Помоги проекту - поделись книгой:
«Дорога заняла двенадцать дней, — писал 3 мая Сен-Мар своему шефу Лувуа, — поскольку мой заключенный был болен, ему не хватало воздуха. Я могу заверить вас, монсеньор, что никто не видел его, хотя тщательность, с какой его охраняли, у многих вызывала желание узнать, кто бы мог быть этот мой заключенный… Кровать и все имущество моего заключенного были в столь ветхом состоянии, что не имело смысла везти их, поэтому пришлось продать их за 13 экю… За купленный в Турине портшез и носильщикам, доставившим в этом портшезе заключенного, были заплачены мною 203 ливра».[80]
22 мая Лувуа подтвердил получение этого письма: «Относительно наличных денег на строительство нового здания на острове Святой Маргариты я сделал соответствующее распоряжение, и вам стоит лишь обратиться к господину интенданту, который произведет выплату. Итак, ничто не препятствует вам приступить к исполнению своих обязанностей. Вы можете купить все необходимое для своего заключенного, и присланный мне счет будет оплачен. Вы найдете приложенное к письму распоряжение о возмещении вам издержек в размере 203 ливров, суммы, которую вы потратили на доставку своего заключенного из крепости Эгзиль на остров Святой Маргариты».[81]
Как видим, расходы на заключенного всегда ограничивались самым необходимым. От продажи его имущества в Эгзиле, которое, вероятно, было доставлено туда из Пинероля, было выручено всего 13 экю, или 39 ливров. Разумеется, за 13 экю невозможно было приобрести хорошую мебель и роскошный гардероб, как у Фуке и Лозена. Зато не поскупились на строительство новой тюрьмы. Сен-Мар отлично понимал, что хорошая тюрьма работает на имидж тюремщика! Строительные работы в Королевском форте продолжались до конца 1687 года и обошлись в кругленькую сумму — 1900 ливров.[82]
В то время как прибывший из Эгзиля заключенный довольствовался одиночной камерой шевалье де Тезю, тот вновь обрел прежнюю полусвободу, которой пользовался до своей дерзкой выходки в отношении интенданта Морана. На День Всех Святых 1693 года он сумел улизнуть от своих надзирателей.[83] Тезю был не единственным «заключенным по воле семьи», находившимся на острове на попечении Сен-Мара. В мае 1688 года к нему прислали некоего Сен-Андре де Вильнёв, гардемарина, а затем, в феврале 1694 года, некоего Жана Филиппа де Лангедок, шевалье де Вильнёв. Более опасным был Ги д'Этанс по прозванию Монбейяр, гардемарин и «профессиональный негодяй». Он прибыл в мае 1695 года и бежал в конце 1696 года, убив ударом шпаги в живот одного из солдат. Все эти шалопаи были отправлены в заключение своими семьями. Местом их обитания была простая камера в форте.
Однако вернемся к заключенному из Эгзиля, единственному, кто в данный момент интересует нас. Режим его содержания не шел ни в какое сравнение с тем, каким пользовались вышеупомянутые преступники. В начале нового, 1688 года Сен-Мар с воодушевлением докладывал Лувуа об исключительных качествах вновь построенной тюрьмы: «Считаю честью для себя, монсеньор, доложить вам, что я поместил своего узника, который, как обычно, недомогает, в одну из двух новых камер, построенных по вашему распоряжению. Они большие, красивые и светлые. Полагаю, что во всей Европе нет более надежных камер, ибо никакая новость не может проникнуть туда; подобной камеры я не имел, когда под моим надзором находился господин Фуке. При условии минимальных мер предосторожности можно даже разрешать заключенным прогуливаться по острову, не опасаясь, что они совершат побег или же получат или передадут какие-либо сведения. Я позволил себе, монсеньор, обратить ваше внимание на достоинства этой новой тюрьмы с тем, чтобы вы знали, что есть место, куда можно совершенно надежно поместить заключенных…»[84]
Сразу же уточним, что ни один из заключенных Сен-Мара никогда не пользовался свободой прогуливаться по острову, как это практиковалось позднее, в XVIII веке. Только те, кто оказался в заключении по воле своей семьи, могли гулять внутри крепостных стен при условии возвращения к вечеру в свою камеру. Что касается новой тюрьмы, то она представляла собой две большие камеры площадью тридцать квадратных метров. Недавно они были реставрированы по решению города Канн, равно как и четыре другие камеры, построенные позднее. В них было достаточно места для заключенных, однако вопреки энтузиазму Сен-Мара едва ли можно сказать, что они «красивые и светлые». Согласно более позднему свидетельству, относящемуся ко времени, когда эти помещения были заняты женщинами большой семьи Абд-эль-Кадера, подобного рода камеры быстро превращались в смрадные казематы, в которых не хватало воздуха и света, зато всегда стояла вонь по причине нахождения в самой комнате отхожего места.[85]
16 июля 1691 года в Версале скоропостижно скончался в возрасте пятидесяти лет маркиз де Лувуа, которого хватил апоплексический удар. Король, уставший от его авторитарного, жестокого и гневливого характера, вздохнул с облегчением. Третий сын покойного, Луи Франсуа Мари, маркиз де Барбезьё, в возрасте двадцати трех лет унаследовал его должность государственного секретаря военных дел. Сен-Мар, как только получил это известие, тут же, в письме от 26 июля, не преминул засвидетельствовать свое почтение новому шефу, попросив при этом дать ему указания. Государственный секретарь ответил ему 13 августа короткой запиской: «Ваше письмо от 26-го числа прошлого месяца мною получено. Поскольку вы желаете получить от меня указания относительно заключенного, который находится у вас под стражей в течение двадцати лет, я прошу вас принимать те же меры предосторожности, которые принимались вами, когда вы писали мсье де Лувуа».[86]
Это письмо, довольно сухое, отнюдь не изобилующее деталями и подробными рекомендациями, лишь отсылающее к тому, что делалось обычно, тем не менее, несмотря на свой лаконизм, очень важно. Действительно, впервые мы имеем указание на продолжительность заключения узника из Эгзиля: «заключенный, который находится у вас под стражей в течение двадцати лет»! Это дает нам возможность поставить точку в истории наших шести заключенных. Напомним, что четверо из них остались в Пинероле: Маттиоли, Руссо, Дюбрей и монах-якобинец. Один из них, Дюбрей, как мы знаем, в 1684 году был освобожден. Во всяком случае, письмо де Барбезьё не касается их. Монах, попавший в тюрьму в 1674 году, в течение семи лет находился под стражей у Сен-Мара, а Дюбрей, прибывший в 1676 году, — пять лет. Что же до Маттиоли и Руссо, то они находились под надзором у Сен-Мара только два года, с мая 1679-го по сентябрь 1681 года. Заключенный, о котором здесь идет речь, — Ла Ривьер или Эсташ Данже.
Ла Ривьер, старый слуга Сен-Мара, поступил в услужение к Фуке в 1665 году, однако он может рассматриваться как заключенный только с апреля 1680 года, когда, после смерти Фуке, Лувуа распорядился посадить его в камеру. Следовательно, в 1691 году насчитывалось лишь одиннадцать лет его заточения. Определение де Барбезьё к нему не применимо. Напротив, оно подходит к Эсташу, оказавшемуся в заключении в Пинероле в августе 1669 года и к тому времени просидевшему уже двадцать два года. «Двадцать лет» — приблизительное, округленное число, которое употреблено, чтобы указать на известного человека. Возможно, это число фигурировало в письме Сен-Мара от 26 июля. Оно вносит ясность в наше исследование: заключенный, страдавший водянкой и умерший в Эгзиле в начале 1687 года, — Ла Ривьер, а человек, которого доставили на остров Святой Маргариты в портшезе, закрытом провощенной материей, по плохим альпийским дорогам, — Эсташ…
Одной из наиболее крупных ошибок, допущенных в правление Людовика XIV, как известно, была отмена Нантского эдикта 1598 года эдиктом Фонтенбло от 17 октября 1685 года. Одним росчерком пера король упразднил публичное существование протестантизма во Франции. Это повлекло за собой полный запрет на протестантское богослужение, даже в частных домах. Три четверти протестантов предпочли покинуть Францию, переселившись в Англию, Голландию, Бранденбург и другие германские государства. Очень немногие из них, люди мужественные, готовые подвергнуться мучениям, решились возвратиться. Тех, кого уличали в отправлении своего культа, в проведении тайных собраний, своего рода «тайной вечери», незамедлительно отправляли в Бастилию, Венсенн или провинциальные крепости. Так на острове Святой Маргариты оказались шесть протестантских пасторов.
Первый из них, Поль Кардель, прибыл 10 мая 1689 года. Вероятно, его поместили в камеру внутри форта, которую Сен-Мар держал наготове на случай появления какого-нибудь «важного заключенного», который бы придал блеска ему как тюремщику. Второго пастора звали Пьер де Сальв по прозванию Вальсек. Его Сен-Мар принял 7 апреля 1690 года. Мест для размещения арестантов не хватало. Поскольку нельзя было поместить двоих священников в одну камеру, второго отправили в хижину шевалье де Тезю, на время, пока не будут построены четыре дополнительные камеры.[87] Они были в порядке продолжения крепости сооружены на скалистом выступе, возвышающемся над морем. На окнах установили тройные решетки. На вид эти камеры не казались столь же надежными, как первые две, и строились, возможно, из менее прочного материала, судя по тому, что в XVIII веке их обитателям удалось прорыть ход в разделительной стене{22}. Заключенные могли также общаться друг с другом, перекликаясь через окна. Лишь после 1720 года, по требованию лейтенанта роты вольных стрелков, находившейся на острове, Луи де Формануара, племянника Сен-Мара, оставшегося служить в крепости, тюремные камеры были разделены и поныне еще существующими контрфорсами, пристроенными снаружи к стене крепости.[88] Заботам мсье де Сен-Мара были препоручены еще четыре пастора: Габриель Матюрен в мае 1690 года, Матьё Мальзак в июне 1692 года, Жан Гардьен-Живри и Элизе Жиро в июле 1694 года. Все эти заключенные зависели от департамента Жана Батиста Кольбера, маркиза де Сенеле, государственного секретаря королевского дома, сына великого Кольбера, а затем от его преемника, Луи де Поншартрена. На их содержание выделялось по 2 ливра 10 солей в день, то есть 900 ливров в год (имеется в виду административный год из 360 дней).
Для Сен-Мара, занятого своими узниками, время шло монотонно, день за днем. Именно в тот период, когда он жил под солнцем Лазурного Берега, в райском блаженстве, располагающем к полному безделью, дважды несчастье посетило его: первый раз, когда 9 апреля 1691 года умерла его супруга, которую похоронили в монастыре на острове Сен-Онора, и во второй, когда 29 июля 1693 года в сражении при Неервиндене погиб его старший сын. Спустя несколько месяцев после смерти жены Сен-Мар получил трехмесячный отпуск. Воспользовавшись случаем, он отправился в Версаль засвидетельствовать свое почтение королю, которого не видел со времени ареста Фуке, уже тридцать два года.
А мы сделаем небольшой экскурс в прошлое. Что же происходило в главной башне Пинероля, после того, как Сен-Мар покинул крепость, номинально сохранив над нею власть и неся ответственность за тех, кто продолжал там служить? Было бы полезно поинтересоваться этим, поскольку весной 1694 года последние заключенные из Пинероля будут переведены на остров Святой Маргариты.
Отметим появление там Жана Бретона, или Ле Бретона, торговца из Пинероля, у которого возник конфликт с компаньоном, неким Оливье, из-за суммы в тысячу экю. По его утверждению, эту сумму он потратил на подарки лицам, которых отказался назвать. В этом пограничном городе, в котором велась всякого рода торговля и где каждый наблюдал за своим соседом, подобного происшествия оказалось достаточно для обвинения в шпионаже. 7 ноября 1682 года Лувуа приказал арестовать подозрительного торговца. Его сначала поместили в гражданскую тюрьму города, а затем, спустя месяц, перевели в камеру главной башни, «на хлеб и воду».[89] В апреле 1683 года король направил маркизу д'Эрлевилю приказ освободить Бретона.[90] Однако по неизвестной причине королевский приказ не был выполнен. Был ли он аннулирован или отменен в последний момент? Или, может быть, Эрлевиль, полномочия которого не распространялись на главную башню, просто забыл передать Вильбуа этот приказ? Во всяком случае, Лe Бретон так никогда и не получил свободы… Сколь капризна судьба!
Другой узник — Жан Эрс, именуемый также д'Эрс. Пятнадцати лет от роду, этот юный ученик портного во всеуслышание заявил, что готов за деньги убить короля. Убить короля или хотя бы просто заявить о своем намерении сделать это при Старом режиме считалось страшным преступлением, посягательством на Его Величество, ибо король, в отличие от простых смертных, являлся символом национального единения, краеугольным камнем в храме французского общества, помазанником Божиим, получившим свое освящение в Реймсе. Любой жест, любое высказывание против суверена обрекали виновного на пожизненное заключение. Гибель Генриха IV была еще у всех свежа в памяти. Забота о безопасности короля оправдывала то, что несчастный болтун расплачивался собственной свободой за свой необдуманный, легкомысленный поступок. Участь Эрса была быстро решена.[91] Не могло быть и речи о том, чтобы он предстал перед судом, где он мог бы заразить своими зловредными идеями других. В августе 1687 года он по королевскому приказу был арестован, отправлен в Бастилию, а затем стараниями господина де Ла Коста, начальника королевских жандармов, переведен в Пинероль. Это был беспокойный, необузданный малый, плохо переносивший заключение. Он предпринимал попытку самоубийства, а в 1689 году, спустя три года, потерпел неудачу при попытке к бегству.[92]
Среди наших старых знакомых мы встречаем непоседливого графа дю Брея, шпиона, который задал работы Лувуа, интенданту Ла Гранжу и графу де Монклару. Бедняга, он сильно изменился! В условиях заточения его психическое здоровье пошатнулось. Прямо-таки заразная болезнь в Пинероле! Долго считалось, что он был в 1694 году переведен на остров Святой Маргариты. Однако это ошибочное мнение. Изучение бухгалтерской документации позволило установить, что он был в 1684 году освобожден, вероятно, по дипломатическим соображениям. Статья 9 договора о приостановке военных действий между Францией и Испанией от 21 июля, служившего прелюдией к Регенсбургскому перемирию, предусматривала, что все военнопленные, а также арестованные в связи с военными действиями должны быть освобождены.[93] Граф дю Брей одним из первых получил свободу. Освободившись, он занялся выгодной торговлей фальшивыми монетами между Лионом и Женевой,[94] из-за чего в июне 1696 года был вновь арестован и посажен в крепость Пьер-Ансиз, где и умер в мае 1711 года.[95]
В апреле 1687 года Вильбуа, комендант цитадели и донжона, тяжело заболел. Поскольку его здоровье не шло на поправку, Сен-Мар предложил заменить его первым лейтенантом своей роты, Ла Прадом. Когда в апреле 1692 года Вильбуа умер, король официально назначил Ла Прада комендантом донжона.[96] Его место на острове Святой Маргариты занял сержант Розарж, отныне взявший на себя, вместе с губернатором, заботы о государственных преступниках. В конце того же года второй лейтенант, Буажоли, по состоянию здоровья покинул службу, и Сен-Мар ходатайствовал о назначении на его место своего племянника, Гийома де Формануара, служившего в его роте простым кадетом.[97]
Молодой и амбициозный герцог Савойский Виктор Амедей II давно уже с вожделением поглядывал на Пинероль, желая присоединить его к своему государству. Главным образом по этой причине 20 октября 1690 года он вошел в состав большой антифранцузской коалиции и принял участие в Девятилетней войне, получившей также название войны Аугсбургской лиги. В ночь с 28 на 29 июля 1693 года его армия окопалась перед фортом Святой Бригитты, передовым бастионом, примерно в одном километре от Пинероля. Форт пал после четырех недель регулярной осады. Однако сам Пинероль продолжал сопротивление. В период с 25 сентября по 1 октября он непрерывно подвергался артиллерийскому обстрелу. Донжон, представлявший собой идеальную мишень, серьезно пострадал. Нетрудно представить себе ужас и вопли несчастных заключенных, когда от грохота разрывов сотрясались старые стены их тюрьмы. Катина, окопавшийся в своем лагере Фенетрель, получил подкрепление в составе корпуса конной жандармерии и решил перейти в наступление. 4 октября он сокрушил армию Виктора Амедея и принца Евгения Савойского у деревни Марсай (Марсалья). Спустя две недели осада с Пинероля была снята. 25 октября Барбезьё отдал комиссару д'Андрезелю приказ как можно скорее привести в порядок тюремные камеры донжона.[98] Как нередко бывало, прохождение войск через город стало причиной эпидемии. Заболело около двух тысяч человек. Не стали исключением и обитатели тюремных камер, страдавшие гриппом, лихорадкой и дизентерией, так что Ла Прад с помощниками исполняли обязанности санитаров и сиделок. 27 декабря Барбезьё писал ему:
«Если кто-нибудь из заболевших заключенных умрет, то его следует похоронить, как хоронят солдат, однако я убежден, что от этой болезни никто не умрет.
Вы должны сжечь все до последнего клочка записки, найденные за подкладкой камзолов Маттиоли и его слуги, куда они запрятали их».[99]
Последняя фраза говорит о том, что Маттиоли и его слуга Руссо, видимо в страхе погибнуть под обломками тюрьмы, пытались послать на волю весть о себе, однако их попытка оказалась безуспешной, поскольку в ходе тщательного обыска записки были найдены за подкладкой их верхней одежды.
Барбезьё ошибался, полагая, что никто из заключенных не умрет. В начале 1694 года Ла Прад сообщал ему о смерти одного из них. Сколь бы странным это ни могло показаться, он не знал имени несчастного, которому каждый день носил еду — лучшее доказательство того, что он никогда не вступал в беседу со своими заключенными. Министр был вынужден апеллировать к памяти губернатора Святой Маргариты: «Господин де Ла Прад, которому король доверил стеречь заключенных, содержащихся по распоряжению Его Величества в донжоне Пинероля, написал мне, что
Любопытная игра в загадки, с которой историк встречается на каждом шагу! К счастью, на сей раз не слишком трудно проникнуть в эту маленькую тайну. Умерший в январе 1694 года был самым старым. Самым старым заключенным, бесспорно, был Эсташ Данже, прибывший в 1669 году, но он находился на острове Святой Маргариты под надзором мсье де Сен-Мара. Таким образом, умершим заключенным не мог быть никто иной, кроме монаха-якобинца, посаженного в 1674 году, имени которого Ла Прад тем более не мог знать, поскольку во всей корреспонденции Сен-Мара он упоминается исключительно по своей принадлежности к монашескому ордену якобинцев{23}.
Итальянский историк XIX века Доменико Карутти де Кантуань, которому мы обязаны весьма основательной историей Пинероля, полагал, что этот несчастный человек и был заключенным Бастилии, носившим маску. К сожалению, не зная, что двумя заключенными нижней башни были Данже и Ла Ривьер, он предположил, что именно этот монах и Данже последовали за Сен-Маром в Эгзиль. Поскольку заключенный, заболевший водянкой и умерший в 1687 году, предварительно изъявил желание составить завещание и поскольку монах, давший обет бедности, по определению не мог обладать имуществом, он сделал вывод, что умершим является Данже. Умозаключение весьма изощренное, однако исходящее из ложных посылок{24}.[101]
Затянувшаяся война в Италии затрудняла содержание заключенных в донжоне Пинероля. Обеспечение их охраны становилось проблематичным в случае нового нападения. К тому же они занимали «большие помещения», необходимые для обеспечения крепости продовольствием и боеприпасами. Именно поэтому граф де Тессе, командовавший войсками Пинероля, настаивал на том, чтобы тайно перевести заключенных в Эгзиль, а еще лучше на остров Святой Маргариты.[102] Предложение сочли разумным, и 26 февраля Барбезьё информировал Сен-Мара о их прибытии: «Я прошу вас сообщить мне, имеются ли у вас надежные помещения для них и что требуется для подготовки таких помещений к их приему. Я не сообщаю вам их количество, полагая, что оно известно вам. Я должен лишь известить вас о том, что один из них недавно умер».[103]
Все та же игра в загадки! Похоже, что на сей раз министр, не зная точного количества заключенных, с помощью столь нехитрой уловки побуждает губернатора Святой Маргариты припомнить их количество. У нас нет его ответа (это было бы слишком просто!), однако предшествующая корреспонденция и бухгалтерская документация Пинероля позволяют определить количество заключенных: монах-якобинец мертв, поэтому остаются Маттиоли, посаженный в 1679 году вместе со слугой, Ле Бретон, оказавшийся в тюрьме в 1682 году, и Эрс, прибывший туда в 1687 году.
Всего
«Отдав приказ о переводе из донжона цитадели Пинероля на острова Святой Маргариты и Сен-Онора, в сопровождении господина де Ла Прада, коменданта моей цитадели Пинероля,
Это письмо, которое Ла Прад должен был передать адресату по прибытии на Святую Маргариту, сопровождалось министерскими инструкциями следующего содержания:
«Его Величество король, решив перевести на остров Святой Маргариты в Провансе, под надзор мсье де Сен-Мара,
Какой абсурдный приказ! Едва ли Людовик XIV и Барбезьё отдавали себе отчет в том, сколь невероятно трудную задачу возлагают они на несчастного коменданта крепости: три раза съездить из Пинероля на остров Святой Маргариты и обратно, шесть раз по 62 лье (в общей сложности около 1500 километров), по крутым альпийским дорогам, в то время когда Пинероль в любой момент мог подвергнуться очередному нападению! Бесспорно, должны были приниматься меры предосторожности при пересылке заключенных, однако можно ли было признать оправданными столь драконовские распоряжения в отношении таких второстепенных персонажей, как Ле Бретон, Эрс и Маттиоли? При наличии более или менее усиленного эскорта всех их можно было переправить за один раз. Не утратил ли Версаль чувство меры? Во всяком случае, в тот же самый день на Леренские острова отправилось письмо Барбезьё следующего содержания:
«Прошу незамедлительно отправить в Пинероль двоих сержантов вашей роты, о которых вы говорили мне, в помощь господину де Ла Праду при пересылке на острова государственных заключенных, содержащихся в донжоне, поскольку упомянутый господин де Ла Прад не хочет отправляться из Пинероля, пока не прибудут туда сержанты; он должен сопровождать своих заключенных одного за другим, а так как король желает, чтобы они как можно скорее оказались под вашим надзором, постарайтесь сделать все возможное для беспрепятственного передвижения этих сержантов и подготовьте место для надлежащего приема заключенных по их прибытии;
Похоже, что это письмо противоречит всей политике, проводившейся до сих пор. Оно показывает, что в представлении Барбезьё «по крайней мере один» из заключенных Пинероля был «гораздо важнее» тех, которые находились на острове, включая и Эсташа Данже. Не был ли этим важным заключенным Маттиоли, замешанный в переговоры, касавшиеся будущего Северной Италии? Ведь двое других, Ле Бретон и Эрс, явно уступали ему по значению и не представляли особого интереса. Этому указанию придается большое значение в аргументации тех, кто видит в бывшем мантуанском министре будущего человека в маске, появившегося в Бастилии. Если этот текст следует толковать подобным образом, то радикально меняется взгляд на то, к чему приучил нас Лувуа: как помним, в 1681 году двое слуг Фуке были сочтены столь важными фигурами, что нельзя было доверить их никому, кроме Сен-Мара, а это подразумевало, что все остальные заключенные донжона, в том числе и Маттиоли, были менее важны. Были приняты чрезвычайные меры предосторожности, чтобы никто ничего не узнал об этих «господах из нижней башни». Но, может быть, война, развернувшаяся у ворот Пинероля, неожиданным образом возродила интерес к тому заключенному, который до сих пор считался малозначительным?
Во всяком случае, этих арестованных окружала величайшая тайна. Даже генерал-лейтенант де Тессе, который должен был обеспечить эскорт и компенсировать расходы, связанные с переездами, не имел права осведомляться о них. Вскоре драгунский офицер мсье де Мезонзель сообщал государственному секретарю о том, что возглавляемый им конвой отправился в путь. «В данный момент, — писал он 7 апреля, — я отправляюсь обеспечивать сопровождение
В этом письме, в отличие от предыдущих, говорится о четверых заключенных, а не о троих, как утверждали Людовик XIV и Барбезьё. Однако все правильно: вместе с Руссо, слугой Маттиоли, как раз и получается, что в донжоне содержались четверо заключенных! Удивительно и другое: Мезонзель говорит об эскортировании группы, тогда как инструкция предусматривала сопровождение заключенных по одному. Впрочем, факт существования четверых заключенных усиливает абсурдность королевского приказа: в этом случае предстояло преодолеть почти пятьсот лье (около двух тысяч километров)! Все четверо сперва были вместе доставлены в Бриансон, где Ла Прад принял их под свою ответственность. Комендант, убоявшись длительности предстоявших переходов, поделил их на две группы, так что вместо четырех надо было совершить два путешествия: первое, по всей вероятности, с Маттиоли и его слугой, а второе — с Ле Бретоном и Эрсом{25}. Эти две поездки совершались верхом на лошадях, причем арестованных крепко привязывали к седлу, без каких-либо портшезов. Продолжались же поездки, видимо, десять дней каждая, не считая обратного пути. В первых числах мая все благополучно прибыли на остров Святой Маргариты.
Спустя менее двух лет, 6 января 1696 года, Сен-Мар, отчитываясь перед Барбезьё в том, как он обращается со своими узниками, впервые употребил выражение
«Монсеньор, вы приказали мне доложить вам о том, какие меры предосторожности принимаются в отношении заключенных, когда я отсутствую или болен.
Двое моих лейтенантов в установленное время подают им еду, как это очень часто до сих пор делаю я, когда чувствую себя хорошо. И делается это, монсеньор, так. Любой из моих лейтенантов берет ключи от камеры моего
Тому, кто знаком с внутренним устройством Королевского форта, этот текст совершенно понятен: упомянутые лейтенанты и сержанты выходили из караульного помещения, располагавшегося непосредственно у входа. Они брали ключи от камер, отпирали первую окованную железом дверь, находившуюся слева, входили в сводчатый коридор (который по воскресеньям служил часовней). Там стоял стол, на котором находились посуда и столовое белье. Камера
Но продолжим чтение письма. Состарившийся на службе тюремщик инстинктивно в мыслях своих возвращается в прошлое, в счастливые времена, когда под его надзором находились «важные заключенные», чего, похоже, больше уже нет:
«Дважды в неделю им меняют столовое, нательное и постельное белье, которое выдают им и принимают от них по счету, всякий раз подвергая тщательному осмотру. Это особенно касается белья, предназначающегося для
Покойный мсье Фуке писал на бумажках, которые прятал в мешочке, пришитом к внутренней стороне его штанов, откуда я по ночам извлекал их и пересылал вашему покойному папаше.
Крайней мерой предосторожности служили внезапно наносившиеся время от времени дневные и ночные визиты, в ходе которых зачастую заставали заключенных пишущими на белье с использованием одним только им понятного шифра, как вы могли убедиться на образцах, которые я имел честь прислать вам».[110]
Трогательные воспоминания престарелого тюремщика! Сен-Мар, все более подверженный ностальгии, донимал Барбезьё рассказами о своем пинерольском прошлом, над которыми тот, надо полагать, от души потешался. Но как бы то ни было, эти объяснения должны были вызывать чувство удовлетворения у короля и его министра.
Выражение
1 сентября 1698 года Сен-Мар, назначенный начальником Бастилии, окончательно покинул Королевский форт. Вместе со своим «старым заключенным», лицо которого он скрыл под маской, а также со своим племянником Гийомом де Формануаром, сержантом Розаржем, тюремщиком Антуаном Ларю и священником Оноре Жиро он отправился в дальний путь — в Париж. Формально на посту губернатора острова Святой Маргариты его сменил высокопоставленный придворный — Жан Франсуа де Жоан, маркиз де Сомри, барон де Шмероль, губернатор Шамбора и Блуа, заместитель управляющего герцогов Бургундии и Берри, малое дитя Людовика XIV. Реальное же управление островами и тюрьмой перешло к королевскому наместнику Шарлю де Ла Мотт-Герену, до сих пор не имевшему отношения к тюрьмам.
Дю Жюнка оставил рассказ о прибытии в Бастилию 18 сентября 1689 года в 4 часа пополудни мсье де Сен-Мара и его
Точна ли эта последняя информация? Никакой другой источник не говорит об этом. Если предположить, что так и было, то кем являлся заключенный, оставленный по дороге?{27} Скорее всего, речь идет об Эрсе, портновском подмастерье, грозившем убить короля; видимо, решили не оставлять его в руках мсье де Ла Мотт-Герена. Во всяком случае, имя его более не упоминается в корреспонденции с острова Святой Маргариты.
Такова двойная тайна двоих заключенных, претендующих на роль Железной маски. Теперь читатели знают основные документы и свидетельства. Резюмируем то, что нам известно достоверно.
Из шести заключенных, находившихся в 1681 году в Пинероле, среди которых непременно находился человек в маске, сидевший в Бастилии, нам известна судьба четверых:
монах-якобинец Лапьер, поступивший в Пинероль в 1674 году, умер в начале января 1694 года;
Дюбрей, поступивший в 1676 году, был освобожден в 1684 году; был вновь арестован и помещен в крепость Пьер-Ансиз, близ Лиона, где и умер в 1711 году;
Руссо, слуга Маттиоли, поступил в 1679 году, умер на острове Святой Маргариты в декабре 1699 года;
Ла Ривьер, слуга Фуке с 1665 года, заключенный в 1680 году в нижнюю башню, закончил свои дни в Эгзиле в январе 1687 года.
Исключив этих четверых, мы оставляем двоих заключенных, с которыми связана исследуемая нами тайна: Маттиоли и Данже.
Глава 4
МАТТИОЛИ
Северная Италия, вожделенная территория, в борьбе за которую сталкивались интересы великих держав, занимала в политике Франции совершенно особое место. Город и крепость Пинероль, которым французы владели с 1631 года, был первым клином, вонзившимся вглубь Пьемонтской равнины и позволявшим следить за герцогством Савойским и миланскими владениями испанцев. В конце 1678 года, под влиянием своего нового посла в Венеции Жана Франсуа д'Эстрады, аббата де Муассака, деятельного дипломата, которого обуревала жажда славы, Людовик XIV решил, что пришло время расширить свои владения в Северной Италии.
В течение тринадцати лет герцогство Мантуанское было во владении Фердинанда Карла, именовавшегося Карлом IV, из дома Гонзага. Это был весьма своеобразный молодой человек, ко времени описываемых событий лет двадцати пяти, низкорослый, кривоногий, сутулый, носивший на своем лице присущую Габсбургам печать вырождения. «У него совершенно типичное узкое лицо представителя Австрийской ветви Габсбургов, — писал барон Луи Николя де Бретей, — с непропорционально большим лбом, с глазами, один из которых почти всегда прикрыт, особенно когда он пристально смотрит, а другой блуждает, с длинным заостренным носом, толстой нижней губой, однако при всей своей некрасивости его довольно высокомерная физиономия преисполнена величия».[112] Он женился на собственной кузине, «одной из самых красивых итальянских принцесс», которой вскоре пришлось страдать от собственных «несчастий, дающих так много оснований жаловаться добропорядочным женщинам, имеющим распутных мужей».[113] Она увядала, сохла, точно цветок, еще не успевший распуститься, так и не родив ему наследника. Карл, как никто другой в его время, любил маскарады, игровые заведения, подмостки комедиантов и венецианские развлечения. Он был очень подозрителен и выходил на прогулку, вооружившись пистолетами, длинной испанской шпагой и стилетом, точно персонаж из пьесы Шекспира. Этот любитель удовольствий, знаток лошадей, дамский угодник, не пропускавший ни одной юбки (внешность и социальное положение объекта его вожделений не имели значения), без счета швырял деньги для удовлетворения своих страстей и потому постоянно испытывал финансовые затруднения. «Не было ничего такого, на что не решился бы герцог ради изрядной суммы денег», — писал аббат д'Эстрада, которому было известно, что Карл заложил ростовщикам доходы короны на много лет вперед. Короче говоря, этот ненасытный гедонист жил, предаваясь праздникам и наслаждениям и постоянно прибегая к крайним средствам и уловкам.
Его дворец в Мантуе, зубчатый готический фасад которого и сейчас еще можно видеть на пьяцца Сорделло, был средоточием интриг. Здесь царила бывшая регентша, его мать Изабель Клэр, дочь эрцгерцога Австрийского Леопольда и Клод Медичи. В свое время она поднялась к вершине власти при поддержке своего любовника, графа Карло Булгарини. О скандале, вызванном этой незаконной связью, судачили при дворах Вены и Милана. В конце концов была подана жалоба папе римскому. Чтобы заставить умолкнуть злословов, Изабель Клэр и синьор Булгарини приняли монашеский постриг. Но, едва произнеся слова обета, парочка вернулась к своему прежнему образу жизни, продолжая совместно править герцогством Мантуанским и, вероятно, деля одну постель в дворце под фресками Мантеньи, изображающими сцены из жизни рода Гонзага. Так шли дела при мелких итальянских дворах в XVII веке…
Идея аббата д'Эстрады заключалась в том, чтобы купить за хорошую сумму у молодого герцога не суверенные права, а лишь право оккупации крепости Казале на реке По, в пятнадцати лье к востоку от Турина, в маркизате Монферрато, на далекой окраине герцогства Мантуанского. Предполагалось дополнительно укрепить ее под руководством наиболее умелых инженеров из Милана.[114] Обладая этими двумя сравнительно недалеко расположенными друг от друга крепостями, Пинеролем и Казале, Франция держала бы в своих руках ключи от Северной Италии, контролировала Савойю и оказывала влияние на Империю, Генуэзскую республику и принадлежавший испанцам Милан. Этот проект предполагалось держать в секрете от королевы-матери и Булгарини, которые были связаны обязательствами с Австрийским двором. Но как уговорить Карла IV? Тогда-то в дело включился Маттиоли.[115]
Эрколе Антонио Мария Маттиоли, родившийся в Болонье 1 декабря 1640 года, происходил из старинной патрицианской семьи, давшей миру одного сенатора и одного знаменитого иезуита, Эрколе Маттиоли, признанного мастера церковной проповеди. Получив блестящее образование в области гражданского и канонического права — науки, по которой он опубликовал множество трактатов, — он женился на молодой и благочестивой Камилле Палеотти, происходившей из богатой буржуазной семьи в Болонье, вдове Алессандро Пьятези. Маттиоли начал карьеру профессора в университете родного города. Престарелый герцог Мантуанский Карл III, прослышав о столь замечательном человеке, пригласил его к своему двору и назначил одним из своих государственных секретарей. После его смерти, наступившей в августе 1665 года, юный сын-наследник Карл IV, которому исполнилось лишь тринадцать лет и который не имел реальной власти, смог предложить ему лишь должность «сверхштатного сенатора», не дававшую особых преимуществ, кроме титула графа. Рассорившись с регентшей и ее любовником-монахом, Маттиоли с женой и двумя детьми отправился в Верону, хотя там и не предлагали ему должности. Покинув Мантую, он продолжал поддерживать связи с герцогом, которого, как полагают, поощрял в его распутной жизни.
Аббат д'Эстрада прибег к посредничеству секретного агента, флорентийского охотника за новостями Бенедетто Джулиани, который, дабы наполнить страницы своей газеты, разъезжал по всей Италии. Джулиани и установил контакт с Маттиоли, в котором дремал опасный авантюрист, готовый на все ради того, чтобы вернуть себе прежнее положение в Мантуе. Предложения французов совпали с его собственными устремлениями, и он согласился сыграть роль ходатая перед Карлом IV. 12 января 1678 года Людовик XIV направил ему любезное, собственноручно подписанное письмо.[116]
Начались переговоры. Аббат д'Эстрада встретился с Маттиоли, который принял условия занятия крепости Казале французским гарнизоном, при этом затребовав для своего хозяина «в порядке вознаграждения» большую компенсацию — 100 тысяч пистолей (миллион ливров) и военный союз на выгодных условиях. Война с Голландией, начавшаяся в 1672 году, была тогда в полном разгаре. Франция сражалась не только с Республикой Соединенных провинций, но также с Испанией, императором Леопольдом I и большинством государств Священной Римской империи. Карл IV с полным основанием опасался того резонанса, который могло получить известие о переговорах в Пьемонте и Милане. Дружба с далекой Францией и протекция с ее стороны казались ему недостаточными. Он ждал более серьезных гарантий и почестей. В случае, если бы Людовик XIV направил в Северную Италию армию для ведения военных действий против испанцев, Карл IV, этот расфуфыренный фанфарон, требовал для себя должности главнокомандующего. Французский король, вовсе не намеревавшийся открывать еще один театр военных действий, не спешил удовлетворять эти требования итальянца. Как раз в то время он вел переговоры со своими противниками в Нимвегене, и ему не хотелось бы, чтобы они сорвались. Все его военные усилия концентрировались на границе с Испанскими Нидерландами, где его армиям удалось взять Гент, который он собирался использовать в качестве важного козыря в переговорах. Он рекомендовал д'Эстраде не допускать безрассудной спешки, но и не рисковать срывом предполагаемой сделки, ибо последствия могли быть «весьма серьезными».
Дело тянулось без видимых результатов до тех пор, пока герцог, нуждаясь в деньгах, не принял условия французов: 300 тысяч ливров и обещание, правда весьма шаткое, политического союза. 13 марта 1678 года с наступлением ночи во время бала-маскарада двое людей в масках уединились на одной из небольших площадей Венеции и в своем маскарадном одеянии, совершенно в духе
28 ноября 1678 года, совершив в компании с Джулиани поездку в Швейцарию (дабы отвлечь внимание непосвященных), Маттиоли инкогнито прибыл в столицу Франции. На следующий день он в сопровождении аббата д'Эстрады был допущен в Версальский дворец, где его принял Симон Арнольд де Помпонн, государственный секретарь иностранных дел. Маттиоли вручил ему верительные грамоты, подтверждавшие его полномочия на подписание договора. 8 декабря стороны торжественно поставили свои подписи под текстом соглашения. Предусматривалось, что герцог Мантуанский получит 300 тысяч ливров двумя частями — после ратификации договора и после передачи Казале французским войскам. Затем Бонтамп, первый камердинер короля, провел итальянского переговорщика кружным путем в галерею апартаментов мадам де Монтеспан, где тот предстал перед очами Людовика XIV. Любезно улыбаясь, монарх, всегда впечатляюще величественный, заверил графа Маттиоли в своей совершенной признательности. В награду за сотрудничество он вручил ему великолепное кольцо с бриллиантом и велел отсчитать ему первую сумму денежного вознаграждения в размере 2 тысяч экю золотыми монетами. При прощании Помпонн от имени своего господина пообещал ему еще 10 тысяч после ратификации договора и заверил, что его старший сын будет воспитываться среди пажей при королевском дворе, а младший получит богатое аббатство. Маттиоли возвращался в Мантую с драгоценным договором.
Между тем Лувуа, гениальный стратег, не терял времени даром. Он доверил маркизу де Буффле, генерал-полковнику драгун, командование французскими войсками по ту сторону Альп и поручил Николя Катина, в то время бригадиру от инфантерии, контролировать все военные операции в процессе занятия Казале. Пятьсот драгун полка д'Асфельда должны были прибыть к цитадели Казале со стороны равнины, а на следующий день к ним должны были присоединиться еще две тысячи из полков Сен-Поль, Лаланд, Фимаркон и Брюляр, в то время как две тысячи пехотинцев из полков де Со и де Навай, а также из других подразделений, сконцентрировавшись между Турином и Казале, должны были занять мост Монкальери. Катина секретно отправился в донжон Пинероля и находился там под именем мсье де Ришмона. Наконец, полковник драгун, Алексис Бидаль, барон д'Асфельд, инкогнито отправился в Венецию, якобы с целью совершить познавательное и развлекательное путешествие.[117] Он должен был получить там из рук Маттиоли ратификационную грамоту, подписанную Карлом IV.
В городе дожей очередной карнавал был в полном разгаре. Прошла неделя, потом другая. Эмиссар герцога Мантуанского все не появлялся. Он находился в Падуе, откуда и сообщал, что жестокая лихорадка свалила его в постель. Среди французов стало зарождаться беспокойство. Концентрация войск в Бриансоне и Пинероле могла привлечь к себе внимание испанцев, находившихся в Милане, тогда как для успеха операции требовалось, чтобы Европа была поставлена перед свершившимся фактом, обо всем узнав лишь после того, как французский гарнизон будет в Казале. Должен был сработать фактор внезапности. От герцога Мантуанского потребовали объяснений. Он извинился за задержку с ратификацией договора, сославшись на то, что уже давно обещал устроить в Венеции конные состязания с участием многих венецианских дворян, с которыми был связан данным словом, и потому не мог покинуть город, не вызвав подозрений.[118] Бесподобная отговорка! В Версале пока что верили в успех дела и, зная о столь сильной приверженности этого гуляки к развлечениям, не осмеливались отвлекать его от любимого занятия.
Но вдруг, совершенно неожиданно, 22 или 23 февраля 1679 года, Венский двор, испанское правительство Милана и исполнительная власть Венецианской республики с негодованием заявили свой протест по поводу намерений французов. Об этих намерениях их оповестила герцогиня-регентша Савойи Жанна Батиста де Немур, которой стало известно о всех подробностях переговоров. Герцог, почувствовав, что может оказаться на скамье подсудимых, ответил по дипломатическим каналам, что эти слухи «не имеют под собой ни малейших оснований».[119] Он открыто дезавуировал Маттиоли, заявив, что его подпись под договором подделана. Ему была сделана тысяча лестных предложений, если он окажет сопротивление королю Франции. Аббат Фредерик, представитель императора в Венеции, и маркиз де Каноцца, имперский викарий в Италии, согласились выплатить 30 тысяч ливров, испанский наместник в Милане граф Мельгар — 500 экю золотом и предложение купить Казале за 600 тысяч экю, а герцогиня-мать утешила сына небольшим презентом в размере 25 тысяч ливров… Дело принимало плохой оборот для Людовика XIV: барон д'Асфельд, его чрезвычайный посланник, направлявшийся в Нотр-Дам-д'Инкрея, близ Казале, чтобы обменяться ратификационными грамотами с Маттиоли, был похищен на одной из почтовых станций и доставлен связанным по рукам и ногам в Милан, а все увертки и уловки, к которым прибегал Маттиоли, только прибавляли уверенности в его виновности.
Многие задавались вопросом о смысле его поступка, на первый взгляд совершенно нелогичного. Этот авантюрист продал текст договора в Савойю за незначительную сумму в 2 тысячи ливров и испанцам за 500 золотых экю, тогда как король Франции обещал ему в случае успеха щедрое вознаграждение и большие почести — стоило лишь подождать немного. Так в чем же дело? Что послужило побудительной причиной его столь странных действий? Может, в порыве патриотических чувств Маттиоли понял, что его действия способствуют установлению господства Франции в Северной Италии? Это маловероятно, поскольку было бы анахронизмом говорить о национальном патриотизме в политически раздробленной Италии XVII века.
Никто из тех, кто тщательно исследовал эту историю с самого начала до ее развязки, так и не смог сказать, кто же такой был Маттиоли. Жадный, амбициозный человек, интриган, мошенник? Этот человек хранит свою тайну. Можно ли, вслед за Лувуа, характеризовать его, столь блестяще образованного, умного, не лишенного талантов дипломата как мелкого проходимца? Да, он любил деньги, ибо кошелек его был пуст. Но, быть может, помимо низменной продажности и амбициозности, в его действиях существовал и иной побудительный мотив — страх? Вполне вероятно, что он, побуждаемый желанием вновь войти в фавор, мечтал заменить собою монаха Булгарини и полновластным хозяином править мантуанскими владениями. Продажа Казале могла послужить для него трамплином, дабы прочно закрепиться на вершинах власти, предоставив выродившимся членам рода Гонзага заниматься их карнавальным шутовством. Однако с марта 1678 года или даже раньше он начал понимать, что оккупация крепости французами породит такое недовольство части европейских дворов, что положение жалкого князька будет не прочнее соломинки. Он отдавал себе отчет в том, что Людовик XIV не пошлет в Италию сильную армию ради того, чтобы защищать герцога Мантуанского и его, Маттиоли. Повод задуматься давало и то, что французский король, в прошлом году поддержав Мессину в мятеже против господства испанцев, затем бросил ее на произвол судьбы. Маттиоли стало страшно, и он дал обратный ход, всячески затягивая переговоры. Вынужденный в конце концов заключить договор, он подписал его в Версале не без задней мысли. Вернувшись в Италию, он нашел способ сорвать соглашение — стоило лишь предать его текст огласке. Столкнувшись с единодушным протестом, Франция будет вынуждена отступить и отозвать своих драгун. Сам же Маттиоли к тому времени уже получил хорошее вознаграждение, которое позволяло обеспечить его нежную Камиллу и двоих детей. К тому же этот болонский Макиавелли не сомневался, что его судьба еще переменится к лучшему. Он выложил савойской регентше все подробности переговоров, уверенный в том, что она незамедлительно оповестит об этом европейские дворы. Мадам, хотя и испытывала некоторое чувство неловкости (как-никак король Франции был ее сюзереном), действительно так и поступила, но лишь после того, как предупредила своего проектора, Людовика XIV{28}. И она тоже играла на двух досках! В конце месяца Маттиоли, не способный предвидеть последствия, предупредил графа Мельгара, испанского наместника Милана, написал прелестное письмо императрице Элеоноре Нойбургской, супруге императора Леопольда I, и договорился с венецианским Советом Десяти.
Французы сочли за благо сделать вид, что ничего не замечают. Больше всех был раздосадован аббат д'Эстрада, инициатор всей этой затеи, провал которой грозил навсегда замарать его репутацию. Он, недавно заняв место посланника в Турине вместо маркиза де Вийяра, имел все основания опасаться ответных действий, в избытке имевшихся в арсенале тайной дипломатии. И тогда он нашел способ спасти ситуацию. Будучи уверенным в том, что надлежащим образом подписанная ратификационная грамота все еще находится в руках Маттиоли, он предложил заманить мошенника в ловушку, схватить его и завладеть имеющимися у него бумагами, с помощью которых заставить Карла IV исполнять достигнутое соглашение. Помпонн, воспитанный в традициях искусной и гибкой дипломатии Мазарини, колебался. Он призывал к сдержанности. 22 апреля 1679 года аббат, сгорая от нетерпения, отвечал: «У меня нет времени ждать приказа Его Величества, чтобы задержать Маттиоли. Сделать это так важно, что мне не остается ничего другого, кроме как исполнить свой замысел без особой огласки».[120]
Отважный аббат встретил Маттиоли в Турине и удостоверился, что у него находится ратификационная грамота герцога. «Он подошел ко мне и заговорил со мной дрожащим голосом как человек, терзаемый угрызениями совести за совершенное гнусное предательство, и я постарался усыпить его подозрения относительно планов ареста», — писал д'Эстрада Пеншену, уполномоченному по делам в Венеции.[121] Он был столь убедителен, что и тени сомнения не возникло у итальянца, при всей его хитрости и недоверчивости… Тем временем в Версале все сомнения Помпонна, опасавшегося международного скандала, были развеяны Людовиком XIV. Разгневанный король более благосклонно отнесся к советам Лувуа, сторонника силовых действий, военных вмешательств и захватов. Он безоговорочно одобрил инициативу д'Эстрады. Вскоре в тайну был посвящен и Сен-Мар.
«Король, — писал ему Лувуа 27 апреля, — в настоящее время посылает аббату д'Эстраде распоряжение арестовать человека, поведением которого у Его Величества нет оснований быть довольным, в связи с чем он приказал мне уведомить вас, чтобы вы не сочли за труд принять арестованного, когда его пришлют к вам, и содержать его так, чтобы он не имел возможности общаться с кем бы то ни было и лишь раскаивался о своем плохом поведении, и чтобы никто не узнал, что у вас появился новый заключенный».[122]
На следующий день Помпонн с неохотой позволил д'Эстраде заняться реализацией его плана. «Поскольку вы полагаете, что можете осуществить похищение так, чтобы дело не получило огласки, Его Величеству угодно, чтобы вы исполнили свой замысел и тайно препроводили задержанного в Пинероль. Туда направляется приказ принять его и содержать так, чтобы об этом не знали…
Когда эти депеши прибыли к месту назначения, все уже было кончено, и вот каким образом. 1 мая 1679 года д'Эстрада предложил Маттиоли встречу с Катина, который якобы должен был передать ему 10 тысяч экю, обещанных в Версале, в обмен на ратификацию договора. Звон луидоров сразу же очаровал его собеседника, который согласился, ни о чем не подозревая. Его частые поездки и подарки бойким дамочкам своего господина истощили его финансы. Аббат понимал, что нужно действовать быстро. Он опасался, что Савойский двор не сумеет долго хранить тайну. Дело в том, что в интересах дела ему пришлось посвятить в свой замысел герцогиню, и та была не против избавиться от изворотливого советника, поставив единственным условием, чтобы его задержали не на ее территории.
Эрколе Антонио был точно в указанное время в том месте, которое назначил ему д'Эстрада, — перед деревенской церковью в полумиле от Турина. Посол в сопровождении своего кузена, аббата де Монтекью, прибыл в 6 часов утра в карете. Маттиоли занял в ней место, и карета без остановки покатила на большой скорости. Примерно в трех милях от того места, где их ждал Катина, по ту сторону Орбассано, непредвиденный случай едва все не испортил: несколько дней накануне шли обильные дожди, и деревянный мост через Кизолу частично был разрушен вышедшими из берегов водами. Все трое путников покинули карету и принялись вместе с двумя или тремя слугами на скорую руку ремонтировать мост. Наконец, пройдя пешком по размытым дорогам, они прибыли в маленький, обособленно стоявший домик, в котором их ждал высокий худощавый брюнет «с задумчивыми умными глазами» (как описывал его Сен-Симон). Это был Катина, изобразивший на своем продолговатом, от природы суровом лице по возможности более любезную улыбку. Беседа продолжалась недолго. Д'Эстрада вышел, и несколько вооруженных людей ворвались в комнату, набросились на итальянца, заткнули ему рот кляпом, прежде чем он успел издать крик, и уже к ночи доставили его в крепость Пинероль, куда его провели через вспомогательные ворота со стороны долины. Подъемный мост донжона навсегда отрезал этому человеку путь к свободе. «Все прошло без применения насилия, — писал Катина в своем отчете от 3 мая, — и никто не узнал имени этого мошенника, даже офицеры, помогавшие арестовать его. Он содержится в камере, которую занимал некий Дюбрей. Там будут хорошо обращаться с ним, как и просил об этом аббат д'Эстрада, до тех пор, пока не будет известна воля короля по этому делу».[124]
Однако мало было заполучить договор — нужна была ратификация, которой, как в конце концов оказалось, не существовало. Маттиоли заявил, что бумаги находятся у его супруги в Болонье. Катина, не поверив, продолжил допросы. После того, что сейчас называется «допросом с пристрастием», удалось узнать, что документы спрятаны в Падуе, «в отверстии в стене одной из комнат дома его отца».[125] Под диктовку Катина Маттиоли написал два письма, одно своему слуге, чтобы тот доставил в Пинероль его багаж, и другое с указанием, что податель сего письма имеет право заняться поисками документов в доме у отца. Неутомимый Джулиани отправился в Падую и привез все документы, касающиеся переговоров. Когда их разобрали, оказалось, что ратификация отсутствует. Итальянец, которому удалось всех одурачить, наконец сознался, что его господин вообще не подписывал документов! Итак, арест двух человек — самого Маттиоли и его слуги — ничего не дал. На этот раз крепость Казале ускользнула от французов. Людовик XIV не осмелился захватить ее силой. Скрепя сердце он приказал войскам покинуть их места расположения в Бриансоне и в долине Шомон. Что до мсье де Ришмона, он же Катина, то ему пришлось покинуть донжон Пинероля, где в течение нескольких месяцев Сен-Map оказывал ему теплый прием. Понятно, что после столь сокрушительного провала инструкции относительно условий содержания «некоего Летана» (под этим псевдонимом был взят под стражу предатель Маттиоли) стали самыми что ни на есть суровыми. «Королю не угодно, — писал Лувуа Сен-Мару 15 мая, — чтобы с господином де Летаном обращались хорошо, Его Величество не желает, чтобы вы давали ему что-либо помимо абсолютно необходимого для жизни».[126]
После нескольких месяцев полного одиночества итальянец был на грани безумия.[127] В августе 1680 года Сен-Мар получил разрешение поместить его вместе с монахом-якобинцем. Прежде чем отвести его в другую камеру, Бленвийе, лейтенант и кузен Сен-Мара, показал ему дубину со словами, что с ее помощью учат непослушных уму-разуму.[128] Через специальное отверстие, проделанное над дверью, начальник крепости мог наблюдать за поведением обоих заключенных.
«После того как монсеньор позволил мне поместить Маттиоли в одну камеру с монахом-якобинцем в нижней башне{29}, — докладывал он Лувуа 7 сентября, — упомянутый Маттиоли в течение четырех или пяти дней думал, что монах-якобинец был человеком, специально подосланным мною, чтобы следить за ним. Маттиоли, почти такой же сумасшедший, как и монах, широкими шагами ходил по камере, до самых глаз закрыв лицо плащом, и бормотал, что он не дал одурачить себя, что он знает больше, чем захотел сказать. Монах, который постоянно сидит на своей постели, оперевшись кулаками в колени, тяжелым взглядом смотрел на него, не слушая его речей. Синьор Маттиоли, убежденный в том, что монах является специально подсаженным к нему шпионом, понял свое заблуждение, когда в один прекрасный день тот голым встал со своей постели и начал, по своему обыкновению, проповедовать полную бессмыслицу».[129]
Маттиоли, имя которого теперь Сен-Мар писал открытым текстом, попытался было снискать благорасположение Бленвийе, специально приставленного к нему. Он предложил ему в качестве подарка кольцо, которое сам носил на пальце{30}. Стражник принял подарок, но тут же отнес его Сен-Мару, который переслал его министру. Лувуа ответил, что будет хранить его, чтобы возвратить Маттиоли, «если когда-нибудь король распорядится выпустить его на свободу».[130]
Таким образом, судьба этого авантюриста еще не была окончательно решена. Его освобождение должно было при случае послужить разменной монетой, если бы опять начались переговоры с Карлом IV Гонзага. И действительно, несколько позднее эти переговоры возобновились. Герцог, постоянно испытывавший страшную нужду в деньгах, согласился принять ранее предлагавшийся ему договор, и 30 сентября 1681 года французские войска под командованием Катина вошли, наконец, в Казале. Однако Карл IV не принял никаких мер для освобождения своего бывшего порученца, изволив лишь поинтересоваться, выйдет ли тот когда-нибудь из тюрьмы. Король велел ответить ему, что узник не покинет место своего заключения без его формального согласия. Герцог воспринял эту весть «с большой радостью и чувством признательности». Маттиоли, сам того не зная, обрекался на вечное тюремное заключение…{31}
Итальянец долгие годы провел в Пинероле под надзором преемников Сен-Мара — Вильбуа, а затем Ла Прада. В 1694 году он встретился на острове Святой Маргариты со своим старым тюремщиком. С этого времени его имя исчезает из корреспонденции. Лишь спустя два года появляется выражение
Поделиться книгой: