Помоги проекту - поделись книгой:
— Евсевий прав,— заметил король.— Мне не следовало допускать такого. Впрочем, было забавно. Теперь надо погрузить этих способных юношей в колесницы и найти место для стоянки до заката. Неподалеку я вижу лес, а в нем должен быть какой-никакой ручей. Поспешим.
Часа через два они сидели на берегу мелкой лесной речушки. Евсевий настолько хорошо помнил чертежи северных земель, что ему даже не пришлось заглядывать в дорожную карту, чтобы определить, где они находятся и что есть поблизости. Костер едва теплился, он и нужен-то был только для слабого света. Еду составили дорожные хлебцы и лепешки.
Хорса и Майлдаф, довольно скоро пришедшие в себя, подкреплялись выпечкой и вином. Железный Хорса наконец-то разговорился: вместе с горцем он смаковал подробности их короткого поединка. Бриан Майлдаф хохотал, пожалуй, громче, чем ржет его любимый Стедди, гандер же отпускал незлобивые шутки, которым горец искренне радовался и которые старался запомнить. Умберто и Арминий вспоминали минувшие дни. Тэн И и Евсевий совершили свою закатную молитву, и теперь аквилонец впился в кхитайца словно клещами и засыпал его бесчисленным множеством вопросов о давно интересующем ученого Востоке.
Смотреть за тем, чтобы никто не подобрался к путникам под покровом темноты, пришлось, конечно, королю. Конан еще раз пожалел о том, что рядом нет Мораддина. Ночь прошла спокойно. Следующие день и ночь тоже не принесли ничего нового, кроме того, что ночевали они не в лесу, а на постоялом дворе в Ларвике. Хорса устроил им ночлег у своих дальних родственников, и никто так и не узнал, что король Аквилонии находится не в Тарантии, а возлежит на сеновале между сотником Умберто — слева и хранителем дорожных карт — справа.
На третий день отряд миновал Гандерланд. Мощеная дорога кончилась, потянулась обычная, земляная. Колесницы были оставлены, все ехали верхом. Они обогнули выступающие здесь к западу отроги гор и теперь углубились в темные хвойные леса. Где-то поблизости начиналось болото. Последнюю ночь по пути на север они провели в хижине лесоруба, понятия не имевшего, кто теперь король.
С утра следующего дня потянулись вересковые болота. Дорога змеилась, обходя чрезмерно зыбкие участки. Наконец к полудню, выбежав из ольховника, она вышла к подножию холмов. На самом высоком из них черной базальтовой громадой высился Фрогхамок.
Оказывается, их уже заметили, ибо, когда еще через час запыленные, уставшие от почти беспрерывной, длившейся три с половиной дня гонки путники въехали в аллею, обсаженную липами, которая вела ко рву, мост был опущен. Навстречу им двигалась группа всадников: трое в одеждах благородных дворян, пятеро горцев-охранников и... Женщина?! Да, глаза не обманывали их: на тонконогой высокой кобыле белой масти сидела грациозная и хрупкая молодая дама. Держалась она уверенно и даже манерно, не без кокетства, хотя ни в одном ее движении не угадывалось и намека на фривольность. Ее кокетство было естественным в той же степени, в коей Бриану Майлдафу было присуще умение торговаться и биться об заклад по любому поводу.
Возглавлял выезд сребробородый старик крепкого телосложения. Роста он был среднего. Если бы не столичная одежда и явное знание хороших манер и придворного этикета, то можно было бы, не колеблясь, посчитать его таким же горцем, как и сопровождающих его охранников, только дожившим до седых волос, что случалось в горах не часто: обычай кровной мести в этих краях был не просто жив — он не потерял здесь былой первобытной силы и тщательно выполнялся.
Отряд короля и встречающие сблизились на расстояние пятидесяти локтей. Не было никаких сомнений: сам хозяин замка, наместник Темры Коннахт Мабидан выехал навстречу королю. Коннахт приезжал в Тарантию принести присягу верности новому сюзерену. Во время гражданской войны полуночный восход, как обычно, оставался тихим местом, не затронутым никакими волнениями, а тем более военными действиями, да и сам Коннахт не стремился влезать в бесконечную драку за власть. Он даже совершил два полезных для Конана дела: отпустил на волю ссыльных, несправедливо осужденных Нумедидесом, и те своим авторитетом поддержали Освободителя, собрав ему в помощь несколько тысяч воинов, а также Коннахт снарядил-таки, правда ближе к концу войны, отряд из пятидесяти горцев под командованием родного племянника, Аврелия Мабидана. Хоть и невеликий по численности, отряд зарекомендовал себя отлично, и Аврелию был пожалован чин сотника. Но молодой человек не слишком упорствовал, чтобы ускорить свою военную карьеру, в столице бывал наездами и предпочитал проводить время в обществе Септимия. Сейчас Аврелий тоже находился в числе встречающих. Надо сказать, что племянник мало походил на дядюшку, несмотря на принадлежность к той же фамилии. Лицом, статью и осанкой он больше напоминал канцлера Публия, но в молодости, пока тот еще не успел отрастить брюшко.
Третьим дворянином был и вовсе юноша, русоволосый, но со странно смуглой кожей, даже более смуглой, чем это присуще уроженцам юга Аквилонии. Грудь его была широкой, что угадывалось даже под просторной зеленой одеждой, бедра узкими, ноги стройными, длинными и мускулистыми.
Воображение Конана и опыт долгих странствий помогли ему дорисовать остальное, потом повесить на шею юноше ожерелье из зубов хищных зверей, накинуть на чресла набедренную повязку, на лицо пару раз мазнуть краской полосы...
Пикт! Молодой пикт, отчего-то русоволосый и голубоглазый, на вороном коне и в одежде аквилонского дворянина! Конан с трудом сдержался, и на лице его не отразилось и тени удивления. Откуда пикт в доме Мабидана, в такой дали от Пущи? Как бы то ни было, Конан ощутил где-то внутри голос крови, знакомое чувство напряжения и неприязни, за последние три года приугасшее. Конаджохара и осажденный Тускелан снова встали перед глазами, бесчисленные каноэ поплыли по Черной реке. Король поморщился, отгоняя видение. Так или иначе, настроение было несколько испорчено, и даже лицезрение молодой прекрасной дамы на великолепной лошади не возвратило утерянного. Дама, которую согласно этикету назвали бы скорее благородной девицей, действительно привлекала взгляды, и не только благодаря своей молодости, свежести и стройности. Секрет во многом заключался в необычности ее облика.
Кожа ее была светлой, но не белой, как у жительниц севера, и не смуглой, как у пуантенок, она, скорее, имела пергаментный оттенок, как у кхитаянок или жителей Гимелийских гор. Черты лица ее, тонкие и изящные, были четкими и строгими, но не резкими. Нос украшала — да, именно украшала — легкая горбинка, лоб был высок, а глаза имели удлиненный разрез - такой Конан видел опять-таки во время пребывания на Востоке. В глазах ее таился ленивый и притягательный черный огонь. Она осмотрела прибывших, ни на ком на задержав взгляда. На тонких розовых губах играла вежливая полуулыбка.
О горцах можно было сказать лишь то, что перед королем и свитой предстали еще пятеро Брианов Майлдафов разного роста и комплекции.
— Они все из нашего клана, — не замедлил пояснить Бриан. — Справа — мой четвероюродный брат, а второй слева — троюродный дядя.
— Погоди ты трепаться, — приструнил горца Арминий. — Господа сейчас будут приветствовать друг друга. Замолчи хоть ненадолго, а то я...
Горец благоразумно замолчал. Арминий был единственным во всей компании, кого Бриан Майлдаф всерьез опасался. Ветеран и впрямь казался суровым, грозным и беспощадным головорезом, хотя в отряде были воины куда более жестокие.
— Приветствую тебя, Конан Киммериец! — воскликнул Мабидан.— Ты приехал быстро, но вести о тебе, как всегда, бегут впереди копыт твоего коня!
— Кром, Имир и Митра! — прошептал король, наклоняясь к Хорее.— Откуда он знает? Мы ведь не снимали капюшоны до тех пор, пока не въехали в парк!
— Я подозреваю, кениг, это лесоруб, которого мы видели в лесу,— предположил Хорса.
— В таком случае он не лесоруб, а соглядатай, — проворчал Конан.— Приветствую тебя, благородный Коннахт! — повернулся он к хозяину замка.— И тебе привет, Аврелий! Давно не видел тебя в Тарантии. Кто этот юноша рядом с тобой, чьи волосы светлы, а кожа темна?
— Это Кулан, мой младший сын,— представил молодого человека Мабидан. Юноша церемонно поклонился.— Но не к чести хозяина долго держать гостей на пороге. Мой замок открыт для короля и его спутников! — Мабидан сделал приглашающий жест.
— Я принимаю твое приглашение.— Король тронул коня.— Только скажи мне прежде, кто сия благородная девица?
— Это моя сестра, Этайн, племянница почтенного Коннахта,— ответил Аврелий.
— Приветствую вас, доблестные рыцари! — звонко прозвучал певучий девичий голос, — и да будет славен король Аквилонии!
— Да будет! — провозгласили четырнадцать мужских глоток.
Ритуал был соблюден. Всадники перемешались и один за другим въехали на замковый двор.
Пока расседлывали лошадей, мылись, осматривали замок, размещались и прочее и прочее, прошла оставшаяся часть дня. Северное лето коротко, и скоро свет солнца стал тускнеть, а от деревьев, что росли в парке, легли длинные тени, из распадков поползла стылая сырая мгла, и Конан, выйдя во двор, поймал плавно спускавшийся сверху желтый осенний лист, когда остановился под большим ясенем, чтобы понаблюдать за первыми звездами и определить погоду на завтра. Тянуть с походом не следовало, и киммериец решил, что следующий день станет первым днем настоящего пути к тайне. А звезды здесь были точно такими, как почти тридцать лет назад над фортом Венариум.
Еще позднее, когда солнечный свет угас и только разноцветный закат еще горел над лесами, избранное общество собралось в главном Каминном покое. Столетиями многие поколения Мабиданов собирали здесь дорогую мебель и редкие вещицы. В силу того что замок стоял на отшибе, все это прекрасно сохранилось, ибо никто и никогда даже не пытался разграбить и разрушить замок.
Каминный покой был обширным, около тридцати локтей в ширину и, пожалуй, все сорок в длину. Длинная сторона выходила на запад тремя большими стрельчатыми окнами, которые на зиму закрывались крепкими дубовыми ставнями. В северную стену был встроен огромный камин, где при желании можно было зажарить кабана средних размеров.
Пол был выложен цветной мозаикой, изображавшей жанровые сцены из жизни дворянства, мещан и простонародья. Не были забыты ни крестьяне, ни ремесленники, ни охотники, ни бродячие комедианты. У камина лежали шкуры бурого и белого медведей. Головы зверей были сохранены в первозданном виде, так что косолапые скалили на людей нестрашные мертвые клыкастые пасти.
На стенах висели гобелены, запечатлевшие страницы рыцарской истории королевства. Последний гобелен был близок к завершению. На нем изображалась война на западных рубежах, битва, выигранная под предводительством Конана. Исключительно тонкая работа, как выяснилось, принадлежала Этайн.
Потолок поднимался на высоту двадцати локтей, и там, наверху, яркими красками были написаны моменты духовной жизни королевства Аквилонского, и в одном из благородных мужей в длинных одеяниях Конан узнал блаженного Эпимитриуса. Лик старика был мудр, строг и ясен. Эпимитриус проповедовал перед большим собранием разного народа о Митре, а ничтожную горстку каких-то безликих людей в черном, отделившуюся от прочих, обличал. Должно быть, это были служители Великого Змея, Сета.
За массивный, темного дуба стол могли сесть одновременно человек сорок. Стол окружали искусно вырезанные скамьи со спинками. По периметру зала располагались классические аквилонские ложа и шкафчики, уставленные серебряной посудой, хрусталем, цветным стеклом, бронзовыми и золотыми безделушками. Попадались и изделия из камней. Особенно нравилась всем миниатюрная копия Фрогхамока, созданная из редкой цветной яшмы с вкраплениями самоцветов, а осенние леса на холмах были выполнены золотой сканью.
Над камином возвышалась вмонтированная в стену мраморная плита. На ней красовался рельеф, повествующий о приходе основателя Фрогхамока, Бреннана Мабидана, на полуночный восход, и та самая лягушачья кочка, с которой началось строительство, и та самая лягушка на ней, что, как говорилось в предании, рекла Мабидану человечьим голосом о необходимости заложить тут замок.
Вид на вереск и осенние леса в последних красках зари позднего лета был замечательно красив, и даже Конан ощутил в душе некое подобие лирического настроя. «Старею,— снова подумал король.— Однако как-то не похоже, что Коннахт очень уж расстроен пропажей сына».
Ужин закончился, и слуги убрали блюда. Теперь хозяева и гости вкушали вино и отдыхали.
В центре внимания, впрочем, была, конечно же, Этайн. Умберто и Евсевий старались перещеголять друг друга в красноречии и острословии. Несомненно, Евсевий знал гораздо больше об искусстве и истории, но по части рассказов о веселых жизненных приключениях и дворцовых сплетен Умберто не было равных. Хорса тоже находился при них. Говорил он, правда, мало, но если ему удавалось вставить слово в речи Умберто и Евсевия, это слово всегда приходилось к месту.
Аврелий и Тэн И неторопливо беседовали о чем-то, присев на отдельную скамью в глубине зала, подальше от стола. От Конана не ускользала ни одна особенность поведения собравшихся, но он знал, что и Тзн И следит за всем внимательнейшим образом. Иногда тень усмешки пробегала по его лицу, хотя Аврелий вроде ничего веселого не сообщал.
Конан понял, что кхитаец заодно подслушивает разговоры Умберто и Евсевия и, должно быть, находит непростительные неточности в их речах. Король ничуть не удивился бы, скажи ему кто-нибудь, что Тэн И знает вдвое больше, чем ученый. «Интересно, что ответит кхитаец, если я, призвав Митру в свидетели, спрошу, не шпион ли он?» — подумал киммериец.
Арминий занимался тем, что без устали пробовал вино, но совершенно не хмелел. Неизвестно как попавший сюда Бриан Майлдаф — Хорса, наверно, привел его — проводил время в беседе со стражниками, стоявшими у дверей покоя, но, если вдруг слышал, что кто-то, указывая рукой в окно, говорит что-либо о здешних краях, тут же вставлял свое громкое замечание. Конана это потешало, но Евсевий, к примеру, морщился. Впрочем, от дверей куда чаще долетало, что король обещал Бриану полсотни овец и что такой добрый король обязательно сдержит слово.
Коннахт, Конан и Кулан сидели в одиночестве в разных концах зала: Конан и Коннахт друг напротив друга у торцов стола, Кулан же пристроился на скамье у камина, отрешенно и молча глядя на огонь.
«Самое время побеседовать с Коннахтом,— прикинул Конан. — Пусть у Тэн И глаза хоть на затылке и где-то наверняка припасена еще одна пара ушей, но сейчас Аврелий немного его отвлекает». Конан поднялся и направился к хозяину. Несмотря на высокий рост и могучее телосложение короля, никто' этого толком не заметил: Конан умел двигаться подобно тени, и это не раз спасало ему жизнь. Только Тэн И успел метнуть на короля молниеносный взгляд и вновь вернулся к разговору.
— Я знаю, какое горе постигло тебя, Коннахт, — без обиняков начал король, усаживаясь на лавку справа от Мабидана.— Бриан Майлдаф прибыл в Тарантию четверо суток тому назад. А еще мне известно, что следы драконьих когтей снова появились в предгорьях за Фрогхамоком. Говорю «снова», поскольку знаю старую легенду вашего края. Что думаешь об этом ты, Коннахт, и почему решил известить меня?
— Потому, Конан Киммериец — дозволь называть тебя так, о король, поелику я старше тебя и никогда не был царедворцем,— заговорил неторопливо Мабидан (голос его был тих и все же отчетливо слышен, как шорох ветра в вереске),— потому что я не вижу, к кому еще мог бы обратиться в Аквилонии, да и во всей Хайбории, пожалуй. Тебе уже известна легенда о тысяцком Люции, что упростит и ускорит мой рассказ. Но это только часть предания. Мой сын отыскал ее, и вовсе не за горным вепрем отправились они наверх тайком от меня, а за тайной драконьего следа.
— О чем же вторая часть предания? — немедленно спросил Конан.
— Она не вторая, но более древняя и восходит ко временам Бреннана Мабидана. До сих пор еще некоторые задаются вопросом: зачем Бреннан покинул Тарантию и двинулся на полуночный восход, в дикие горы. Бреннан Блажной звали его,— горько усмехнулся старик.— А зря, ибо не ведали ничего.
— Ты открыл секрет? — Конан ставил конкретные вопросы, его не привлекал ореол витиеватых словес, не существовало и очарования древности. Время представлялось Конану последовательностью зим и лет, сменяющих друг друга, и между пятью и пятьюстами годами он не видел большой разницы.
— Не совсем, но! — Мабидан поднял кверху указательный палец правой руки. Палец украшал массивный и старый серебряный перстень с древними аквилонскими письменами, в который был вставлен большой самоцвет, полыхнувший зеленым огнем. Он походил на изумруд, но не был изумрудом.— Ты правильно делаешь, что смотришь на камень, Конан, — продолжил Мабидан.— Как ты помнишь, на налобной повязке служителя Илу был укреплен подобный.
— Что значат буквы на перстне? — поинтересовался король.
— Это старые аквилонские буквы. Они гласят: «Именем Илу Всеединого, Всеведущего, Вечного и Грядущего». Кто-нибудь из твоих спутников может прочесть эту надпись?
— Наверняка Евсевий. И, может быть, кхитаец, Тэн И,—добавил Конан не вполне уверенно.—Это твой перстень?
— Это фамильный перстень. Первым его владельцем был Бреннан. Об этом я нашел запись.
— Септимий знал о перстне и свитке? — не унимался Конан. Он чувствовал себя псом, который идет по следу чудища в Пиктской Пуще.
— Нет, ему была ведома лишь легенда, и я скорблю, что не открыл ему истину раньше,— вздохнув, изрек Коннахт.
— Так в чем же твоя истина? — Конан никак не мог добиться от хозяина, чтобы тот заговорил по существу.— Ваш предок Бреннан был из этих, под горой?
— Полагаю, был. Во всяком случае, свиток говорит так.
— Когда? До или после?
- До или после строительства Фрогхамока, ты хочешь знать? Конечно, до. Служитель не сказал Люцию правды, — угадал хозяин следующий вопрос Конана.
— Этого и следовало ожидать от демонов, — согласился король.— У воинов тьмы ложь в ходу, и она страшней отравленного кинжала. Итак, Мабидан каким-то образом выбрался из горы. Как он это сделал и как туда попал?
— Как он туда попал, я не знаю,— покачал головой Коннахт.— Обратно его вынес дракон. Люций был не первым, кто придумал этот способ. Полагаю, потому змей и не удивился ему. У дракона хорошая память.
— Да, лягушка Бреннана была большой, черной и зубастой, к тому же умела летать и это, как его, летивити-витировать? — усмехнулся король, с трудом выговорив малознакомое слово.
— Левитировать, — уточнил Мабидан, не заостряя внимания на ошибке Конана.— Камень много древнее перстня, древнее серебряной оправы. С помощью камня можно говорить с драконом. Но как? Этого никто не знает. Нужно быть магом, а чтобы быть магом...
— Им надо родиться,— закончил за него Конан.
— Верно. И должен найтись тот, кто откроет в родившемся эту способность и научит его,— вздохнул Мабидан.
— Именно. Что дальше было с Бреннаном? Почему он ушел?
— В свитке сказано, что Бреннан не принял образа жизни, установившегося в подгорной общине. Там, под землей, была страшная усобица, целая война с применением магии. Никто не знает, когда проникла в общину тьма, но она проникла туда. Бреннан ушел в мир, чтобы привести светлые силы на помощь своим соратникам в подземелье. Но было поздно, слишком поздно. И он основал замок в надежде, что когда-нибудь найдется тот, кто сможет исправить судьбу. Силы, обитающие в горе, очень велики и грозны. Если тьма, владея ими, выйдет наружу, то, боюсь, только второе явление блаженного Эпимитриуса спасет Хайборию.
— Под горой тьма одержала победу?
— Да. Они привлекли на свою сторону паков. Не знаю, как уж они столковались... Вероятно, дали пакам какое-то оружие: горцы тогда теснили их все дальше и дальше в горы. Паки помогли темным победить, но те сами чуть не просчитались: Великий Канон оказался куда сильнее, чем они думали. Паки закрыли гору от мира. Осталось лишь два выхода.
— Два? — поразился Конан.— Тот, которым вылетает дракон,— это раз. А другой?
— Помнишь, Люций погиб на ступенях библиотеки от кинжала? Это дело рук служителей. Длинный и узкий отравленный кинжал в форме тростникового листа — их ритуальное оружие. На ноже был растительный яд, он убивает мгновенно, и от него нет лекарств, в отличие от змеиного. Гора скрывает много тайн.
— Где второй выход? — повторил Конан. И обернулся, осматривая зал: не прислушался ли кто лишний — пока лишний — к их разговору. Но все было по-прежнему мирно и благостно. Спутники, кроме, пожалуй, Хорсы, не представляли еще себе всей опасности задуманного. Тэн И король сейчас в расчет не брал: если кхитаец-воин брался за дело, он умирал, но не делал работу плохо. Его только следовало заранее предупредить, что он может погибнуть, он должен был знать условия. А потому пускай слушает.
— Второй выход, — еще тише сказал Мабидан, — очень и очень опасное место. Пройти могут только бесстрашные и сильные люди...
— У меня такие люди есть,— перебил его Конан. — В чем состоит опасность?
— Их несколько. Очень трудная горная дорога... — начал Коннахт.
— Ерунда, — фыркнул Конан.— Еще?
— Паки могли за долгие годы перекрыть и этот выход.
— Про остальные выходы мы знаем, что паки есть там без всяких «может быть», — отвел Конан и этот довод. — Еще?
— Третья причина самая серьезная: этот выход находится за хребтом. Он в Киммерии.
— Гора Седая...— прошептал король.
— Верно,— кивнул Коннахт. — Окрестности ее — табу. Любой, кто входит туда по своей воле, считается демоном. Его убивают. Если кто-нибудь выйдет со стороны гор в этом месте, даже если это заблудившийся давеча сородич, его убивают. Ты знаком с обычаями этих варваров?
— Я сам оттуда, не забывай,— Конан давно не обращал внимания на слово «варвар». Оно стало законной частью его имени, неотъемлемой частью.— Я давно не был в Киммерии, но, если придется идти тем ходом, мы пройдем,— заявил король. Заявил уверенно, хотя вовсе не был уверен в успехе.
— Может быть,— опять вздохнул Мабидан.— Не хотел бы я, чтобы Септимий нашел хотя бы один вход.
— Я вытащу Септимия из этой дыры, если он еще жив,— обещал Конан безутешному родителю.— Что известно тебе о драконе? Я не в восторге от этих тварей, хотя совсем недавно даже они признали меня королем, что было очень кстати. Они тоже были черными, — довольно усмехнулся король.
— Я не знаю точно, что такое этот дракон,— развел руками Мабидан.— Если кто-нибудь вообще это знает. Может быть, он дух, или демон, или даже бог. В любом случае он старше Хайбории, если не Атлантиды. Но на нем висит проклятие. Он разумен и владеет речью, он очень стар и много знает, но вынужден подчиняться тем, кто владеет заклятием. Кем было оно наложено и как оказалось у жрецов Илу, тоже неизвестно.
— Как можно привлечь дракона на свою сторону? — задал Конан практический вопрос.
— Сначала надо с ним поговорить, а мы не можем этого сделать, пока у нас нет сильного мага. — Коннахт положил руки на стол, тихо стукнув перстнем по столешнице.— Если бы удалось просто его освободить, то и тогда тьма лишилась бы многого!
— Понятно, попробуем обойтись без мага,— продолжал допрос Конан.— А что ты знаешь о паках, кроме того, что есть в легенде, и того, что добавил сейчас? Лет двадцать назад я столкнулся с племенем гномов, казавшихся полными ублюдками, на деле же все вышло наоборот. — Слово «наоборот» было как нельзя кстати, учитывая имена джавидов.— Над ними тяготело проклятие, созданное одним ублюдком.
— Не знаю ни про каких ублюдков,— разочаровал Конана хозяин.— Паки — очень древний народ. Когда-то их сильно обидели люди. Думаю, колдовство здесь не поможет. Им нужна свобода. Тот, кто даст им ее, станет для них богом. Только никто не знает, какая свобода им нужна.
— Ладно...— Конан махнул рукой.— Последнее, что мне приходит сейчас в голову, это та женщина, что вывела из пещер олуха из Пуантена. Она существует?
— О, Белая Дева Горы! — мечтательно произнес Мабидан.— Иногда горцы видят ее и тогда считают, что великое счастье улыбнулось им. Она существует.
При этих словах Конан изумленно уставился на Мабидана. Вот уж такого он не ожидал!
— Существует,— повторил Коннахт. — На стекле. Помнишь тот портрет, что изобразил очарованный пуантенец, ставший священником? Мой дед нашел портрет в южных горных храмах и выкупил. Стекло пылилось в дальнем углу запасника. Его собирались отдать бродячим торговцам. Знаешь, сколько оно стоило деду?
— Сколько? — Такое всегда интересовало короля.
Поделиться книгой: