Конан и Гнев Сета

— Хорошо.— Деркэто прищурилась, оценивающе глядя на нее.— Тогда слушай меня внимательно. Мы не можем терять ни мгновения и потому начнем немедленно. Вернувшись отсюда домой, ты захвораешь, но не бойся. Твой дух отойдет от тела тихо и безболезненно,— сказала она с усмешкой, от которой у девушки похолодело внутри.— Это необходимо для того, чтобы в нужное время твоя душа оказалась рядом со мной. Надеюсь, я говорю достаточно ясно? Ты не должна пропустить миг собственного рождения, иначе все пропало! — Девушка лихорадочно кивнула и провела языком по пересохшим губам.— Но ты не бойся,— вновь повторила богиня,— все пройдет нормально, я уверена в этом. Опасность кроется в другом,— задумчиво сказала она и тут же добавила: — Мир вообще полон опасностей, а Конан вовсе не домосед!

— Он великий воин!— восторженно воскликнула девушка, тут же позабыв обо всем, кроме гордости за любимого.

— Он великий воин,— вторя ей, согласилась Деркэто,— а это значит, что его могут убить, и, если ему суждено было жениться на рабыне, ты проведешь свою жизнь в рабстве, так и не встретившись с ним.— Она со значением посмотрела в глаза просительнице и умолкла, давая ей время подумать.— А теперь решай!

— Я согласна!

* * *

Солнце стояло в зените, но в густой, словно сумерки, тени выросшего под выступом скалы раскидистого платана царила приятная прохлада, а налетавший время от времени несильный ветерок приносил ласкающую тело свежесть.

— И все-таки ты уходишь…

Голос говорившей оказался низким, но, несмотря на едва заметную хрипотцу, прозвучал среди стрекотания прятавшихся в траве насекомых бархатисто и нежно.

— Да,— просто ответил Конан, поднял с земли свой верный меч и взвесил его на руках.

Потертые ножны отливали вишневым в солнечных лучах, словно впитали в себя всю ту кровь, что пролил покоившийся внутри клинок.

— Ты твердо решил?— Глаза говорившей еще светились слабым отблеском надежды.— Я надеялась, ты передумаешь,— с нескрываемой грустью сказала она, вставая, и шагнула к нему, но киммериец лишь отрицательно покачал головой.

Он давно сказал себе, что уйдет непременно, но, разрази его гром, если испытываемое им сейчас чувство можно было назвать радостью! Однако он принял решение и вовсе не собирался его менять.

— Поцелуй меня… На прощание,— попросила женщина с несвойственной ей робостью, и киммериец не смог отказать ей.

Ее прощальный поцелуй оказался необычно нежен, быть может, именно потому, что был последним, но, едва губы двух людей соединились, Конан ощутил в нем и нечто особенное, чего никогда не чувствовал прежде. На беду свою, он не сумел сразу разобраться в собственных ощущениях, а когда понял, что к чему, было уже поздно. Ее невинная с виду нежность оказалась той крохотной песчинкой, которой, упав, суждено вызвать сметающую все на своем пути лавину, и если уж она сдвинулась, то сдержать ее невозможно ничем. Слишком поздно молодой варвар осознал коварство богини и все-таки попытался бороться со стремительно набиравшим силу желанием остаться с ней еще на день, прекрасно представляя себе, чем эта уступка неизбежно должна закончиться. А он-то, простак, думал, что она хочет всего лишь подарить ему прощальную ласку! Ему и в голову не пришло, что он может попасть в коварную ловушку!

С усилием он заставил себя оторваться от ее пьянящих, лишающих воли губ, но вопреки ожиданиям это лишь усилило муку, породив непреодолимое желание вновь припасть к ним. Он поборол и эту слабость и даже заставил себя сделать шаг назад, но с удивлением обнаружил, что на самом деле лишь плотнее придвинулся к искусительнице. Несмотря ни на что, он не собирался сдаваться, но, когда она заглянула киммерийцу в глаза и томно простонала своим низким, бархатистым, ласкающим слух голосом: «Ко-на-ан!»,— то звук ее голоса оказался той последней лаской, сладкой волной прокатившейся по напряженному телу, после которой, он знал это, уже нет пути назад.

Неуловимым движением она взяла его руку, прижала к своей груди, и, когда огненный вихрь полыхнул внутри, Конан понял, что опять проиграл. К Нергалу!

Словно обезумев, киммериец сжал ее в объятиях.

— Деркэто!

Он сам не понял, сказал он это или подумал, что сказал, но только богиня услышала его призыв, и не сдерживаемое больше ничем пламя ее страсти бурно выплеснулось наружу. Он почувствовал на себе ее неистовые, сводящие с ума объятия, и мир перестал существовать, рассыпавшись снопом разноцветных искр и полыхающих жаром огненных шаров. Они же, став единым целым, помчались среди этого буйства красок, проносясь мимо сжигавших их светил, пока не почувствовали, что и этот мир неустойчив и разлетается фейерверком ярчайших взрывов, все сильнее сотрясающих их тела, грозя смять, уничтожить.

* * *

— Так все-таки ты уходишь!

Слова были теми же, да и голос тот же, но теперь в нем звучала не нежность, а отчаяние и порожденная ею горечь.

— Ухожу,— ответил Конан, прикрепляя меч на его законное место за спиной.

— Ты все-таки решился…— Несмотря ни на что, она еще не верила до конца в его уход.— Я так надеялась, что ты передумаешь! Ты даже не знаешь, как много я могла бы тебе дать!

Пытаясь удержать киммерийца, она даже не поняла, как унижает себя, но, на ее счастье, и он не подумал об этом.

— Мне не нужны подарки!— отрезал Конан.— Я привык брать то, что мне нужно, сам!

Закусив губу, она шагнула к нему, и хотя на этот раз в ее действиях не было скрытого подвоха, а лишь искреннее желание проститься, киммериец отрицательно покачал головой. Быть может, это недоверие и породило ее гнев? Как?! Она, Богиня Страсти, просит его о любви как о милости, а он, простой смертный, отказывает ей!

— Да знаешь ли ты, что я могу сделать с тобой?!— воскликнула она, надменно взглянув на него.

Конан обернулся, увидел, как невероятно она хороша, и на миг у него появилась мысль, а не плюнуть ли на все? В конце концов, много ли радостей у человека в жизни? Одну из них ему предлагают даром, просто за то, что он есть, а может быть, и не одну… Если бы еще Деркэто смогла понять, что для него жизнь — это приключение, ежедневная борьба, полная смертельной опасности, а уже потом любовь и сытный стол. Но без борьбы он не может! Иначе он просто загнется от тоски! Но она не понимает… Он тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение. Как бы ни обернулось дело, но он знает, что на этот раз не потерпит поражения.

Улыбаясь, он медленно пошел назад, а она смотрела на него во все глаза, позабыв об отчаянии и гневе, не зная, чего ожидать от проклятого киммерийского варвара, в которого Рок угораздил ее влюбиться. В ней опять родилась надежда, робкая и неверная, и Деркэто, гордая и прекрасная, как несбыточная мечта, стояла и ждала, боясь вспугнуть ее. Конан остановился в полушаге, обнял богиню, притянул к себе, заглянул в глаза, и в них она прочла ответ.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что сильнее меня?— вскипела Богиня Страсти, в гневе сделавшись стократ прекрасней, чем только что была, и попыталась вырваться, но варвар держал крепко.— Да что ты возомнил о себе, смертный?!

Лицо ее пылало, глаза метали молнии, но Конан, не обращая внимания на ее угрозы и не отрывая взгляда от сводящих с ума глаз богини, заглянул в их изумрудную глубину.

— Всего один прощальный поцелуй!— прошептал он.

— Ну, нет…— прошипела она.— По-твоему не будет никогда!

Однако, будто не слыша ее слов, варвар приник к приоткрытым губам, но в то же мгновение прекрасное и гибкое тело Деркэто обернулось змеей, и уже не красивейшую из женщин сжимал киммериец в объятиях, а скользкого гада, на кончике острых зубов которого заблестели ядовитые капли. Пытаясь вырваться, змея отчаянно извивалась, но Конан так и не разжал объятий.

Тогда Деркэто обратилась в чудовищного монстра, образ которого мог быть извлечен лишь из ночного кошмара душевнобольного. Острыми, как клинки кинжалов, когтями тот принялся раздирать человеку спину, и клочья мяса полетели во все стороны! И все-таки Конан не разжал объятий.

Видя, что ничто не помогает, она превратилась в гудящий яростным пламенем огненный столб, который мгновенно прожег тело киммерийца до позвоночника, но и тогда Конан не изменил себе.

Паника овладела богиней. Она принялась молниеносно менять образы, и еще тысячи раз сменила страшные и убийственные для смертного обличия, но киммериец не поддался ни одному из них. Он давно уже ослеп и оглох. Из ощущений осталась только боль, а из желаний — лишь жажда борьбы.

Наконец, упорство Деркэто иссякло — один из двоих неизбежно должен был победить. Конан почувствовал, как привычные ощущения возвращаются к нему, как постепенно затихает боль. Внезапно он понял, что вновь видит, что сжимает в объятиях не огненный вихрь и не ядовитую змею, а прекраснейшую из земных женщин, и тогда с новой силой, словно не было этого долгого кошмара, приник к ее устам. Потом он бережно опустил ее ослабевшее тело на траву, медленно, явно нехотя, развернулся и, преодолевая нахлынувшую горечь и чудовищное желание остаться, пошел прочь, не оборачиваясь, чтобы не видеть ее умоляющий взгляд.

— Ты пожалеешь о том, что бросил меня,— крикнула Деркэто ему вслед.— Я могла бы одарить тебя вечной молодостью! Ты стал бы почти равен мне!

Услышав последние слова, Конан полуобернулся:

— Быть может, когда-нибудь, когда я забуду твой прощальный поцелуй, мы встретимся вновь, и к тому времени ты и в самом деле станешь равной мне. А пока я сильнее!

Сказав это, он пошел дальше, а она опустилась на траву и разразилась рыданиями. Что же она наделала! Едва не погубила самое дорогое, что у нее есть — свою любовь! Как же позволила она настолько овладеть собой гневу, что не смогла управлять собой? И почему киммериец не остался с ней, хотя уходил так, словно к ногам его были прикованы галерные цепи?! Она задавала себе эти и сотни других вопросов, но ни на один не находила ответа.

Наконец, она немного успокоилась и рассмеялась, не вытирая слез. Простой смертный победил ее, Богиню Страсти! Ее, которая одарила неудовлетворенной похотью всемогущего Митру, а теперь сама страдает тем же недугом! Ха-ха-ха! Совсем обезумев от этих мыслей, каталась она по траве. «Но что же делать?— спросила вдруг она себя.— Ведь я все равно люблю его!»

* * *

Колонны, которые подпирали низкий потолок с бордюром, украшенным широкой полосой причудливых фресок, протянулись по всему периметру комнаты или, скорее, небольшого зала. Они не были ни толсты, ни высоки. Быть может, именно поэтому, несмотря на довольно небольшие размеры, эта комната и казалась залом.

Еще больше впечатление усиливалось тем, что она была почти пуста. Все ее убранство составляли расположившиеся по углам четыре массивных медных треножника, которые держали освещавшие пространство мягким желтоватым светом масляные светильники, да золотой трон у дальней стены, тяжелый и угловатый, украшенный затейливой резьбой, которая изображала священнодействие слившихся в замысловатые вензеля змеиных тел.

Царившую вокруг тишину нарушали лишь потрескивание огня в светильниках да гулкое эхо, разносившееся по залу. В такие мгновения язычки пламени начинали робко трепетать, словно и в самом деле боялись погаснуть и оставить посетителей в темноте. Они выражали свой страх, до неузнаваемости искажая тени, которые отбрасывали пятеро людей, замерших в центре зала, и на стенах, спрятанных за колоннами, метались, исполняя неведомый колдовской танец, причудливые силуэты.

Две женщины и трое мужчин стояли ровно в середине комнаты, где на полу мозаичной плиткой была искусно выложена зодиакальная карта, на которую днем из крохотного отверстия в потолке падало небольшое пятно света в строгом соответствии с реальным положением небесных светил.

Посетители спокойно ждали, никак не проявляя своего нетерпения, словно были лицедеями, которым не раз приходилось изображать молчаливую группу из пяти живых статуй. Выглядел каждый из них если уж не кошмарно, то, по крайней мере, необычно.

Один из мужчин, стоявший ближе всех к золотому трону, невероятно широкий в плечах воин с огромным и уродливым, вздымавшимся выше головы горбом, с длинными черными сальными волосами, хищно вытянутым крючковатым носом и словно обрубленным на конце, круто выдававшимся вперед квадратным подбородком, обладал неимоверно мощными и длинными для его роста руками. Он опирался на огромный изогнутый лук, возвышавшийся над его головой примерно на локоть, который, не будь у воина столь длинных рук, он просто не смог бы натянуть. Горбун буравил маленькими злыми глазками золотой трон, но вовсе не потому, что испытывал ненависть к его владельцу, которого пока не было на месте, просто он с самого рождения ненавидел весь мир. Лучник был облачен в простые холщовые штаны, некогда синие, а теперь вылинявшие до грязно-белых, заправленные в высокие сапоги из мягкой кордавской кожи цвета спелого каштана. Тело его закрывал потертый черный кожаный панцирь с наклепанными по его поверхности стальными бляхами, перетянутый на талии широким поясом, на котором висели короткий меч и кинжал, почти равный ему по длине. Поросшие густыми черными курчавыми волосами руки оставались голыми, и лишь запястья украшали браслеты, щерившиеся стальными шипами. Создавалось впечатление, что, опусти он руку, и костяшками пальцев упрется в пол. Впрочем, сумей он распрямить чудовищных размеров горб, он стал бы ростом никак не меньше своего напарника, стоявшего позади него и чуть левее.

Его огромный товарищ казался чем-то неуловимо похожим на лучника, хотя около пяти локтей роста горбуна великан превосходил, чуть ли не вдвое. На спине у гиганта тоже красовался внушительных размеров нарост, протянувшийся вдоль всей спины, однако горбатым он не был, Похоже, кто-то из предков его явно был кочевником-гирканцем, и если бы такое было возможно, то вторым родителем гиганта следовало назвать быка. Невероятно, но факт — больше всего своим видом он походил именно на воображаемую помесь быка с человеком. Бритая наголо голова с крупными невыразительными чертами лица и маленькими раскосыми глазками, в минуты ярости мгновенно наливавшимися кровью, широкие плечи, мощный, лишенный талии торс, могучие конечности. Великан был почти наг: одежда его состояла лишь из набедренной повязки. Все остальное облачение молотобойца составляли доспехи, которых, впрочем, тоже было не слишком много. Шипастые наплечники да браслеты, такие же, как у лучника, да пояс с кривым туранским клинком и тяжелым, под стать ему, кинжалом. На нем не было даже нагрудного панциря. О собственной безопасности он, видимо, не заботился совершенно, считая это излишним.

Как и лучник, он стоял, не двигаясь, небрежно оперевшись ручищами, похожими на ноги слона, на окованную железом рукоять огромного боевого молота. Смотрел же он, в отличие от приятеля, не на золотой трон повелителя, а на свою стоявшую справа и чуть впереди подругу — рослую светловолосую амазонку с правильными чертами лица, (которые, однако, выдавали капризный характер и похотливость красотки), тонкой талией и большими обнаженными полусферами тугих грудей. Всю одежду женщины составляла набедренная повязка, переходившая сзади в странного вида короткую юбочку, едва прикрывавшую округлые ягодицы. В правой руке амазонка держала свернутый в несколько колец упругий хлыст, которым размеренно и нетерпеливо ударяла о бедро, словно отстукивала сложный ритм слышной лишь ей мелодии. Взгляд ее был горд и высокомерен. И все-таки она выглядела прекрасной богиней, особенно рядом со своим звероподобным дружком и его уродливым приятелем, тем более что и в самом деле была необыкновенно хороша.

Вторая женщина, стоявшая как раз позади русоволосой амазонки, представляла собой полную ее противоположность. Несколько ниже ростом, смуглая брюнетка, больше всего она походила на стигийку. Да и наряд темноволосой красавицы ничем не напоминал куцую юбочку прекрасной воительницы. Она была одета в доходившее почти до пола роскошное платье из змеиной кожи, с одной стороны полностью скрывавшее ее фигуру, а с другой, наоборот, ненавязчиво, но умело подчеркивавшее все ее многочисленные достоинства, В этом наряде женщина напоминала ядовитую кобру — царицу змей.

На первый взгляд она выглядела самой обыкновенной и даже простенькой, так как в ее внешности не было ничего, чем в изобилии была одарена природой ее подруга-соперница. Казалось, не было в ней ни роста, ни стати, ни роскошных форм, ни осиной талии, ни огромных грудей и все-таки… Всего в ней было в меру: и кроткое лицо деревенской скромницы, и ладная, но отнюдь не кричащая фигура ее, дышали той гармонией истинной красоты, которая создается не привлекательностью отдельных черт лица или фигуры, а их идеальным соответствием друг другу, порождающим прелесть покрытого росой на заре бутона розы, чью красоту невозможно описать словами, а можно лишь увидеть и почувствовать. Лишь изредка, стараясь, чтобы это осталось незамеченным, она бросала быстрый, как молния взгляд, на своего соседа.

Рядом с ней, слева, стоял пятый член этой группы, средних лет кхитаец, неожиданно высокий в отличие от своих низкорослых собратьев, хотя и достававший лишь до плеча звероподобному степняку-молотобойцу, и, конечно же, не такой мощный и мускулистый, но жилистый и крепкий, с длинными черными волосами, стянутыми на затылке черной же шелковой лентой. Узкие глаза глядели с прищуром, словно прицеливаясь. В нем с первого взгляда угадывался смертельно опасный противник, виртуозно владеющий кривыми кхитайскими мечами, которые висели у него за спиной. На нем был черный, расшитый желтыми драконами шелковый халат, надетый на голое тело. Черные же шелковые шаровары, заправленные в невысокие сапоги с загнутыми носами, сильно смахивавшие на туранские, не стесняли движений. На поясе халат перехватывал неширокий кушак, составленный из замысловато переплетенных стальных колец, на котором были укреплены два метательных ножа. Единственный из всех, этот человек действительно ни на кого не смотрел, казалось, лишь ожидая очередного противника, чтобы тут же уничтожить его.

Впрочем, и остальные производили впечатление отнюдь не безопасных людей. Похожий на быка молотобоец, казалось, был способен без особого труда раздробить небольшую скалу, горбатый лучник легко мог прошить стрелой крепчайший аквилонский панцирь, а кнут амазонки почему-то представлялся в ее руках оружием, быть может, и не столь сокрушительным, как молот бритоголового гирканца, но коварным и оттого не менее страшным. Только облаченная в змеиную кожу Черная Роза оставалась невооруженной, но маленькая змейка, как известно, может победить и кровожадного тигра, а в том, что прелестница не беззащитна, сомнений не возникало. Не зря ведь она держалась так, словно была главной в этой маленькой команде.

Ни один из пятерых так и не заметил, в какое мгновение трон, украшенный бесчисленными изображениями змей, перестал пустовать, и в нем появился, наконец, Некто. Человек этот, ибо, по крайней мере, на первый взгляд, выглядел он человеком, был хорошо сложен, но судить о его возрасте оказалось совершенно невозможным, поскольку лица у него не было, а вместо него на гостей взирала морда шакала.

Человекозверь привстал, и едва заметный шорох, который, хотя и с трудом, чуткое ухо еще могло уловить в комнате, тут же стих. Он поднял руку, требуя внимания, хотя и так лица присутствующих были обращены к нему.

— Я собрал вас здесь,— заговорил он резким голосом, похожим на лай,— потому что вы наконец-то готовы.— Он сделал небольшую паузу, чтобы посмотреть на каждого из пятерых, и, судя по всему, остался доволен.— По крайней мере, Али-Гарун клятвенно заверил меня в этом.

Четверо тут же склонили головы в знак согласия и повиновения, и лишь красавица в облегающем платье ограничилась гордым кивком, показывая, что приняла его слова к сведению, но взгляда не опустила… Тем не менее, сидевший на троне предпочел не обратить на это внимания, а может быть, посчитал такое поведение естественным, и продолжил свою речь.

— Теперь вы моя Карающая Рука!— возвестил он.— Отныне я буду действовать, опираясь на вас, и через вас стану изъявлять свою волю! Однако помните, что каждый воин — лишь палец Руки и как бы силен сам по себе он ни был, вместе вы неизмеримо мощнее, так же как сжатый кулак сильнее каждого из составляющих его пальцев! — Он поднял руку и сжал кулак, словно желая получше растолковать свою мысль.— Я приготовил для вас надежное убежище,— заговорил он после паузы,— место, где вы сможете переждать опасное время, прийти в себя и набраться сил, а такая надобность у вас неизбежно возникнет, и не раз. А теперь ступайте, отдохните и присмотритесь. Наведайтесь в мир, привыкните к нему, но до поры не обнаруживайте себя. Вскоре я навещу вас и дам первое задание. Помните: только тогда настанет время попробовать ваши силы.

Он встал, показывая тем самым, что не задерживает их более.

Глава вторая

ТЕНЬ ТЬМЫ

Словно загнанная лань, за которой мчится по пятам свирепая свора гончих, старик-камердинер бежал по королевскому дворцу Тарантии, пересекая его из конца в конец, скверными словами поминая в душе всех известных ему и темных, и светлых богов, но каким-то неведомым образом умудряясь сохранять при этом видимость степенности. И все-таки он едва поспевал за решительно шагавшим гостем. Гость, немолодой уже мужчина с нервным, но приятным лицом, сумел, несмотря на годы, сохранить мощные плечи борца и осиную талию молоденькой девушки. Походка его оставалась упругой, а шаг широким, но главное заключалось не в этом. Граф доводился королю старинным другом и по его распоряжению имел право являться во дворец в любой час дня и ночи, где все были обязаны оказывать ему всяческое содействие во всем. Об этом говорил тяжелый золотой медальон, висевший на шее гостя. Впрочем, его и без этого знала в лицо вся дворцовая челядь.

Сейчас обладатель медальона как раз и воспользовался своим правом свободного перемещения, а камердинеру ничего не оставалось, как поспешать следом. Передвигаясь таким образом (гость — чинно и размеренно вышагивая по вощеной мозаике пола, а камердинер — задыхаясь и семеня), они прошли сквозь череду открывавшихся им навстречу дверей. Стражники, стоявшие в каждом зале, прекрасно знали обоих, а служба во дворце приучила их не удивляться ничему, что позволяло им сохранять невозмутимый вид, хотя камердинер и готов был поклясться, что в душе они потешаются над стариком, не привыкшим сломя голову носиться по королевскому дворцу.

— Так где же все-таки король?— в который уже раз поинтересовался гость с таким видом, словно спрашивал об этом впервые, упорно не замечая «предсмертных» хрипов своего проводника.— Неужели вновь решил, сославшись на дела, увильнуть от выполнения обещанного?!— Его левая бровь взметнулась дугой, и он подозрительно покосился на камердинера.— Клянусь Митрой, на этот раз у него ничего не получится!

Этого сердце старика стерпеть уже не могло. Да что он себе позволяет? Будь он хоть дважды граф и трижды друг! Кровь бросилась ему в лицо.

— Король еще никогда и никого не обманывал!

Пытаясь сохранить достоинство, камердинер остановился и гордо расправил плечи, всем своим видом выражая негодование, но желаемого эффекта не получилось. Голос предательски дрогнул, и фраза прозвучала не гордо, а скорее фальшиво, с визгом на последнем слове. Лоботрясы с алебардами у дверей многозначительно переглянулись, и камердинер, махнув на все рукой (пропади оно к Нергалу!), договорил свистящим шепотом

— Государь в библиотеке, а она в дальнем крыле дворца, куда мы и направляемся… — Он несколько раз судорожно вздохнул, держась одной рукой за стену, а второй за грудь, и, оглядевшись, посмотрел на гостя — Уже пришли,— договорил он несколько спокойнее.

Тут только гость обратил внимание на плачевный вид своего спутника.

— Любезнейший! Да на тебе лица нет! Ты часом не болен?

— Одышка замучила!— Старик в отчаянии махнул рукой, тяжело переводя дух и от души радуясь передышке,

— Одышка — это скверно,— кивнув, с видом знатока подтвердил гость,— но средство от нее есть. Конные прогулки по утрам очень помогают,— посоветовал он, но, увидев неподдельный испуг на лице камердинера, раскатисто расхохотался, словно находился не в королевском дворце, а на лесном лугу.

— Да что там за бардак, Нергал вам в кишки?!— донесся громоподобный голос из-за двери.— В собственном дворце невозможно спрятаться! Поработать спокойно не дадут!

Раззолоченные створки распахнулись так стремительно, словно вот-вот готовы были сорваться с петель, и на пороге появился Конан. Позади маячила фигура Паллантида. Лицо последнего было угрюмо: как и король, он недолюбливал дипломатию с ее многоступенчатой системой взаимных уступок, предпочитая действовать с позиции здравого смысла или уж, на худой конец, силы, а сейчас приходилось заниматься именно самым ненавистным делом. В том, что король действовал несвойственным для себя образом, похоже, сказывалось влияние Зенобии, которая, правда, предпочитала в дела не вмешиваться, но невольно делала короля более мягким и уступчивым, чем кое-кто уже научился пользоваться. Впрочем, внешне это мало проявлялось.

— Ага! Явился!— обрадовано воскликнул Конан, едва завидев гостя.— Я уж думал, у твоего коня копыта размякли, и ты топаешь сам!

При этих словах камердинер запоздало вспомнил о своих обязанностях, встрепенулся и, приняв подобающую случаю позу, объявил:

— Граф…— Его голос предательски сорвался, от неожиданности старик поперхнулся и испуганно умолк: пересохшее горло окончательно отказалось повиноваться.

— Да вижу я, что это Троцеро,— небрежно отмахнулся от него король, но тут же осекся.— Что это у тебя с голосом, любезнейший Дрю?— поинтересовался он, окидывая придворного внимательным взглядом. Запыленные башмаки, учащенное дыхание, срывающийся голос — все говорило о том, что бедняга только что проделал неблизкий для себя путь.— Или за завтраком съел чего? — спросил он участливо.

— Костью подавился,— покраснев, объяснил камердинер.

И что ему не молчалось? Стоял бы себе спокойно да помалкивал учтиво, глядишь, все бы и обошлось! Так ведь нет, потянул Нергал за язык!

— Ай!— «испугался» король и сокрушенно покачал головой.— Придется попенять повару!— елейным голосом, от которого душа у бедняги ушла в пятки, пропел он и тут же взревел диким киммерийским медведем:— В масле сварю выродка! — И, подумав, уже более спокойно добавил:— В оливковом, что на днях привезли от графа.

Камердинер побледнел, потому что испугался не на шутку. Все во дворце любили государя, но до смерти боялись временами просыпавшегося в нем варвара.

— Прости, государь!— Дрю готов был пасть на колени. Он в ужасе прикрыл глаза и ясно увидел обнаженного толстяка-повара, уже посаженного в котел, в который поварята с веселым гиканьем лили масло. Огонь набирал силу, масло закипало, и это придало старику сил для окончательного признания.— Нергал попутал… Не кость это!

— А что же тогда? — усмехнувшись, простодушно поинтересовался Конан.

— Одышка,— обреченно выдохнул камердинер и сник, не смея поднять глаза на государя, но чувствуя в душе, что буря миновала.

— Ага,— кивнул Конан, устанавливая и без того очевидный факт.— За честность хвалю, а дальше…— Он пожал плечами.— Лекарство я тебе прописал. Принимаешь?

— Дел больно много,— уклончиво ответил старик, отводя глаза.

— Пожалуй, ты прав,— задумчиво согласился король,— но об этом после, а на сегодня я тебя освобождаю. Иди.— Конан жестом отпустил камердинера.— Ты знаешь куда,— добавил он, увидев растерянное лицо Дрю.