я отнюдь не сомневаюсь, что ваше примерное поведение и ваша пунктуальность послужили причиной для принятия Его Величеством подобного решения… Господин де Сен-Map сообщит вам, что вы можете писать мадам Фуке и прочим членам вашей семьи столь часто, как вы того пожелаете. Он имеет распоряжение пересылать мне все ваши письма, и я уверяю вас, что приложу особую заботу, дабы эти письма, которые вы пришлете мне открытыми, дошли до тех, кому вы хотели бы сообщить свои новости. Упомянутый господин де Сен-Map сообщит вам также о мерах предосторожности, которые, как угодно королю, должны быть приняты, дабы не позволить Эсташу Данже общаться с кем бы то ни было, кроме вас. Его Величество надеется, что вы приложите все усилия, ибо вам известно, как важно, чтобы никто не узнал того, что знает он».[190]

Это письмо важно во многих отношениях. Оно подтверждает, что министр вновь проявил интерес к упомянутому Эсташу. Скрывать следовало отнюдь не его самого, а то, «что знает он». Письмо проясняет тот факт, что Эсташ имел несчастье узнать секрет, по всей вероятности, большой важности, секрет, о котором Фуке изначально знал или узнал впоследствии. Наконец, письмо позволяет предположить, что бывший министр финансов заверил Лувуа, что Эсташ не выдаст известную ему тайну своему товарищу Ла Ривьеру.

В тот же день мсье де Сен-Мару была направлена памятная записка, содержавшая новые инструкции, еще более смягчавшие тюремный режим Фуке и Лозена. Бывший министр получил право принимать у себя в тюрьме посетителей, прогуливаться по всей цитадели и, что важно отметить, навещать своего товарища по заключению, обитавшего этажом ниже, — беспокойного графа де Лозена. Оба они могли теперь свободно вести переписку со своими семьями и друзьями, соблюдая единственное условие — направлять свои письма Лувуа. Они могли по собственному выбору получать книги и газеты. Правда, во время их прогулок соблюдались некоторые меры предосторожности: в частности, присутствие офицера и нескольких солдат эскорта вместе с Сен-Маром для Фуке и двух офицеров и шести вооруженных солдат для Лозена, ибо «Его Величество убежден, что он более способен, нежели мсье Фуке, замыслить побег». Наконец, во избежание прямых контактов между Данже и Лозеном памятная записка содержала специальный параграф, касавшийся заключенного из Кале: