ЖИЗНЬ ПО ЗАДАНИЮ. «Зефир» и «Эльза» Разведчики-нелегалы

Михаил Исаакович Мукасей

ЖИЗНЬ ПО ЗАДАНИЮ. «Зефир» и «Эльза» Разведчики-нелегалы

Елизавета Ивановна Мукасей

Об авторах

Мукасей Михаил Исаакович

Михаил Исаакович Мукасей родился 13 августа 1907 года в деревне Замостье (Белоруссия) в семье потомственных деревенских кузнецов.

Трудовую деятельность начал на Балтийском судостроительном заводе. Участвовал в общественной жизни большого завода и учился на рабфаке. В 1929 году вступил в партию.

Поступил в Ленинградский университет. После окончания университета был откомандирован в Ленинградский восточный институт, где он изучал бенгальский и английский языки.

В 1937 году учился в разведшколе Разведупра Генштаба РККА.

В 1939-1943 годах находился в командировке по линии военной разведки в г. Лос-Анджелес (США) под прикрытием вице-консула.

От Мукасея в Москву шла важная информация, которая высоко там оценивалась. Когда началась Великая отечественная война, Центр поставил перед резидентурой конкретный вопрос: "Что будут делать японцы?" источники Мукасея подтвердили информацию, переданную из Токио другим военным разведчиком – Рихардом Зорге: "Япония на войну с СССР пока не решится". А когда дивизии сибиряков перебросили с Дальнего востока под Москву, стало ясно: в Центре их информация без внимания не осталась.

В 1943 году Михаил Исаакович с семьей возвратился в Москву. Он был назначен заместителем начальника учебной части специальной разведшколы. Спустя некоторое время последовало приглашение на Лубянку и предложение работать в особых условиях. Во имя безопасности Отчизны супруги Мукасеи сделали свой твердый и решительный выбор.

В 1955 году Михаил Исаакович (псевдоним "Зефир") выезжает на нелегальную разведывательную работу в одну из западноевропейских стран. Спустя два года на встречу к своему "новому" мужу отправилась Елизавета Ивановна ("Эльза"). Началась активная работа разведчиков-нелегалов. Оперативная география Мукасеев была довольно обширной: им пришлось выполнять задания Родины на нескольких континентах.

По возвращению на Родину в 1977 году опытные разведчики занимались подготовкой молодых нелегалов, отдавая их воспитанию и обучению свои силы и знания.

М.И.Мукасей является автором многих учебников и учебных пособий для разведшкол.

Награжден орденами Красного Знамени, Красной Звезды, Св.кн. Александра Невского I-й степени, Ю.В.Андропова, медалями, в том числе "За боевые заслуги". Лауреат премии Ю.В.Андропова (с вручением золотой медали) – за выдающийся вклад в обеспечение безопасности Российской Федерации.

Почетный сотрудник госбезопасности, полковник. Академик, профессор Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка.

Скончался 19 августа 2008 года.

Мукасей Елизавета Ивановна

Елизавета Ивановна Мукасей родилась 29 марта 1912 года в городе Уфе в бедной рабочей семье.

Девичья фамилия – Емельянова.

В конце 1917 года, спасаясь от голода и разрухи, семья переезжает в Ташкент. Лиза попадает в интернат, где успешно заканчивает среднюю школу. В 1929 году Елизавета поступает в Ленинградский университет. По окончании биологического факультета работала на фабрике, затем, в 1938-1939 годах – директором школы рабочей молодежи.

С 1939 по 1943 год находилась с мужем, разведчиком-нелегалом Мукасей М.И. в служебной командировке в городе Лос-Анджелесе (США).

В 1943-1949 годах – секретарь Художественного совета МХАТа.

В 1947 году началась специальная подготовка "Эльзы" (псевдоним Е.И.Мукасей). "Эльза" учила немецкий и польский языки, но главным образом изучала радиодело, училась азбуке Морзе и приему на слух, работе на рации.

С 1955 по 1977 год – разведработа в особых условиях заграницы. Радист резидентуры "Эльза поддерживала двустороннюю связь с Центром, которая безотказно работала в течение всего срока командировки.

За последние три года работы в нелегальных условиях "Зефир" (псевдоним М.И. Мукасея) и "Эльза" совершали много служебных поездок по странам Европы с разведывательными заданиями, привозя информацию, которая получила высокую оценку Центра.

По возвращении на Родину опытные разведчики занимались подготовкой молодых нелегалов, отдавая их воспитанию и обучению свои силы и знания. Елизавета Ивановна – автор многих учебников и учебных пособий для разведшкол.

Почетный сотрудник госбезопасности, подполковник.

Имеет многие государственные награды, в том числе медаль "За боевые заслуги". Награждена орденами Св. кн. Александра Невского I-й степени, Ю. В. Андропова (с вручением золотой медали) – за выдающийся вклад в обеспечение безопасности Российской Федерации. (Биографии с сайта Службы Внешней Разведки России http://svr.gov.ru/) Об авторах (в аннотации к книге) МУКАСЕЙ Михаил Исаакович выдающийся разведчик-нелегал; полковник; Заслуженный чекист; академик, профессор Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка; родился 13 августа 1907 г. в мест. Замостье (Белоруссия); 1937 – учеба в разведшколе ГРУ; 1939-1943 – первая командировка с семьей в г. Лос-Анджелес (США) под прикрытием советского консульства; вице-консул; от него в г. Москва шла важная информация, особенно в годы Великой Отечественной войны (1941-1945); дружба семьи с Л. Стаковским, Т. Драйзером, Ч. Чаплином, У. Диснеем и др. способствовала успешному сбору средств, направляемых в Союз для оказания помощи в годы войны; с 1943 г. – заместитель начальника учебной части специальной разведшколы; нелегальный разведчик в одной из западных стран вместе с супругой Елизаветой Ивановной; союз «Зефира» и «Эльзы» 22 года поставлял информацию из многих стран; почётный чекист; автор мн. учебников и учебных пособий для разведшкол; награждён орденами Красного Знамени, Красной Звезды, орденом Св.кн.Александра Невского I ст.(2004), медалями, в т.ч. «За боевые заслуги»; лауреат премии им. Ю.В. Андропова (с вручением золотой медали) – за выдающийся вклад в обеспечение безопасности РФ (2003). МУКАСЕЙ (в девичестве – ЕМЕЛЬЯНОВА) Елизавета Ивановна (псевд. Эльза) подполковник; разведчик-нелегал; Заслуженный чекист СССР; родилась 29 марта 1912 г. в г. Уфа; 1938-1939 – преподаватель, директор школы; 1939-1943 – служебная командировка в г. Лос-Анджелес (США); 1943-1949 – секретарь Художественного совета МХАТа; с 1950 г. – разведработа; почётный чекист; автор мн. учебников и учебных пособий для разведшкол; имеет мн. государственные награды, в т.ч. медаль «За боевые заслуги»; лауреат премии им. Ю.В. Андропова (с вручением золотой медали) – за выдающийся вклад в обеспечение безопасности РФ (2003); награждена орденом Св. кн. Александра Невского I ст.(2004). По данным справочника «Великая Россия. Имена»

Посвящаем гению нелегальной разведки – генерал-майору КГБ Короткову Александру Михайловичу, а также нашим детям, внукам и правнукам

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга не детектив, в ней ничего не выдумано. В каждой ее строке – правда, реальные люди, события, факты, с которыми пришлось столкнуться в жизни ее авторам – замечательным разведчикам нашего времени Михаилу Исааковичу Мукасею (по жизни – Майкл) и его супруге Елизавете Ивановне (для коллег – Эльза). Имена асов советской разведки, в силу известных обстоятельств, стали называть относительно недавно. Сегодня с чувством гордости и благодарности мы говорим об этой семье наших разведчиков. В предлагаемой вниманию российского читателя увлекательной книге, которая является документальным повествованием о жизни и деятельности одной из самых засекреченных супружеских пар нашей страны в 30-70-е гг. прошлого столетия, Михаил и Елизавета Мукасей рассказывают о своей оперативной биографии. Долгий, большой путь прошли по полям тайных сражений Михаил и Елизавета, вживаясь в наиболее суровые годы Второй мировой и затем «холодной» войны в среду, чуждую их духу и настроениям. Глава семьи разведчиков, Михаил, родился в Замостье 13 августа 1907 года в семье потомственных кузнецов. В 1925 году в Питере он поступил на рабфак, после окончания которого был зачислен в Ленинградский университет. Здесь, в Ленинграде, Михаил и познакомился со студенткой, спортсменкой и просто красавицей Лизой, которая вскоре согласилась стать его женой. В 1929 году Михаил вступил в партию и по партийному набору во второй половине 30-х гг. оказался в разведшколе по линии IV Управления Генштаба РККА. Первая загранкомандировка Михаила Исааковича и Елизаветы Ивановны началась летом 1939 года в столице Голливуда – Лос-Анджелесе. Этому периоду работы посвящена глава книги, в которой суровые будни авторы ограничивают годами своей службы в советской военной разведке в конце 30-х и начале 40-х гг. Она посвящена периоду развертывания сети легальных резидентур советской военной разведки на территории США в годы Второй мировой войны, когда было необходимо создать все условия для оказания помощи, необходимой советскому народу для победы над фашистской Германией. Легальная разведка с позиций генконсульства в Лос-Анджелесе в те годы строилась с учетом того, что обитающие там в большом количестве звезды кино, писатели и интеллектуалы были вхожи в коридоры высших государственных учреждений США. Другими словами, светские львы всегда пользовались доверием высшего политического руководства этой страны, включая Фр. Рузвельта. Нужно сказать, что руководители этого ранга любят пооткровенничать с национальной элитой и богемой. Вот почему очень быстро обаятельный русский вице-консул Майкл обзавелся такими полезными связями, как писатель Теодор Драйзер, музыканты Леопольд Стоковский и Владимир Горовец, звезда Голливуда с мировой известностью Чарли Чаплин и кинозвезды – супруги Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс. Все они были вхожи в ближайшее окружение президента США и доверительно делились с Майклом и Эльзой своими впечатлениями о встречах с великими мира американского. Вслед за такими людьми, которые регулярно посещали встречи, концерты и кинопросмотры, устраиваемые гостеприимным советским вице-консулом Мукасеем, потянулись многие американцы и русские эмигранты, которые в один прекрасный день также становились источниками политической, военной и экономической информации, которая представляла исключительный интерес для аналитиков Центра. По оценке Центра, командировка наших разведчиков в Голливуд оказалась продуктивной. Большой интерес представляет глава книги, повествующая о работе советской разведки в Западной Европе в послевоенный период развертывания баталий на невидимых фронтах «холодной» войны. Дело в том, что после возвращения из США на семью Мукасеев в начале 50-х гг. обратил внимание руководитель советской нелегальной разведки Александр Михайлович Коротков. Это положило начало новому 20-летнему периоду в биографии разведчиков. После специальной подготовки было решено возложить на семью Мукасеев ответственную миссию по организации работы нелегальной резидентуры, обеспечивающей связь Центра с действующими в Западной Европе нелегалами советской разведки. Супруги вернулись из загранкомандировки в СССР в 70-х гг., не сделав ни одного ложного шага за все время разведывательной работы в особых заграничных условиях, став Почетными сотрудниками госбезопасности нашей страны. За выдающиеся заслуги перед страной Михаил Мукасей награжден многими правительственными наградами. Сегодня Михаил Исаакович и Елизавета Ивановна полны творческой энергии, много работают. Проницательный и живой ум Майкла откликается на все, что происходит в мире. Его глубоко волнуют события и за границей, и у нас, дома. Читатель с интересом и любопытством прочитает впервые публикуемые мемуары советских разведчиков, содержащие богатый фактами материал о подробностях многих значительных исторических событий, непосредственными участниками которых они были, широкое историческое полотно, убедительно показанное и мастерски написанное.

СУДОПЛАТОВ А.П.,

историк спецслужб, профессор МГУ им. М.В. Ломоносова, доктор экономических наук, лауреат премии им. Ю.В. Андропова.

ОТ АВТОРОВ

Уважаемый читатель! В настоящее время книжный рынок полон разведывательной литературы, правдивой и лживой, разной. Поэтому мы осмелились рассказать всю правду: почему много лет отсутствовали на Родине. Книга «Зефир» и «Эльза». Разведчики-нелегалы» – о нашей работе, которую мы выполняли по заданию Центра в течение многих лет. По существу, сама разведывательная деятельность, руководство агентурой и советскими разведчиками, которые работали в разных странах Европы, в этой книге не указаны. Вопросы, связанные с особо секретными заданиями по указанию Центра и по сей день имеющие гриф «совершенно секретно», в этой книге не раскрыты. Некоторые приведенные в тексте случаи прямого отношения к разведке не имеют. Тем не менее, надеемся, что факты нашей биографии, впервые изложенные в хронологическом порядке, могут представить несомненный интерес, особенно для тех, кто способен судить о профессии разведчика не по детективам, кому небезразлична судьба России и судьба нелегалов – верных служителей России.

Глава I

ВИЦЕ-КОНСУЛ СПЕЦИАЛЬНОГО НАЗНАЧЕНИЯ

Проработав около двадцати пяти лет в качестве разведчиков-нелегалов, мы пришли к выводу, что работа разведчика настолько многообразна и по своей сложности многогранна, что это – совокупность науки, техники и искусства. Почему НАУКИ? Чтобы решиться на работу в разведке, надо быть грамотным человеком, умеющим изучить не только методы работы, но и уметь ориентироваться в агентурной обстановке, изучая приемы и методы контрразведки, уметь изучить противника, уметь описать обстановку, в которой он работает, и четко знать, что ему следует сделать в целях выполнения задач руководства Центра. Почему ТЕХНИКИ? Потому, что разведка в своей работе использует технические средства связи: радио, тайнопись, фотографию, проявку фотоматериалов, умение выбрать радиоприемник для приема шифровок из Центра, а также технические средства для работы по двусторонней радиосвязи, надо знать устройство радиотехники, телевидения и электрических приборов, уметь устроить и законспирировать секретные предметы, включая радиоаппаратуру. Почему ИСКУССТВО? Потому, что разведчик-нелегал должен обладать качествами актера. Ведь он живет двойной жизнью, его второе «я», по легенде, не должно скрываться, а должно нести в себе правду поведения, он должен обладать обаянием, смекалкой, должен уметь обойти врага и обладать умением подойти и вызвать определенное доверие у того человека, который ему нужен для того, чтобы получить от него правдивую информацию и склонить его к тому, чтобы он согласился быть «нашим другом», то есть, говоря на разведязыке, завербовать его или использовать в наших интересах. Разведчик-нелегал, живя по легенде, не имеет права отклоняться от его двойной жизни. Он должен знать язык страны пребывания. Должен обладать диалектом данной местности. Должен уметь оправдать свой акцент, если в разговоре он чувствуется. Если, скажем, актер на сцене забыл текст и может самовольно его исправить, даже заметно для зрителя, то разведчик-нелегал не имеет права в работе или в разговоре отклониться от легенды, как это было неоднократно с теми разведчиками, которые не соблюдали правил поведения, предписанных легендой. В искусстве есть правила перевоплощения актера в роль, в которой он правдиво произносит текст и ведет себя как для него «новый» человек – по системе Станиславского – умеет верить, что он не Иванов, а какой-то Мехти, скажем. И если он с этим не справляется, то режиссер кричит ему «не верю», и актер считает, что это его неудача, и начинает работать над собой. В книге К.С. Станиславского «Работа актера» есть глава «Как разгадать тайные мысли противника?» – это очень близко к работе разведчика над собой. В теоретической работе великого режиссера есть многое, что очень полезно знать разведчику, который собирается ступить на этот тяжелый путь. Подходя к противнику в споре и в разговоре в теплых тонах, всегда можно интуитивно понять, чего он хочет и на что направлены его тайные мысли. Работать над упорством противника трудно и, если он является неинтересным в нашем деле, надо уметь отойти от него. При упорной работе над противником в наших интересах склонить его на свою сторону. Для этого надо много трудиться над субъектом. Разведчик-нелегал должен обладать шестым чувством, которое ему помогает разобраться в истинных намерениях и мыслях лица, желательного для привлечения на свою сторону (на этом мы остановимся подробнее в одной из глав). В один из приездов из-за рубежа в отпуск, на Родину, нам было поручено провести несколько занятий с «начинающими», решившими посвятить свою жизнь разведке. При каждой беседе сначала мы интересовались: каковы причины, побудившие их сделать шаг на работу в разведку? 50 процентов из них отвечали: «Меня привлекает в работе разведчика романтика!» На вопрос: «Что Вы имеете в виду под этим?» – ответ был такой: «Это риск при добывании информации, всевозможные приключения, связанные с опасностью и погоней и т.д.» 50 процентов отвечали иначе, очень просто и, пожалуй, правильно: «Хочу доброе дело сделать для своей страны и работать так, как мне скажут мои руководители и учителя…» Учитывая наш опыт работы в разведке в нелегальных условиях, мы сделали свое заключение: в разведке больше будней, кропотливого труда, который занимает не только дни, но и ночи. Сложна и подготовка легенды на всякий шаг работы, когда нужно добыть информацию или «обработать» того или другого человека, идти на оправданный риск и на оправданные мероприятия, чтобы добиться цели… Примером такой кропотливой работы в нашем случае можно привести наши обдуманные средства при обмене документов на «железные» паспорта. Разведчик-нелегал тогда счастлив, когда операция завершается успехом, и Центр дает ей высокую оценку. В этом, наверное, и есть романтика, романтика успеха.

Где я появился на свет

…Урочище Воробьево – бывшее лесничество, а сейчас лесхоз находится в Белоруссии, в пятнадцати километрах от областного центра Слуцка. Здесь я родился. Как я помню, весь поселок тогда состоял из одной улицы, которая соединялась с окраиной помещичьего владения. На этой улице в довольно приличных домиках жили рабочие лесопильного завода, который находился рядом с этим поселком. Отец мой работал на этом лесопильном заводе точильщиком пил, хотя по профессии был кузнецом. В царское время евреи могли жить только в строго отведенных для них местах – мелких городах (их называли местечки), где им разрешалось проживать и работать. В так называемой черте оседлости. Это также касалось и представителей некоторых других национальных меньшинств. Мои родители поселились здесь потому, что деревня, в которой жили родители моего отца – Замостье, расположенная в семи километрах от Воробьево, не в состоянии была дать работу одновременно двум кузнецам – дедушке и моему отцу. Воробьево примечательно еще и тем, что раз в неделю в осенне-зимний период открывалась ярмарка по купле и продаже свиней. От небольшой железнодорожной станции тянулась узкоколейка, по которой в сторону Минска и отправляли купленный товар и лесоматериалы, изготовленные на лесопильном заводе. По неизвестным мне причинам после нескольких лет работы железная дорога прекратила свое существование, и отец со своей семьей возвратился в деревню Замостье. Деревня сохранила свое название до нашего времени, и находится она в десяти километрах от города Слуцка, в котором жили, главным образом, крестьяне польского происхождения среднего достатка, но было и много бедноты. Весной, летом и осенью занимались сельским хозяйством, а в зимнее время уходили на заработки – на рубку леса. У нас и у деда собственного дома не было, заработка еле хватало на содержание семьи из шести человек. Основное питание – молочные продукты, овощи. Мясо готовили раз в неделю, и то не всегда. У нас была одна корова. Пища была простая, без деликатесов и химии, и это давало силы для работы в кузнице. Отец мой был очень трудолюбивым человеком, и эту любовь к труду он старался привить нам, своим детям. А было нас трое. Мать моя до замужества проживала в урочище Баровинка, что в восьмидесяти километрах от Замостья и в двенадцати километрах от города Узда, на краю леса и тракта. При помощи сватов моя мать связала свою судьбу с моим отцом. Родители моей матери тоже были кузнецами. Семья состояла из двух братьев двухметрового роста и двух красивых дочерей. Дедушка и два сына работали у очень богатого помещика кузнецами. Сыновья были очень сильные и смуглые, а сестры были очень симпатичные блондинки. Мать моя умерла, когда мне было семь лет. Дедушка и бабушка по линии матери, а также родственники по линии отца (всего более одиннадцати человек) во время Великой Отечественной войны были замучены и расстреляны фашистами в местечке Копыль в Белоруссии. После переезда из Воробьева в Замостье я, моя сестра и брат жили у бабушки, матери отца, которая была очень умной и волевой женщиной. Кроме того, она еще обладала свойством избавлять от зубной боли. В Замостье на 360 крестьянских дворов не было медицинского персонала, и к бабушке обращались за помощью. Денег она не брала, и люди в знак благодарности приносили ей продукты. Следует еще рассказать о моем прадедушке по линии папы, который жил в Греске и занимался хлебопечением. В то время и в тех краях в сельском хозяйстве главной тягловой силой была лошадь. Тракторов не было, и крестьяне, имеющие землю, обрабатывали ее при помощи лошадей. Весной и летом крестьянская молодежь выезжала на лошадях в ночное. Разжигали костры, веселились, а лошади подкреплялись сочной травой. Очень часто лошади исчезали в лесу, становясь добычей конокрадов, но чаще всего волков. Мой прадед был известен как ясновидящий, и к нему приходили с просьбой помочь найти лошадь, которая не возвратилась с ночного. Интересно то, что он, действительно мог оказать помощь при исчез¬новении лошади. Однажды я сам был свидетелем такого сеанса. При¬шел крестьянин и говорит: «Самуил, помоги мне найти мою лошадь, которая не вернулась с ночного». Прадедушка спросил: «Какой масти была кобыла и сколько ей лет?» После этого прадедушка ушел в дру¬гую комнату и примерно через полчаса сказал крестьянину: «Иди по дороге на запад и при повороте на дорожку, идущую в глубь леса, бу¬дет стоять твоя лошадь и ждать твоего прихода». Так и было. Мой пра¬дед обладал какими-то неизвестными токами, которые ему подсказы¬вали или говорили о действительности. Имея таких родных, обладавших уникальными способностями, я в своей будущей работе эти биотоки тоже использовал (так мне каза¬лось). Я мог подумать о человеке, который мне был нужен по работе, и он приходил. Когда же это повторилось несколько раз, я стал верить в свою силу, которая не подводила меня на протяжении всей работы в особых условиях. Правда, предварительно я тщательно готовился к встрече. Мне казалось, что мои биотоки помогают мне в работе. Деревня Замостье занимала довольно большую территорию, учи¬тывая, что каждый двор объединял огородный участок и необходимые пристройки для содержания коров, лошадей, других домашних живот¬ных и птиц. Все дома были одноэтажные с соломенными крышами. Частые пожары неоднократно уничтожали большое количество домов, сараев и других пристроек. О крестьянских домах, крыши которых были покрыты гонтами (деревянные плитки) или жестью, говорили, что здесь живут зажиточные крестьяне. Достопримечательностью деревни Замостье был костел, огоро¬женный красивой изгородью. Дом, в котором жили дедушка с бабуш¬кой, был расположен напротив костела. До Октябрьской революции в костеле молились православные, хотя он был построен на средства, собранные поляками. Начиная с 1917 го¬да, костел обрел своих истинных хозяев – людей католического вероисповедания во главе с ксендзом. На первых порах, когда католики вернули свой костел, они молились беспрерывно день и ночь. В этой деревне была единственная трехгодичная деревенская шко¬ла, где обучали грамоте на польском языке. В этой польской школе стал обучаться грамоте и я. Два раза в неделю приходил ксендз мест¬ного костела. Он преподавал катехизм – устные наставления католицизма, то есть краткое устное изложение христианского учения о вере в форме вопросов и ответов. Катехизм был обязательным в школе. Ксендз был очень доволен, что среди изучающих катехизм был еврей¬ский мальчик. Посещение польской деревенской школы и изучение религиозных догм и правил через много лет пригодились мне для будущей профессиональной деятельности. Утром я спешил в эту школу, во второй половине дня помогал деду в кузнице. А в летнее время, когда школу закрывали на каникулы, работал в кузнице весь день. Отец в это время служил в рядах Красной Армии. До установления советской власти этот район был занят немец¬кими войсками (по Брестскому мирному договору), потом белополяками и разными бандами, которые вели борьбу с советской властью. В лесах Белоруссии бродили целые отряды вооруженных банди¬тов, в том числе батьки Балаховича. Часто в селах вообще не было никакой власти, и тогда бандиты грабили и убивали тех, кто был при¬вержен большевизму. Исчезали активисты – сторонники советской власти. Отношение к евреям со стороны противников советской власти было крайне отрицательным, что и вынудило семью переехать в рай¬онный центр Греск. Здесь было безопасней, так как в этом районном центре все полагающиеся организации и учреждения советской власти присутствовали, и мы могли надеяться на какую-либо защиту. К этому времени отец возвратился из армии. Все кузнецы Греска (их было пятеро) решили организовать куз¬нечную артель при сельскохозяйственной кооперации под одной кры¬шей. За довольно короткий срок они воздвигли большое строение с пятью горнами и наковальнями для всех участников артели. В этой ар¬тели работал и мой отец, и я, на правах подмастерья. Все трудились дружно и весело. Здесь же я вступил в комсомол. По рекомендации молодежной организации был назначен на работу в профсоюзную организацию «Земля и лес». В мою обязанность входило обслуживание батраков по найму у зажиточных крестьян. Территориально район обслуживания был довольно большой, до некоторых точек приходилось добираться около двух дней на лошади. В ведении моей компетенции было около двухсот крестьянских хозяйств, разбросанных от районного центра на расстоянии до 120 верст. Работа усложнялась тем, что нужно было найти хозяйства, где работали батраки и батрачки. Зажиточные крестьяне скрывали от со¬ветской власти, что они пользуются наемным трудом. Отыскав этих батраков и батрачек, мне надо было с ними и с их хозяевами заклю¬чить договор об условиях труда, зарплате, днях отдыха и разрешении на посещения молитвенных домов. Все это было непросто и опасно из-за бандитизма в этом районе. В первые годы советской власти к религиозному культу относи¬лись положительно, хотя и велась антирелигиозная пропаганда, но это делалось в довольно деликатной форме. Члены партии и комсо¬мольцы отрицательно относились к религии и по мере своих знаний и умений проводили антирелигиозную работу. В первые годы советской власти жить было интересно: все было новое и все было на¬правлено на улучшение жизни беднейших слоев населения. Чувство¬валась забота о человеке, появилась гордость и осознание того, что жизнь улучшается. Работа среди батрачества была нужной и интересной, но она не давала возможности совершенствовать профессию кузнеца. В местечке Греск, где я жил и работал, было известно, что в Ле¬нинграде есть учебное заведение под названием ЛИТ – Ленинградс¬кий институт труда, где можно освоить любую профессию, в том числе и кузнеца высокой квалификации. Решено – сделано. Мне казалось, что это все просто, но когда я очутился в Петрограде и обратился в институт труда на предмет повы¬шения квалификации кузнеца, меня не приняли, так как не было на¬правления от ЦК комсомола Белоруссии. Все мои попытки и уговоры не дали результата, а чтобы поехать обратно в Белоруссию не было денег. Так я остался в северной столице, в довольно тяжелом положе¬нии. Устроиться на работу трудно, почти невозможно, много безработ¬ных искали любое занятие, любую работу, чтобы выжить и заработать хоть копейку. Деньги тогда очень ценились, и за один рубль можно было при¬лично питаться день, даже пара копеек оставалась на следующие сут¬ки. Пришлось встать на учет на бирже труда (это было в 1925 году), без которой нигде нельзя было получить работу. Быть безработным без денег и жилья – удовольствие небольшое. Каждый день нужно было отмечаться на бирже труда и спрашивать, требуются ли куда-нибудь рабочие. Это продолжалось около пяти месяцев. Правда, за этот срок я получил направление на временную работу по благоустройству города. Платили немного, но жить можно было. Мне еще повезло, что я нашел знакомого, который находился в родственных отношениях с семьей ад¬мирала Тулякова (брат моего знакомого был женат на дочери адмира¬ла и был вторым секретарем райкома партии на Васильевском остро¬ве). Имея такое знакомство, казалось бы, можно получить любую ра¬боту. В то время компартия, хотя и имела большое влияние и автори-тет, категорически отвергала всякий «блат», который позже, к сожа¬лению, проник во все органы партии и советской власти. Однажды я получил направление от биржи труда на работу в ка¬честве подметальщика территории Балтийского судостроительного за¬вода. Я охотно принял это предложение. К этому времени я совсем об¬носился, был больше похож на нищего, чем на пристойного молодого человека. Мадам Тулякова, приютившая меня на три недели в своей квар¬тире, помогла мне снять у ее знакомой Булычевой девятиметровую ком¬нату с таким условием, что с первой зарплаты я рассчитаюсь с хозяйкой. Эта комната находилась на Косой линии, напротив Балтийского завода. На завод с направлением биржи труда я пошел в дамских ботин¬ках хозяйки. Подметальщиком я работал несколько недель, потом ре¬шил зайти в один из цехов завода – в котельную мастерскую, в кото¬рой работало около трехсот рабочих. В этом цехе стоял такой оглуши¬тельный грохот от отбойных молотков, что разговаривать было невозможно. Недаром всех рабочих котельного цеха называли «глухарями». Основной костяк рабочих цеха был связан со своими семьями в де¬ревне, которые занимались сельским хозяйством. Мужья заработками поддерживали свои семьи в деревне, где у них была земля, скот и ос¬тальное, что свойственно крестьянскому хозяйству. Заработки были хорошие, в магазинах было полно продуктов, а также промышленных товаров. Когда я обратился к начальнику цеха с просьбой о переводе меня с улицы в кузнечный цех, он сказал, что сразу в кузницу меня не по¬ставит, а вначале надо немного поработать в котельном цехе, потом будет видно. Сколько во мне было радости от такого решения – не под¬дается описанию. Наконец-то мои мучения кончатся, и я буду трудиться наравне с другими рабочими завода. Тогда-то я лучше узнал началь¬ника цеха, этого сурового человека, которого все боялись. Он не тер¬пел лодырей, бракоделов, помогал молодым рабочим в освоении про¬фессии, а как мастер прекрасно знал свое дело. В то время у причала Балтийского завода стояли два крейсера -«Марат» и «Парижская коммуна», предназначенные для капитального ремонта. В котельном цехе находились двенадцать трехцилиндровых котлов, каждый из которых был высотой в два с половиной – три мет¬ра. Мне нужно было втиснуться внутрь коллектора через узкое отвер¬стие и заостренным молотком отбивать ржавчину со стен котла. Рабо¬та несложная, но физически трудная. Внутри коллектора трудно было повернуться из-за узости отверстия. Кроме того, находясь в коллекто¬ре, приходилось дышать пылью ржавчины. Выбираясь из коллектора, я выплевывал ржавчину, меня душил кашель. Сейчас, вспоминая это время, думаю, что начальник цеха поручил мне эту работу потому, что другие рабочие не смогли бы влезть в этот коллектор. Большинство из них были хорошо сложены, и никто не смог бы влезть внутрь, кроме меня. Я был тонкого телосложения, и пять месяцев безработицы сде¬лали мою фигуру еще более изящной. Поэтому, полагаю, начальник цеха с удовольствием принял меня, имея в виду именно эту работу. У человека колоссальный запас терпения и выдержки, но на это нужно себя настроить, что другого выхода нет, и только так надо себя убедить. Потом я был на других подручных работах – клепальщиком, под¬ручным и, наконец, мечта моя сбылась, попал в кузнечный цех. Конечно, кузнец завода ничего общего не имеет с деревенским кузнецом. Пришлось осваивать новую профессию. Работал я доволь¬но хорошо, был передовым, а потом и бригадиром молодых кузнецов. Часто получал премии за качественную продукцию. Я был счастлив, что оказался на таком известном гиганте страны, как Балтийский судостроительный завод. Рабочие цеха меня уважали, и там я почувство¬вал, что чего-то стою. Наряду с трудовой деятельностью, занимался просветительской работой в цехе – организовывал лекции, концерты для рабочих. За пер¬вый месяц работы я получил девяносто рублей. Это были деньги, если посчитать, что можно на них купить. Поскольку я был гол, как сокол, то с первой получки купил: шевиотовый синий костюм, коричневые доб¬ротные ботинки, пальто демисезонное, две пары сорочек. И еще оста¬лось до следующей получки. Конечно же, я рассчитался и с новой хо¬зяйкой. Но знаний у меня было недостаточно, чтобы по чертежам изго¬тавливать детали, и я принял решение поступить в учебное заведение для повышения грамотности. В то время большой популярностью пользовались рабфаки, где без отрыва от производства рабочие за три года получали аттестат об окончании средней школы. Молодые рабочие Балтийского завода, желающие получить сред¬нее образование, были прикреплены к заводу «Русский дизель», где находилось такое учебное заведение, куда я и поступил учиться. Сна¬чала было очень трудно. Целый день работал в кузнице, а в вечернее время садился за парту в целях получения необходимых знаний. Фи¬зически это было трудно, но молодой организм переборол все тяготы учебы. Рабфак раскрыл мне глаза на многие предметы и понятия жизни. В глухой деревне я не имел представления о грамоте, науке, о колос¬сальных предприятиях с большим количеством рабочих, которые ежед¬невно трудятся на благо народа и страны. Все вновь увиденное убеди¬ло меня в том, что я выбрал правильное направление в жизни. Я был горд, что тружусь на таком большом предприятии, где создаются ги¬гантские корабли, которые бороздят все моря и океаны мира. Когда я почувствовал, что с вступлением в партию буду полезнее для коллектива своего цеха, и после неоднократных разговоров со ста¬рым членом партии товарищем Рощиным, я вступил в кандидаты, а потом и в члены партии. И по сей день горжусь своим выбором. Это единственная партия, которая отстаивает интересы рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции. По окончании вечернего отделения рабфака, получив среднее образование с техническим уклоном, я и не мечтал о дальнейшей уче¬бе. Зарабатывал я хорошо, на заводе мной были довольны. В один из дней в кузнечном цехе появился аспирант Ленинград¬ского государственного университета по фамилии Смирнов. Он при¬шел на завод с целью вербовки рабочей молодежи на учебу в этот уни¬верситет. В то время без согласия цеховой администрации, партийной организации и без рекомендации было трудно поступить в высшее учеб¬ное заведение. Смирнов обратился в цеховую партийную организацию с просьбой направить несколько молодых рабочих, в том числе и меня, на учебу в университет. Состоялось собрание цеха, где было решено послать Мукасея в Ленинградский государственный университет. Так, после сдачи вступительных экзаменов, я стал студентом высшего учеб-ного заведения и был зачислен по собственному желанию на эконо¬мико-географический факультет. В материальном отношении во время учебы опять было довольно трудно, особенно на первом курсе, так как стипендия составляла всего двадцать пять рублей, а со стороны денежной поддержки не было. Пришлось вечерами и в выходные дни подрабатывать. Жизнь в университете была удивительной, память обогатилась новыми знаниями, которые нужны были для будущей работы. Профес¬сорско-преподавательский состав был очень высокой квалификации, что имело немаловажное значение в освоении предметов. Я активно принимал участие в общественной жизни университе¬та. Здесь же я встретил девушку с биологического факультета – Еме¬льянову Елизавету, которая стала моей подругой жизни и женой. Это случилось в 1932 году, и до сих пор мы вместе наслаждаемся жизнью. В студенческие годы, в 1934 году, у нас родилась дочь Элла, а в 1938 году, уже после окончания университета, – сын Анатолий. С появлением малышей стало больше забот, и приходилось ра¬ботать ночами по выгрузке барж с мусором, чтобы поддержать семью. Можно много писать о своих студенческих годах и о практике, которую я проходил в разных учреждениях страны, в том числе в ми¬нистерстве сельского хозяйства Туркмении. Мне хочется отметить, что я был первым в моей семье, кто полу¬чил высшее образование. До этого времени в моей родне были только деревенские кузнецы, как со стороны отца, так и со стороны моей ма¬тери. Во время учебы в университете я часто посещал свой кузнечный цех, видел, как все постепенно меняется в лучшую сторону. Крейсеры, на которых я работал по установке дымоходов, ушли в плавание, на их место пришвартовались другие. Рабочие и служащие меня встречали тепло и были горды, что их бывший рабочий стал студентом высшего учебного заведения, и старались меня поддержать добрым словом. По окончании Ленинградского университета я был направлен для продолжения учебы в Ленинградский восточный институт. Здесь в те¬чение двух лет я изучал бенгальский язык, на котором разговаривают более 80 миллионов человек в Индии, куда я должен был поехать на работу. В то время в нашей стране не было русско-бенгальских слова¬рей, поэтому пришлось изучать сразу два языка, в том числе и анг¬лийский. Учился я активно, плюс хорошая память – и мне за короткий срок удалось освоить два языка. Бенгальский язык преподавал про¬фессор-индус, с которым в основном вели разговорную практику на бенгальском и английском языках. Профессор-индус, кроме английс¬кого и бенгальского, не знал других языков. В институте, наряду с язы¬ками, я изучал страноведение, литературу этой страны и целый ряд других предметов. Стипендия в этом вузе была высокая, и моя семья могла спокой¬но жить без дополнительного заработка. В 1937 году директора Восточного института обвинили в троц¬кизме, учебное заведение закрыли, студентов распределили по раз¬ным учреждениям. Я получил приказ явиться в отдел кадров ЦК партии, откуда был направлен в спецшколу. С этого момента жизнь моя и моей семьи пе¬ревернулась на все 180 градусов.

Работа в аппарате военной разведки

Центральный аппарат Народного комиссариата по военным и мор¬ским делам был подвергнут реорганизации весной 1924 года. В ре¬зультате основные отделы Штаба РККА получили статус управлений. Начальником Разведывательного управления стал Я.К. Берзин. Разведупру, как центральному органу военной разведки, предписыва¬лось осуществлять организацию стратегической разведки в иностран¬ных государствах; организацию в зависимости от международной об¬становки разведывательно-диверсионной деятельности в тылу против-ника; ведение разведки в политической, экономической и дипломати¬ческой областях; сбор и обработку зарубежной литературы и издание материалов по всем видам разведки, дачу заключений о возможных планах иностранных государств; руководство низовыми разведорга¬нами; подготовку квалифицированных работников разведки. Менялась и структура управления. Если в 1924 году в его составе были только 2-й (агентурный) и 3-й (информационный) отделы и об¬щая (административная) часть, то уже в декабре следующего года вос¬станавливается 1-й отдел (войсковой разведки), а несколько месяцев спустя, создается новый 4-й отдел (внешних сношений). Частей стало четыре: шифровальная, производственная, административная и фи¬нансовая. С сентября 1926 года Разведупр стал именоваться IV Уп¬равлением Штаба РККА. В соответствии с поставленными задачами, как отмечал Я.К. Берзин, 1924-1925 годы характеризуются широким развертыванием ра¬боты Разведупра, когда основное внимание уделялось военной техни¬ке, которая «вместе с воздушным и морским флотом составила 66,5 про¬цента всех заданий, данных агентуре». О том же говорят общие для всех стран задания агентурной разведки по сухопутным вооруженным силам. Увеличение средств, отпущенных управлению, дало возмож¬ность углубленно заняться разведкой США и Великобритании. Первыми резидентами военной разведки стали: в США – Феликс Вольф (Инков Владимир, Раков Вернер Готтальдович), имевший опыт работы в Австрии и Германии, в Великобритании – Рудольф Мартыно¬вич Кирхенштейн, также ранее работавший в Германии. Об итогах работы Разведупра по отдельным странам можно су¬дить по докладу начальника 3-го отдела Александра Матвеевича Никонова на совещании работников разведки военных округов в 1927 году. Никонов сообщил: «Западные сопредельные страны. Наиболее важ¬ный противник СССР. Польша изучена во всех отношениях с весьма большой детальностью и большой степенью достоверности, хотя до¬кументами не подтверждено количество дивизий, развертываемых в военное время, многие вопросы мобилизации, вооружения и т.д. Что касается других сопредельных стран, то наибольшие достижения име¬ются вслед за Польшей в отношении изучения Финляндии, Эстонии и Латвии. Несколько слабее и менее систематично при весьма ограниченном количестве документов освещается Румыния, условия работы в которой для нашей агентуры крайне неблагоприятны, но в отношении Румынии есть основания надеяться на улучшение работы. Великие дер¬жавы. Германия, Франция, Великобритания, США и Италия в общем освещаются имеющимися материалами в достаточной мере для выяс¬нения тех основных вопросов, которые интересуют Красную Армию… Страны Востока. По этим странам накоплен огромный материал, кото¬рый лишь частично обработан и непрерывно пополняется новыми ма¬териалами. Страны Востока уже на основании имеющихся материалов могут быть освещены в достаточной мере… Необходимо освещение во всех деталях вооруженных сил Японии, которая в силу политических и иных условий до сих пор охватывалась нашим агентурным аппаратом в недостаточной мере, но которая представляет огромный интерес как страна, имеющая первоклассные сухопутные, морские и воздушные силы». На основании изложенного Никонов делал вывод, «что управ¬ление располагает достаточными данными для того, чтобы поставить на должную высоту дело изучения иностранных армий в войсковых ча¬стях и штабах РККА». Одним из приоритетных направлений деятельности IV Управле¬ния становится военно-техническая разведка, некоторые материалы ко¬торой отражались в «Военно-технических бюллетенях», выпускавшихся с апреля 1926 года. Среди тех, кто работал на этом направлении, был Стефан Лазаревич (Тадеушевич) Узданский – нелегальный резидент во Франции с марта 1926 года. Прежде он основательно изучил эту страну, работая в техническом бюро 3-го отдела. Под грифом «сек¬ретно» Узданским был издан справочник по вооруженным силам Фран¬ции, несколько его статей появились и в открытой печати. Находясь во Франции под именем Абрама Бернштейна, Узданский с помощью фран-цузских коммунистов в оборонной промышленности страны создал об¬ширную агентурную сеть, которая проработала более года. Непосред¬ственное руководство сетью осуществлял член ЦК Французской ком¬партии Жан Кремэ. После провала Узданский четыре года провел во французской тюрьме, и по возвращении в 1931 году в СССР, был награжден орденом Красного Знамени «за исключительные заслуги, лич¬ное геройство и мужество». Помимо агентурной разведки, задания в военно-технической об¬ласти выполняли созданные в конце 1920-х годов инженерные отде¬лы торговых представительств СССР за рубежом. Наряду с закупками всего необходимого – от новейшей военной техники до предметов куль¬турно-бытового назначения, им предписывалось «собирать, проверять, систематизировать и изучать все материалы о новых научно-техни¬ческих усовершенствованиях и достижениях как применяемых, так и могущих быть примененными для военных целей и обороны страны». Задания по военно-технической разведке давались во многом на основании плановых заявок других управлений военного ведомства. При этом некоторые начальники пытались переложить на Разведупр собственную работу. Конфликт с Военно-техническим управлением по такому случаю разгорелся в начале 1925 года. Свою точку зрения на это происшествие Берзин и Никонов изложили в рапорте на имя заме¬стителя председателя РВС СССР И.С. Уншлихта: «В своем докладе На¬чальник ВТУ указывает, что при настоящей постановке заграничной разведки «Красная Армия рискует оказаться в случае новой войны пе¬ред неожиданными техническими сюрпризами». С таким положением Разведупр не вполне согласен, т.к. все важнейшие достижения в об¬ласти военной техники уже освещены в большей или меньшей степе¬ни. Задания же Техкома относятся к тем техническим средствам, кото¬рые не имеют решающего влияния на исход боевых столкновений, как, например: типы ручных лопат, буравов и т.п. Ввиду этого было бы не¬целесообразно загромождать агентуру Разведупра подобными зада¬ниями, тем более что эти вопросы в достаточной мере освещаются в официальной и неофициальной литературе. Правильная и системати¬ческая обработка последней даст богатый материал для творческой работы Технического комитета». Их мнение поддержали Уншлихт и помощник начальника Штаба РККА Б.М. Шапошников, которые в свое время работали в военной разведке, а потом, по роду службы, внима¬тельно отслеживали ее деятельность. Важной сферой деятельности IV Управления стала организация радиосвязи. В Германии во второй половине 1920-х годов этими воп¬росами занимался разведчик-нелегал Николай Янков («Жан»), участ¬ник революционного движения в Болгарии, получивший профессию ра¬диоинженера. С помощью приобретенной им агентуры и специалис¬тов, направленных ЦК КПГ, Янков сконструировал три рации и разме¬стил их в различных районах Берлина; связь с Центром действовала до начала 1930-х годов. Получая помощь от зарубежных компартий в организации аген¬турных сетей, военная разведка, в свою очередь, помогала иностран¬ным коммунистам, в том числе в организации и проведении воору¬женной борьбы. В Германии этим занимались, например, военные раз¬ведчики С.Г. Фирин и В.Р. Розе, в Эстонии – K.M. Римм и Г.Т. Тум-мельтау, в Болгарии – Х.И. Салнынь и И.Ц. Винаров. Переброска ору¬жия по Черному морю для БКП началась в 1922 году и, по неполным данным, к январю 1925 года в распоряжении коммунистических неле¬гальных военных организаций находилось 800 винтовок, 500 револь¬веров и столько же ручных гранат, 150 килограммов взрывчатых ве-ществ, а на тайных складах еще свыше 1600 винтовок, 200 револьве¬ров, 25 пулеметов, 2 тысячи ручных гранат и взрывчатка. В страну не¬легально направлялись военные специалисты. Военный разведчик-нелегал Христофор Интович Салнынь («Осип») инспектировал парти¬занские отряды БКП, сотрудник Разведупра, выпускник Военной ака¬демии РККА Михаил Малхазович Чхеидзе был командирован руково¬дителем военной организации. Сотрудничество военной разведки с членами зарубежных ком¬партий, с одной стороны, предоставляло немалые возможности в ра¬боте, но с другой, многократно увеличивало риск провала. После аре¬ста в Чехословакии некоторых из агентов Христо Боева, который рабо¬тал там под именем советского вице-консула Х.И. Дымова, политбюро ЦК ВКП(б) 8 декабря 1926 года запретило использовать иностранных коммунистов для нужд разведки. Провалы не помешали IV Управле¬нию создать к началу 1930-х годов сильный заграничный аппарат, работавший по легальной линии, и разветвленную эффективную неле¬гальную сеть. Только в Берлинской резидентуре насчитывалось тогда свыше 250 человек. В структуре центрального аппарата военной разведки в 1931 году появился дешифровальный отдел, который возглавил Павел Хрисан-фович Харкевич, и 5-я часть (радио-разведывательная), ее началь¬ником был назначен Яков Аронович Файвуш. В составе Управления чис¬лились 111 человек комсостава и 190 вольнонаемных. Сотрудники на¬правлялись в зарубежные командировки. В страны Западной Европы неоднократно выезжал Х.И, Салнынь в целях проверки и дачи рекомендаций по деятельности агентуры. Не¬легалы IV Управления под начальством резидента военной разведки в Германии Константина Михайловича Басова поместили в местечке Баден, под Веной, радиостанцию, принимавшую шифровки разведгрупп в Западной Европе и передававшую их в Центр; руководитель опера¬ции был награжден орденом Красного Знамени. С января 1930 года в Китае работал Рихард Зорге. С помощью Карла Мартыновича Римма, Григория Львовича Стронского-Герцберга, радистов Зеппа Вейнгартена, Макса Клаузена и других ему удалось создать сильную разведорганизацию и наладить надежную связь с Москвой через Владивосток. Некоторые сотрудники разведывательной организации Зорге в Китае вошли потом в его группу в Японии. Из Токио, от организации «Рамзая», до его ареста в октябре 1941 года, поступала самая разнообраз¬ная и весьма ценная информация. Ивана Винарова («Март») назначи¬ли резидентом в Австрию, откуда он руководил работой в Польше, Че¬хословакии, Румынии, Болгарии, Югославии, Турции и Греции. Разведсеть осуществила одно из главных заданий: массовый перехват государственной и военно-дипломатической корреспонденции в Со¬фии, Бухаресте, Белграде и Афинах с помощью служащих почты и те¬леграфа. После отзыва Винарова в Центр на его место прибыл Федор Петрович Гайдаров, работавший до этого в Турции. Чехословацкую нелегальную резидентуру, которую курировал Винаров, в мае 1930 года возглавил болгарский коммунист Иван Крекманов («Шварц»). Приняв агентуру от своего предшественника «Оле¬га», он активно взялся за ее расширение и, благодаря обширным свя¬зям среди болгарских, чехословацких и югославских коммунистов, со¬здал две большие группы, члены которых имели возможность добы¬вать военную и военно-техническую информацию. Летом 1932 года Крекманов встречался в Швейцарии с Берзиным и доложил о работе. Как особо ценные Берзин отметил материалы, поступавшие от на¬чальника отдела патентов заводов «Шкода» Лудвига Лацины. Крек¬манов в связи с этим вспоминал: «Одно из чешских изобретений, с виду очень простое и сделанное как бы, между прочим, породило у советских специалистов идею создания совсем нового оружия. Это были знаменитые «катюши», которые действительно удивили мир во время Великой Отечественной войны». Сменивший «Шварца» Владимир Вра¬на до ареста в 1942 году передал в Центр немало военно-технической информации, поскольку занимал руководящий пост в дирекции заво¬дов «Шкода». Известны и другие советские военные разведчики. Мощной разведсетыо в ряде европейских стран руководил Ян Петрович Черняк; сетью агентов, раскинувшейся от Англии до Швейцарии, командовал до 1942 года Арнольд Шнеэ, резидент Разведупра во Франции; в Ита¬лии крупную и эффективную резидентуру создал Лев Ефимович Маневич, после ареста которого работу продолжали супруги Скарбек и Григорий Петрович Григорьев; в Великобритании действовал резидент Михаил Яковлевич Вайнберг; в Польше – Рудольф Гернштадт, в США -Арнольд Адамович Икал и Борис Яковлевич Буков, в Иране и Афгани¬стане – Александр Иванович Бенедиктов, в Японии – Аркадий Борисо¬вич Асков и Иван Петрович Сапегин. Не обходилось без провалов, как, например, в Германии и Польше в 1931 году, во Франции и Финляндии в 1933, но работа продолжалась. В начале 1930-х годов в военной разведке начались перемены, связанные с сильным давлением со стороны руководства НКВД СССР. Возможно, его целью было сосредоточение разведки в своем ведом¬стве. Приводимый эпизод показывает, что могло бы произойти, если бы атака НКВД на военную разведку достигла цели. В апреле-июне 1931 года Таджикская группа войск Среднеази¬атского военного округа проводила операцию по ликвидации банд Иб¬рагим-бека. Подводя в октябре итоги операции, начальник разведот¬дела штаба округа К.А. Батманов и его помощник, бывший начальник разведки Таджикской группы войск Г.И. Почтер, писали: «Вместе с авиацией (и значительно больше ее) агентура в борьбе с басмачеством являлась основным видом разведки, наиболее легко применяемым и дававшим наибольший результат. Однако агентура вся целиком нахо¬дилась в ведении ГПУ. Организация собственной агентурной сети раз¬ведотделу штаба группы не была разрешена. В то же время агентурная работа ГПУ по обеспечению операции не являлась достаточно удов¬летворительной… Начальники оперпунктов и часть уполномоченных ГПУ работали в совершенно недостаточном взаимодействии с войсковыми штабами, часто неверно понимали (и не хотели правильно понять) оперативную задачу, препятствовали частям в опросе пленных, вместо того, чтобы своевременно информировать войска, стремились, прежде всего, дать информацию «по начальству», как бы боясь, что их могут обогнать. Агентурная работа по выяснению контрреволюционных элементов и по¬собнического аппарата, а также работа по разложению банд удавалась работникам ГПУ неизмеримо лучше, и заслуги их в этой работе чрез¬вычайно велики… В ходе операции многие недочеты были выправле¬ны. Необходимый контакт и взаимное понимание в значительной мере наладились… Однако имевшиеся недочеты и трения приводили части к неудовлетворенности работой ГПУ и к самовольному созданию сво¬ей сети агентов, зачастую приносивших частям действительно боль¬шую пользу. Все старые командиры-туркестанцы организовывали, как правило, свою агентурную сеть (всячески скрывая ее от командова¬ния). Это, в свою очередь вызывало сильное недовольство со стороны местных работников ГПУ… По результатам операции штаб округа сде¬лал вывод, что «…успешная работа войсковых частей без развертыва¬ния войсковой агентуры представляется крайне затруднительной». Работа в военной разведке того периода осложнялась тем, что, начиная с середины 20-х годов, ее структуры подвергались периодическим реорганизациям и чисткам. В апреле 1921 года вместо Региструпра и разведывательной части оперативного управления Штаба РККА было создано Разведывательное управление (Разведупр) Штаба РККА со штатом в 275 человек и утверждено Положение этого органа. Тогда руководителем Разведупра был назначен Арвид Янович Зейбот. В ав¬густе 1925 года в Москве, по поручению Коллегии НКИД СССР, созда¬тель советской военной разведки С. Аралов и представитель Коминтер¬на Антонов-Овсеенко провели совещание представителей Разведупра, ИНО ОГПУ, НКИДа и Коминтерна (основанием для совещания послу¬жили частые провалы военных разведчиков, отсутствие согласования своей деятельности советского разведсообщества и интриги субъектов разведки СССР друг против друга). В мае 1934 года Артур Христианович Артузов, после шестичасо¬вой беседы в Кремле, на которой присутствовали Сталин, Ворошилов и Ягода, был с понижением в должности переведен на работу в Разведупр РККА. Сталин дал согласие на то, что Артузов возьмет с собой группу сотрудников ИНО, добавив при этом: «Еще при Ленине в нашей партии завелся порядок, в силу которого коммунист не должен отказываться работать на том посту, который ему предлагается». Тогда же Сталин поручил Политбюро вновь рассмотреть работу военной разведки. Предварительно, по поручению Политбюро, Осо¬бый отдел ОГПУ разбирался в причинах провалов советской разведки, приведших к разгрому крупнейших резидентур. В отчетном документе было указано, что провалы являются следствием: засоренности пре-дателями; подбора зарубежных кадров из элементов, сомнительных по своему прошлому и связям; несоблюдения правил конспирации; не¬достаточного руководства зарубежной работой со стороны 4-го Управ¬ления Штаба РККА, что, несомненно, способствовало проникновению большого количества дезориентирующих руководство материалов. Ре-шение стало началом заката карьеры Яна Карловича Берзина, началь¬ника Разведупра РККА. Дело в том, что через месяц переведенный в Разведупр Артузов представил Сталину и Ворошилову подробный доклад об агентурной работе Разведупра, с анализом ошибок и провалов. В докладе отмеча¬лось, что нелегальная агентурная разведка Разведупра практически перестала существовать в Румынии, Латвии, Франции, Финляндии, Эстонии, Италии и сохранилась лишь в Германии, Польше, Китае и Маньчжурии; отмечалось также, что за рубежом «не следует исполь¬зовать на разведывательной работе коммунистов». Концу карьеры Берзина в военной разведке содействовал оче¬редной провал, когда 15 февраля 1935 года в Дании, на конспиратив¬ной квартире, местной контрразведкой были захвачены четыре ответ¬ственных работника центрального аппарата советской военной развед¬ки. Находясь проездом через Данию, они зашли на конспиративную квартиру навестить там своих друзей. Это «совещание резидентов» в Дании и стало завершением карьеры Берзина, которого направили в почетную ссылку на Дальний Восток, после чего на должность началь¬ника Разведупра РККА был назначен комкор Семен Петрович Уриц-кий, – племянник председателя Петрочека Моисея Соломоновича Уриц¬кого. Его первым заместителем был назначен корпусной комиссар Ар¬тур Христофорович Артузов. Но уже в январе 1937 года, по предложению наркома обороны Ворошилова, Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об освобожде¬нии Артузова и Штейнбрюка от работы в Разведупре и направлении их в распоряжение НКВД. Однако во внешнюю разведку Артузова не пус¬тили, и он был назначен на скромную должность начальника Особого бюро НКВД – архивный отдел. После этого бывший заместитель на¬чальника военной разведки СССР Артузов направил руководителю НКВД Ежову записку, в которой доложил о возможном троцкистском заговоре в Красной Армии. К записке Артузов приложил «Список быв¬ших сотрудников Разведупра, принимавших активное участие в троц¬кизме», в котором перечислялись имена 34 человек. В мае 1937 года на совещании в Разведупре выступил Сталин, который заявил, что «разведуправление со своим аппаратом попало в руки немцев», и дал установку на роспуск агентурной сети. Уже в июне 1937 года Берзин принял дела у отстраненного от работы Урицкого и вновь занял каби¬нет начальника Разведупра РККА. События развивались с калейдоскопической скоростью, и 19 ав¬густа 1937 г. в Москве состоялся партактив, который был проинфор¬мирован о том, что «пятнадцать дней назад начальник Разведуправ-ления Берзин был отстранен от работы в связи с имевшими место аре¬стами врагов народа Никонова, Волина, Стельмаха». В декабре 1937 го¬да на партбюро Разведупра РККА был оглашен очередной список арес¬тованных органами НКВД «врагов народа» (в списке значились имена 22 человек, в том числе Я.К. Берзин, O.A. Стигга и К.К. Звонарев (Звайгзне). Исполняющим обязанности начальника Разведупра был назна-чен помощник начальника 4-го Управления Александр Матвеевич Ни¬конов. Бывший начальник Разведуправления РККА и Главный военный советник в Испании Ян Карлович Берзин, создавший перед войной на¬столько мощную разведывательную сеть в Европе, был расстрелян в Москве 29 июля 1939 года как враг народа. Но помешать эффективной работе созданной им агентурной сети не смогли ни репрессии, ни глу¬пость военачальников. Ян Карлович был реабилитирован посмертно. В то далекое время мы очень были преданы нашим вождям и были уверены, что многие граждане нашей страны действительно являлись врагами народа. Конечно, были и не согласные с политикой нашего го¬сударства, мечтали о другом социализме с человеческим лицом. Таких было немного, но пострадали очень многие невинные люди, о чем мы узнали позже. В спецшколе, куда я был направлен, предполагалось проучиться более одного года, чтобы лучше освоить английский язык и целый ряд специальных предметов, необходимых для будущей работы. Кроме того, в Министерстве иностранных дел необходимо было освоить консульс¬кое делопроизводство, визовые правила, поведение… Пришлось много трудиться, изучать все необходимые дисциплины, чтобы к приезду к месту будущей работы быть соответственно подготовленным. Семья моя жила в Ленинграде и уже состояла из четырех человек. Именно тогда один из наших работников в Лос-Анджелесе был обвинен в незаконных действиях против США, в том что собирал разного рода сведения технического и военного характера, что по закону Соединен¬ных Штатов карается тюрьмой. Он был отпущен под залог до суда, а затем выслан на родину. Провал произошел по следующей причине: наш работник полу¬чил информацию о состоянии подводного флота США, за что уплатил определенную сумму агенту, получив от него расписку. Этот документ (расписку) он оставил в кармане своего пиджака. На следующий день жена нашего работника, не проверив карманы, сдала костюм в химчи-стку японской фирмы. В тот же день супруги были арестованы, но под залог отпущены до суда. Через некоторое время состоялся суд, и на¬шего разведчика обменяли на американского агента. Провал резидентуры в Лос-Анджелесе коснулся только одного агента и руководителя группы. По этому случаю я был срочно подготовлен и отправлен вместе с семьей в Лос-Анджелес для продолжения работы резидентуры.

Глава II

ЕЛИЗАВЕТА

1943-1950 гг. Елизавета Ивановна Мукасей была принята на работу во МХАТ в качестве секретаря Художественного со¬вета театра. 1944-1947 гг. – М.И. Мукасей являлся заместителем начальника учебной части и преподавателем спецшколы НКВД, го¬товившей разведчиков-нелегалов. Лиза Мукасей стала нелегалом в 1950 году и работала в особых условиях до 1970 г. Из архивов НКВД

Отец мой, Иван Дементьевич Емельянов, родился в 1860 году в Воронежской губернии, село Синие Ляпяги, в трудовой и бедной крес¬тьянской семье. Он был очень красивым и очень трудолюбивым, и его заметила красавица Валентина – дворянка по происхождению. В 1877 го¬ду они поженились, она его увезла в свое имение в Башкирскую губер¬нию, где у них было богатое хозяйство. Ивану Дементьевичу было поручено заниматься мельницей, где он быстро освоил мастерство работы с мельничным камнем, и имение стало приобретать большое мукомоль¬ное хозяйство. Вскоре у них родилась дочь Анастасия, потом дочь Мария, затем дочь Елизавета, которая умерла шести лет от роду. Но Иван Дементьевич страстно хотел иметь сына, и судьба услышала его желание – четвертый ребенок был мальчик, назвали его Матвей, в жизни все его звали Матюшей. Мама работала горничной у княгини Амбразанцевой. После рождения Матвея, Валентина – его мать – умерла, оставив Ивана Дементьевича вдовцом с тремя детьми. Он вернулся в родной дом, в Синие Ляпяги, и, когда старшей дочери было 16 лет, женился во второй раз на ее ровеснице, 16-летней Грушеньке. Это была моя мама Агриппина Ильинична Смородина. О княгине А.Ф. Амбразанцевой повествует писатель Александр Иванович Куприн как об очень богатой женщине в России, которая един¬ственная имела настоящий изумруд и сапфир. Она поручила моей маме быть наездницей, и мама оправдала все надежды княгини, так как ока¬залась очень ловкой наездницей, участвовала в бегах, неоднократно получая призы. У А.Ф. Амбразанцевой была дочь Наташа, изящная, красивая, с двумя золотыми косами, она носила белое платье с розовым поясом, а в волосах – белые кувшинки. Она хорошо гребла на лодке и часто бра¬ла нас, девочек, с собой. Я хорошо ее помню: она всегда улыбалась; позже я узнала, что она была влюблена в нашего Матюшу, который тоже ее очень любил. Матвей был высоким блондином с голубыми глазами, волосы ви¬лись, а самое главное – у него был прекрасный серебристый тенор, и он замечательно пел русские, украинские романсы и песни. Его часто княгиня приглашала в свой блистательный дом, осве¬щенный чудом – люстрами, где собиралась знать, и Матюша, отряхнув со своего комбинезона муку, одевался в черный костюм, вроде фрака, подаренный ему Наташей, входил в зал княгини, Наташа садилась за рояль, и они вдвоем ублажали гостей княгини. Папа рассказывал, что когда Матюша пел, то от силы его голоса гасли керосиновые лампы. Амбразанцева подарила маме, папе и Матвею двух лошадей, мы (дети) очень их любили и назвали по цвету: одну – Карька, другую – Рыжечка. Матюша очень любил Карьку, и на ней в 1917 году уехал от нас – куда, нам ничего не сказал, всех предупредил, поцеловал и скрылся в темном лесу Башкирии. Маме казалось, что он, сговорившись с Наташей, куда-то сбе¬жал, но куда – никто из нашей семьи не знал, несмотря на то, что мы после революции неустанно его искали. Но надо сказать, что в Матюшу была влюблена кухарка Амбразанцевой – Поля, которая осталась в моей памяти очень доброй, ласковой, но некрасивой. Она каждое утро после того, как в сепаратной делали масло, сметану и сливки, всегда мне приносила чашечку сливок и просила меня обязательно выпить. Я пила и облизывала губы, а Мария надо мной смеялась и называла меня «лизоблюдкой». Однажды княгиня оставила меня ночевать с Полей и принесла мне две пары туфелек: одна была золотая, а другая – черная, лаковая, с блестящими пряжками. Это был подарок мне к Пасхе, а мама сшила платье из розовой кисеи (такие платья называли «ойра») – оно было все в оборках. Я так в этом наряде была хороша, что меня Матюша взял и на Карьке повез в Стерлитамак к фотографу, и через пару дней мы получили мой портрет. Эти фотографии у меня хранились до 1950 г., а потом исчезли.

…Итак, я родилась 29 марта 1912 года в Стерлитамаке, а 10 ап¬реля за мамой и мной приехали на санях, чтобы довести домой, в село Барятино. Надо сказать, что я с малых лет была трудолюбива. Когда мне было 4 года, мне поручили следить за огнем в печке, где коптили око¬рока. Когда разгорался огонь, в мои обязанности входило подливать воду на камни, чтобы было больше дыма, а не огня. В пять лет мне дали работу: пасти гусей на лужайке против нашей избушки; и я пре¬красно помню, что однажды на меня напал один самый большой гусь и стал меня щипать за платье, за руки. Я не заплакала, а бросилась бе¬жать к маме – она была дома, пекла пироги. Мы вместе с гусем ворвались на кухню, я с хлыстом в руках кричала без слез, что меня кусает гусь. Мама еле-еле оторвала гуся от меня с помощью ухвата. На дру¬гой день в определенное время я опять пошла в поле пасти гусей, но уже вооружившись хворостиной потолще, и платье мама одела не кра¬сивое, а более прочное. Ни один гусь меня не тронул, и так я стала пастушкой гусей на очень длительное время. Вокруг огромного белого здания, принадлежавшего княгине Амбразанцевой, с большими колоннами и мраморной лестницей, разме¬щались дома крепостных, в которых жили семьями люди разных про¬фессий: портной, пекарь, дворник, шорник, кондитер… Там была боль¬шая конюшня, коровник, телятник, сепаратная, в которой делали мас¬ло и сметану, девичья, где несколько девушек пряли, вязали, ткали холсты, шили одежду всем, кто работал на княгиню. По пятницам она сама выходила на мраморную лестницу и выдавала работающим деньги за неделю, а тем, кто хорошо работал, выдавала подарки. У дома был огромный пруд, окруженный плакучими ивами, на воде было много лилий, кувшинок, качались деревянные узконосые лодки. Часто Матюша с Наташей катались на таких лодках – Матюша греб, а Наташа играла на гитаре, – меня брали с собой, а также моих сестер – Шуру и Марию. Княгиня устроила Шуру учиться в гимназию в Уфе, а мне и Марии обещала то же, когда мы вырастем. Княгиня была добрая, красивая, выходила в прекрасных нарядах не только в зал, где собирались петь и играть гости, но и на лестницу, когда выдавала заработанные деньги. Недалеко от имения Амбразанцевой помещалось деревенское кладбище, куда мы, ребята, бегали смотреть мертвецов во время по¬хорон, когда гроб умершего стоял в часовне. Тут же была церковь, где попы махали кадилами, а дьячки пели молитвы. Мы с мамой ходили в церковь на Пасху, я помню, как меня священник причащал из золотой ложечки, перекрещивал и при этом произносил: «Дай, Бог, здоровья пресвятой Елизавете». Помню, как в одном домике, где жила семья австрийского порт¬ного, умер сам портной. До сих пор слышу голос-плач его жены, которая стояла в слезах возле гроба. У нее было четверо детей, и все они плакали, а жена приговаривала: «Антон, Антон, детки плачут, куда и на кого ты нас оставил?..» Мама говорила, что вскоре после смерти Антона княгиня отпра¬вила семью опять в Австрию, а в этот дом приехал крестьянин, кото¬рый умел строить бани. Он-то и выстроил русскую баню с парной, где мы с Марией и мамой часто мылись. 1917-1918 годы. В имении всегда царило редкое спокойствие, но вот однажды Матвей вошел в избу и всех нас оповестил, что крес¬тьяне в деревне Барятино взбунтовали, грозятся разорить имение Амбразанцевой. Папа послал Матюшу к барыне (так все мы ее называли) сказать ей об этом. Оказывается, она была уже к этому готова, и вско¬ре ее кучер запряг пролетку с укрытием, уложил все дорогое в боль¬ших коробках. Барыня села в фаэтон, взяла с собой Наташу, маме вы¬несла подарок (бархатное пальто, лису и кое-какие драгоценности), поцеловала ее и нас, всех перекрестила и с колокольчиками на дугах тройки умчалась куда-то, сказав, что уедет в Уфу, а потом «Бог весть куда». Вскоре после ее отъезда в усадьбу ворвалась группа крестьян с топорами, лопатами, кирками, ножами, пилами, мотыгами и стала гро¬мить ухоженный красавец дом-дворец: зажгли баню, на крышу бани вытащили люстру из дома и стали хрусталь безбожно разбивать топо¬рами, облили дом княгини керосином и зажгли. Отец мой, Матюша, мама и другие работающие люди стояли вокруг и плакали. А когда кре¬стьяне, как дикари, вооруженные топорами, пошли громить другие дома богатых, все, кто плакал, стали носить ведрами воду из пруда и тушить огонь. Пожар полыхал несколько дней, после чего видны были сожжен¬ные глазницы окон; мраморная лестница и колонны стояли крепко, но были черными от дыма. Все мы остались жить в домиках, выданных нам княгиней, а мель¬ницу сожгли, как и закрома с пшеницей и мукой. Поля с хлебом и ово¬щами также были разорены, и все семьи начали голодать… Через какое-то время в село Барятино приехали большевики и стали наводить порядок, к нам в дом приехал большевик Федор – рыжий, как наша кобыла, вечно пьяный, в красном кафтане и с нагайкой в руке. За поясом у него торчал пистолет. Он сразу обратился к маме: «Подай, хозяйка, молока и хлеба». Мама: «А где ж я тебе его возьму, ведь коров-то всех побили – ви¬дишь, мои дети голодные!» Федор вынул из сумки хлеб и сало, всем стал раздавать по куску, добавляя: «По распоряжению Ленина все вы, пострадавшие от голода и разрухи, поедете в город Ташкент – это го¬род хлебный. С подводами сами справляйтесь, я приехал организо¬вать «обоз голодающих» от имени Красного Креста и Ленина». Отец забеспокоился о своей семье от первого брака, все они жили в Воронеже. И поехал в Воронеж, а Матвей остался с нами. Настя вышла замуж за плотника Гришу Смольникова и имела двоих детей: Клавдию – ровесницу нашей Марии и Костю – ровесника мне. Мария учительство¬вала в гимназии и уехала вместе со школой в Уфу, и с тех пор мы о ней ничего не знали. Мария была лунатиком. Помню, когда она приезжала к нам в Барятино, княгиня брала ее спать в отдельную комнату своего дома, и ночью в белой ночной тишине Мария ходила по крыше, и все, кто это видел, говорили тихо, чтобы не испугать. Папа поехал в Воронеж и отправил Настю с Гришей и детьми тоже в Ташкент с другим «обозом голодающих», а мы – папа, мама, Шура, Мария, я, Матюша – на подводе с Карькой и Рыжей в упряжке отпра¬вились в поход до Ташкента. Расстояние было довольно солидное – более тысячи километров, поэтому в пути было много неожиданнос-тей. Матюша где-то раздобыл буханку хлеба и бутылку воды, и с этим запасом съестного мы ехали три дня. Ночью все спали в фургоне, а лошади паслись на лугу, привязанные к фургону. На третий день мы остались без хлеба, а дорога шла через голодную степь. В пяти кило¬метрах виднелся лес. Была осень 1919 года. Ночью Матвей отвязал Карьку, оседлал ее, всех нас тихо разбу¬дил, первого поцеловал и перекрестил отца, потом маму, потом Шуру и Марию, сел в седло, попросил маму подсадить ему меня, он долго меня ласкал, целовал, крестил, я плакала, понимала, что он нас покидает. Потом тихо снял меня с лошади, отдав меня папе, который все время шептал: «С Богом, дай тебе счастья, сынок!». Матюша вздернул уздечку Карьки и помчался, как лихой всад¬ник, в сторону леса. Мы долго ему махали руками вслед, пока он не скрылся. Все плакали, ведь Матвей был доброжелательным, умным человеком. Почему он нас бросил в тяжелое время? Отец знал что-то, чего никогда нам не говорил. Только однажды, когда мы уже были в Ташкенте, он сказал: «Мой единственный сын пропал без вести, а ведь он должен был вернуться к нам, он знал, что мы едем в Ташкент». Дорога предстояла длинная, питания не было, Рыжая стала сла¬беть, тащить фургон ей было трудно. Отец распорядился, чтобы мы все шли пешком и подталкивали фургон в помощь Рыжей. Мы ехали по голодной степи, впереди шел обоз с людьми из Уфы; говорили, что у них есть продовольствие (башкиры – люди запасливые). Я не доста¬вала руками до фургона, и папа с мамой мне сказали, чтобы я шла тихо впереди: «Ты будешь нашим путеводителем». Оторвавшись от наших примерно на полкилометра, я заметила, что на дороге, недалеко от меня, лежит серый предмет непонятной формы. Огляделась, вокруг – никого, а сзади тащится наша Рыжая с семьей и скарбом. Я ближе подошла к этому предмету и увидела, что это – башкирский сундук, окаймленный медными обручами. Я открыла сундук (он был без замка), и сразу на меня пахнуло теплой едой. С открытым сундуком я стала ждать своих. Когда они подъехали, я им показала найденный сундук с едой. Отец открыл его и сразу сказал: «Нам Бог послал», а мама воскликнула: «Это моя Лизонька счастливая, это ее Бог любит, и Он ей послал это счастье». В сундуке оказалась целая горка гречневых блинов, муки кило¬граммов десять, сало и какая-то крупа в красивом вышитом мешочке. Мы сразу же остановились, отец вынул брезент, который расстелили на песке, и стали есть готовые блины. Первый блин папа протянул мне, потом Рыжей. Все наелись досыта, и, передохнув, мы тронулись в путь. Рыжая устала, и мы ехали тихо. Ночью укрылись у какого-то куста. Рыжая легла, отец и мама стали собирать хилую траву, чтобы подкормить ло¬шадь, но к утру она не смогла подняться. Оплакав ее, семья стала фургон толкать своими силами. Отец и мама впряглись в телегу, и мы, дети, помогали, как могли. Когда за¬кончились блины, мама стала из муки делать лепешки. Разводили муку водой из болота, пекли на костре, на большой семейной сковороде. Без лошади мы продвигались вперед еще дня три, когда нас нагнала подвода Красного Креста. Папу с мамой и нас, детей, усадили на ка¬кую-то тележку, и командир сказал: «До Ташкента вы на таком транс¬порте не доберетесь, здесь не так далеко городишко Иргиз, и там вам придется остановиться, чтобы передохнуть и подкрепиться как следует». Мы все похудели, больше всех папа и мама, но только у нашей красавицы Шуры почему-то горели щеки, а по ее косам ползали беле¬сые вши. Когда мы приехали в Иргиз, врач из Красного Креста снял Шуру с телеги и на какой-то примитивной тележке повез ее в больницу для беженцев, сказав: «У нее сыпной тиф, заразный…» Нас привезли в Иргиз. Это маленький городок в двухстах кило¬метрах от Ташкента, вместо домов – глиняные мазанки, в одну из ко¬торых поместили нас. Внутри и снаружи все было сделано из глины. Одна комната. Ни кухни, ни чулана не было. Комиссар Красного Креста сказал отцу: «Благоустраивайтесь и живите, за помощью обращайтесь в исполком. Постарайтесь здесь перезимовать, устраивайтесь на ра¬боту». В Иргизе был один-единственный колодец, откуда жители брали воду. Мама, Шура и я вооружились большими банками из-под кон¬сервов, пошли за водой и по пути увидели женщину с ведрами, кото¬рая на наших глазах упала, у нее тут же случилась судорога, и она умер¬ла. Что делать? Шура побежала в исполком сообщить об этом, ей ска¬зали, что в Иргизе холера, сыпной тиф, брюшной тиф и другие зараз¬ные заболевания от голода, колодец заражен, воду надо брать в дру¬гой части города, а умирает здесь ежедневно каждый третий, и в горо¬де осталось очень мало людей. Председатель исполкома сразу пред¬ложил Шуре работу в исполкоме, отцу предложил организовать мельницу для города, маму просил обслуживать казармы, где стояли крас¬ные войска. Мама приносила грязное белье от солдат, серое от вшей, которые шевелились, солдатские рубахи и кальсоны. Папа соорудил во дворе из глины стойкую печь, достал огромный котел, и все мы пал¬ками складывали в котел белье, чтобы сварить вшей и очистить его от невероятной грязи. Шура в какой-то глинянке, где уже все вымерли, нашла утюг. Мы его разводили углями и после сушки на морозе гладили это белье. Вши трещали от горячего утюга, быстро погибали, но вся эта работа была не без вреда для нас: первой заболела сыпным тифом мама, потом папа, потом Шура заболела паротифом, Мария сыпным тифом. Только меня судьба пощадила, и я, девятилетней девочкой, ухаживала за четырьмя членами нашей семьи: все лежали на полу, на соломе, покрытой про¬стынями из казарм. Я с тарелками ходила за едой в исполком, где была сооружена кухня для голодающих. Вскоре появилась школа и амбулатория, где я получала лекар¬ства. Все четверо болели очень тяжело, лежали с температурой 39-40°С, вши ползали по телу и белью… Пришел человек из амбулатории и всех пятерых остриг под машинку. Мы плакали, когда у Шуры срезали две огромные косы. Но, к великому счастью, мы все пятеро выздоровели. Марию и меня приняли в школу в первый класс, несмотря на возраст (было в школе всего три класса). Папа из каких-то горных камней стал точить мельничные камни (при помощи двух таких камней и палки, привязан¬ной к потолку, он перетирал пшеницу). Шура стала активно работать в исполкоме и приносила оттуда паек – ей раз в неделю давали пуд пшеницы. Мама работала в казармах прачкой и тоже получала паек: сало, хлеб, подсолнечное масло, чечевицу, из которой мы делали кашу. К папе приходили жители города с пшени¬цей, чтобы он смолол ее в муку, и за это ему давали немного муки. В Иргизе мы пережили зиму, а весной задумали ехать в Ташкент, но исполком нас задержал. Председатель, Константин Константино¬вич Хрищанович, молодой красивый юноша, влюбился в Шуру и умолял на коленях не уезжать. Он был комсомольцем, и в Иргиз его ко¬мандировали от комитета из Ташкента, где у него жили родители и се¬стра Александра. Шура дала ему слово еще поработать до лета. В июле-августе он нам организовал подводу, и мы вместе с ним (мы его звали Костя) поехали в Ташкент. В Ташкенте нам со своими узлами пришлось расположиться в парке, на земле под чинарой. Мы стали менять свои вещи на фрукты. Больше всего нам (осо¬бенно мне и Марии) нравились персики, и мама за свою шелковую коф¬точку выменяла килограммов двадцать персиков. Мы наслаждались сочными плодами, не подозревая, что они могут принести болезнь. Через сутки у нас открылась рвота и понос, и милиция меня и Марию отправила в детский госпиталь, где у меня обнаружили дизентерию, а у Марии дизентерию и малярию (оказывается, в парке было очень много комаров – носителей малярии). Когда мы с Марией лежали на земле под чинарами с температу¬рой под сорок, отец пошел искать квартиру, но, вернувшись, сказал, что в Ташкенте квартир беженцам не сдают – боятся вшей, и местные жители посоветовали ему поехать за восемь километров от Ташкента в село Никольское (позднее его переименовали в село Луначарское). Папа там скоро нашел квартиру из трех комнат, но все они были заняты яблоками, грушами, виноградом. Хозяйка – пожилая толстая узбечка, предложила нам спать в комнате, где в десять слоев лежали яблоки сорта бельфлер. Она сказала, что яблоки покроет толстым сло¬ем соломы, и можно на яблоках спать и их есть сколько угодно. Мы были гак счастливы, что мама в благодарность отдала хозяйке бархат¬ное пальто, подаренное маме Амбразанцевой. И пока мы жили в этом доме, хозяйка с нас больше платы не брала. Папа поехал на базар и выменял на сюртук Матюши пуд белой муки (крупчатки). Хозяйка дала дрожжей, мама напекла белых кала¬чей, мы насытились, а остальной хлеб папа понес на базар, и узбеки русский хлеб расхватали моментально. На вырученные деньги отец опять купил пуд муки, мама опять напекла хлеба, и мы стали «богатеть», то есть не голодать, иными словами, не только кушать, но и ко¬пить деньги для покупки квартиры, чтобы нормально жить. Недалеко от нас жила русская семья. Они тоже были беженцами, и жить нормально стали, благодаря своему трудолюбию на огороде: выращивали помидоры, огурцы, баклажаны, кабачки… У них были вишня и черешня. Средний сын собирал урожай с огромных деревьев и в корзине приносил нам спелые ягоды в подарок, с любовью погля¬дывая на Марию. Как я любила эту черешню, а Мария – вишню. Шура уже устроилась на работу секретарем-машинисткой в от¬дел исполкома (ее устроил к себе все тот же Костя Хрищанович). Шура научилась многому и стала хорошо зарабатывать, сняла приличную квартиру у немца Церфуса, где было у нас целое крыло дома с четырь¬мя комнатами, чисто окрашенными и со всеми удобствами. Отец очень ослаб и слег. Мама искала работу и решилась пойти сестрой-хозяйкой в один маленький детдом, чтобы пристроить нас с Марией туда, где было более или менее нормальное питание. Там за¬ведовал усатый рыжий высокий человек с пронзительными, острыми глазами, громким голосом, как иерихонская труба, – Воронежский. Жена у него была холеная, избалованная барыня, не работала – говорила, что болеет сердцем. Детей у них не было, и Воронежский меня часто брал к ним в город, хозяйка меня кормила всякими вкусными яствами, говоря, что она меня любит, и дарила мне книги и игрушки. Директор Воронежский был грубым и к маме обращался: «Грушка, дай то, дай это», – стараясь ее превратить в служанку. Мама часто плакала и решила из интерната уйти, узнав, что неподалеку организу¬ют дом для сирот под названием «Опытно-показательная трудовая школа имени Карла Либкнехта», в распоряжение которой государство под руководством Надежды Константиновны Крупской выдало восемь фруктовых садов, много земли для огородов. Здание было огромное (три этажа), и еще достроили кухню, столовую и плантации для разве¬дения шелковичных червей. Школа эта сулила многое для воспитания человека, и мама по¬шла к директору интерната Лубенцову Всеволоду Федоровичу. Интернатом ведал он, его семья преподавала: жена, Вера Андреевна Чинкова, – литературу, ее сестра, Зоя Андреевна Чинкова, – математику, ее муж, Иван Сергеевич Клубник, – физику. Мама приняла решение уст¬роиться на новую работу, чтобы облегчить положение семьи. Отец уже еле-еле передвигался с палочкой. Со школой-интернатом нам повезло: В.Ф. Лубенцов пригласил маму работать на кухне, готовить пищу детям, и с этим условием он согласился взять на полное иждивение государства меня и Марию. Мария пошла учиться в седьмой класс, я – в третий. Предварительно педагоги проверили наши знания. О трудовой школе можно рассказывать много, даже можно напи¬сать большое художественное произведение, но я расскажу то, что по¬мню, и о чем у меня остались неизгладимые впечатления. Дети были, в основном, сироты, подобранные на улицах и в пар¬ках, а также опасные подростки (тоже осиротевшие) с ножами, бритва¬ми, и даже двое хранили при себе браунинги: один из них был узбек, другой – казах. В интернате был замечательный педагогический состав, детей со¬брано более тысячи. В здании были три больших зала – из них сдела¬ли спальни: первая спальня была для младших девочек, от трех до шести лет, и ими занимались старшие девочки, от 14 до 19 лет. Вторая спальня была для маленьких мальчиков и старших девочек, а третья была для средних ребят. Я попала в среднюю спальню, но вскоре меня перевели во вторую и дали для опеки мальчика-узбека четырех лет – это был Тимур Абубажеров, его родители были врагами революции: отец убил красноармейца, а мать предала советских разведчиков, за что они и поплатились – им присудили смертную казнь, но они сумели куда-то скрыться, оставив в своем доме двоих детей. Потом Тимур рассказы¬вал, что их убили, но кто и когда, он так и не знал, закончил школу-интернат круглым сиротой. В спальнях стояли в ряд кровати, на них доски, а на досках лежа¬ли матрацы из соломы, неплохие пуховые подушки и серые одеяла, как бы сделанные из шинелей. Белье всегда меняли, и все кровати, как в хорошей больнице, застилали белыми покрывалами. Окна были большими, пол – деревянным, посреди спальни было большое зерка¬ло, и всем ребятам выдавали индивидуальные гребешки, зубной по¬рошок, щетки, полотенца. Девочкам выдавали на весь период, на рост, одно полотняное платье, а мальчикам – длинные синие штаны из ка¬кой-то крепкой материи и клетчатые рубашки. Белье всем меняли каж¬дую неделю. Я научила Тимура умываться, чистить зубы, причесываться, и это скоро вошло в режим, и мы все к этому привыкли. Всю ночь дежурили по очереди педагоги, следили за сном детей, и если кто-то заболевал, то отправляли его в лазарет, где было несколько врачей и медицинс¬ких сестер, Вспоминается мне, какие они были чуткие и любезные, и по-родительски выхаживали больных детей. Я болела очень часто: у меня был дифтерит, корь, частые воспа¬ления легких, меня всегда вылечивали. Когда у Марии появилась вто¬ричная форма малярии, мама взяла ее домой и стала лечить, а потом сестру послали в один город, где якобы была создана лабораторная клиника по борьбе с малярией. Мама сумела при помощи интерната ее туда отправить (это был город Андижан), и там ей ввели в спинной мозг какое-то лекарство (по-моему, хинин), малярия прошла, но Ма¬рия стала хромать, у нее стали отниматься ноги. Опять было придума¬но новое лечение, от которого ей вроде бы было лучше, и она под на-блюдением мамы осталась дома и как-то хорошо стала расти и разви¬ваться. Ей купили велосипед, и она ежедневно не только просто ката¬лась, но и снабжала семью продуктами, устроив на своем велосипеде корзину и сумку для этого. Таким образом, Мария от интерната отошла, а я прижилась. Мне нравились уроки в уютной комнате: парт не было, были скамейки и столы, за которыми сидели 30 человек. Все мы были разного возраста, и, конечно, был полный интернационал: узбеки, русские, немцы, каза¬хи, киргизы, татары, был даже один эскимос, который ко мне лучше всех относился, а я учила его говорить по-русски. Он, например, гово¬рил не «кушать», а «кусать», и когда учительница Вера Андреевна его поправляла, он говорил: «А Лиса меня так усила». Был в нашем классе даже перс – Мурад Мурадов. Он был в классе старше всех и самый умный. Мурад был музыкален, сочинял музыку и слова к песням, а играл просто на руках, настукивал по столу различные мелодии, мы же все вместе пели с ним. Мурад одной рукой дирижировал, другой наи¬грывал мелодию. Кроме общеобразовательных предметов мы изучали немецкий язык. Учительница была настоящая немка – Эльза Павловна Кругель. Высокая, сухая, жилистая, злая. Мы все ее боялись и старались всегда выполнять домашние задания. Когда же окончили школу, ни один из нас не умел говорить по-немецки, все умели только читать. Моими лю¬бимыми предметами были русский язык и литература, но, может быть, потому, что Вера Андреевна была очень ласкова с ребятами и очень красиво говорила. В школе было много прикладного хозяйства: садоводство, ого¬родничество, портняжное, столярное дело, слесарное и кулинарное дело. Навыкам портняжного дела девочек обучал учитель-австриец Макс Адольфович Благо – крупный, довольно упитанный, рыжеволо-сый, с голубыми глазами. Он всегда носил чисто выстиранные и хоро¬шо выглаженные чесучовые рубашки. Сам стирал, гладил, шил. Жил он один в маленькой избушке, близ школы. Нас учил еще и гигиене труда. Говорил, что белье надо менять каждые три дня, стирать вече¬ром, перед сном, и обязательно, выполаскивая его в последней воде, вливать в воду одеколон. Мы этого делать не могли, так как одеколона у нас не было, а от нашего кумира всегда приятно пахло, он был «ду¬шистый». Макс Адольфович меня научил шить на ножной швейной машинке «Зингер», кроить рубашки, брюки, кальсоны. А мальчишки работали в столярной и слесарной мастерской, чинили и мастерили новые столы, скамейки, табуретки. Руководил ими сам директор школы. Все лето мы, словно муравьи, работали в садах и огородах, вы¬ращивали помидоры, огурцы, баклажаны, лук, свеклу, морковь. В обед наши столы были полны зелени, а часть овощей мы даже перерабатывали: производили консервы с помидорами (томатная паста) и бак¬лажанную икру. Кулинарному делу нас обучала сестра Веры Андреевны – Зоя Андреевна. Это она посвящала нас в тайны кулинарного искусст¬ва, и мы научились готовить борщи, различные супы, а также узбекс¬кие блюда: плов, бешбармак, кавардак – они очень популярны в Узбе¬кистане. Мама моя, из троих работников кухни, была любимой поварихой. Она завоевала авторитет у ребят, так как по воскресеньям делала для детей вкусные, душистые, мягкие пироги – с мясом, с картошкой, с капустой. А баклажанная икра, бесспорно, была у нее вкуснее, чем у других поварих. Наша школа-интернат выпускала учеников с нужными обществу деловыми качествами. В девятом классе учителя определяли способ¬ности учеников и направляли в свой же техникум. Лубенцов создал два техникума: агрономический и педагогический. Окончив три года этого техникума, студенты оставались при этой же школе агрономами или педагогами. Талантливых ребят школа направляла в университеты и институ¬ты. Например, Миша Лобашов, окончив интернат, был послан школой и Наркомпросом на учебу в Ленинградский университет и, окончив его, остался в аспирантуре, получив степень доктора биологических наук, написал несколько книг по генетике. Миша Лобашов стал большим ученым мирового масштаба (он был старше меня на 5 лет), и когда я окончила школу с отличием («трудолюбие и добросовестность»), то Миша уже был в аспирантуре и являлся членом приемной комиссии в университете. Он был беспризорником, и в интернат его привезли на¬сильно, с ножом в кармане, которым он вырезал куски каракуля у дам в шубах, выменивал добычу на хлеб, чтобы «пошамать», Впоследствии, когда он работал в университете, его биографией заинтересовались многие литераторы. Например, Валентин Каверин пишет в «Двух ка¬питанах» о Мише как прообразе одного из капитанов. Миша Лобашов старался привлечь интернатских ребят в универ¬ситет. И ему удалось помочь поступить многим, среди них: Роберт Нусберг (из немцев), Моночка Игорова, Тимур Абубакиров, Нина Чинкова, Володя и Зина Кондратьевы и я. Чтобы рассказать про университет, мне необходимо отступить и рассказать о периоде от окончания школы до университета. И другое – что делалось в моей семье. Мама день и ночь работала в интернате, ей дали еще работу в бельевой, где она штопала, шила белье детям. Папа совсем захворал, болел желудок и больше всего ноги, стал плохо ходить, но придумал себе работу: делал дома вешалки из дерева для одежды. Мария их продавала. К этому времени появился в доме муж Марии (правда, незакон¬ный). Это был красивый блондин-поляк с голубыми глазами, сред¬него роста, звали его Николай Кристаллович. Из польской семьи, по профессии электрик. Он же был и отцом Юрика. Когда их маленько-му сыну исполнился год, Николая послали на работу в Таджикистан, Душанбе, а оттуда – в небольшое таджикское село Шахризабс. Уеха¬ли Николай, Мария и Юрик в полном здравии. Через несколько ме¬сяцев мы получили от Марии телеграмму, что она вновь заболела малярией, Николай запил, ребенок без присмотра. Я была в это время уже в седьмом классе и на каникулы впер¬вые в жизни поехала по железной дороге в Шахризабс. Семья Марии жила в захудалой мазанке, Николай валялся пьяный. Когда я спро¬сила, где же Мария и Юрик, он ответил: «Они оба в больнице, у обоих малярия». Николай протрезвел, принес мне лепешку с виноградом, сказал: «Живи здесь», а сам куда-то скрылся. Рядом жила семья таджиков, в которой мать была активисткой, работала в Ликбезе и в Женотделе. Она заинтересовалась мной и посоветовала привлечь Николая к ответственности, дала мне координаты больницы, где ле¬жали Мария и Юрик. Николая я искать не стала, а больницу нашла, она была очень далеко от Шахризабса, надо было пройти большую песчаную степь. Проходя степь, я встречала всяких степных пресмыкающихся: вара¬нов, ящериц, змей, – но я гордо, не страшась, с мурашками по коже, шла вперед, неся в корзине питание Марии и Юрику. Нашла я и палату, где лежала Мария. Она меня встретила в сле¬зах, с температурой под сорок. Совсем больная, она просила меня, что¬бы я пошла в детское отделение и нашла Юрика. Медсестра-таджичка показала мне Юрика. Мальчик был таким худым, что узнать его было трудно. Медсестра сказала, что он умирает, и я понесла его к Марии проститься. Описать эту встречу больной матери с умирающим ребен¬ком мне трудно, даже сейчас я пишу в слезах. Огорченная, я пошла ночевать в халупу Марии. Наутро рано пришел Николай и сказал, что Юрик умер, и просил меня принести его сюда, а он пойдет на базар и купит гробик. Так не стало Юрика, которому едва исполнился год и семь месяцев – он был прекрасный, красивый, здоровый мальчик… В больнице меня проводили в морг. Юрика я узнала сразу. Он был голый. Завернула его тельце в простынку и, как полено, понесла через степь домой. Проходя через степь, я все оглядывалась и смотрела под ноги – боялась змей. Но совершенно неожиданно слева от себя я заметила стаю каких-то серых животных с оттопыренными ушами, они выли и бежали на меня. Это были шакалы. Откуда-то взялся узбек с палкой и, когда шакалы были около меня, закричал: «У тебя в руках, наверное, мертвечина, шакалы это чувствуют. Или бросай им падаль, или они съедят тебя…» Я стала узбека просить оградить меня от шакалов, что у меня в руках мертвый ребенок. Узбек стал бороться с шакалами, а я бегом побежала в направлении к Шахризабсу, где ждал меня Николай. Гробик у него был уже готов. Юрика мы хоронили вдвоем на таджикском кладбище, конечно, без всяких примет – ни креста, ни таблички. Только я всю могилу об¬ложила цветами и оставила записку в цветах: «Юрий Николаевич Кристаллович. 1 г. 7 м. Умер от малярии». Так трагически закончились мои школьные каникулы в 1927 году. Но Коля Кристаллович меня пожалел и отблагодарил тем, что дал мне свой велосипед покататься на гладкой единственной асфальтовой до¬роге, которая вела к границе с Персией (теперь эту страну называют Иран). Я не знала, что еду к границе, и вдруг на меня закричали какие-то люди восточного типа, одетые в форму пограничников. Там, по обе стороны, стояли полосатые пограничные столбы. Пограничники маха¬ли флажками и что-то мне говорили на персидском языке, показывая, что дальше ехать нельзя. Вдруг, откуда ни возьмись, появился начальник и стал требовать документы, которых, конечно же, у меня не было. Они требовали от¬дать велосипед, но я махнула рукой, села на Колин велосипед и отпра¬вилась быстро назад, в Шахризабс. Коля мне объяснил, что это была граница (погранполоса) и ее пересекать нельзя, преступно. Через не¬сколько дней мы взяли Марию из больницы. Она была слаба, ходила плохо, но я не могла более оставаться с сестрой, был уже сентябрь, и пришло время возвращаться в интернат. Начались мои трудовые дни в интернате, где я упорно изучала предметы, мечтала быть врачом. Окончив школу, я не стала поступать на курсы агрономов или пе¬дагогов, а решила посоветоваться со старшей сестрой Шурой и ее му¬жем Ваней – у них в Ташкенте уже родилась дочка Белла. Я ходила часто к ним нянчить Беллу, возила ее в парк, но не в коляске, а в ка¬ком-то самодельном ящичке на колесах. Однажды Шура сказала Ване, что она меня хочет взять к себе, чтобы я ухаживала за Беллочкой. Ваня имел рядом два прекрасных дома, которые он построил сам. В одном жили его родители: отец – Константин Иванович Мироненко, мать – Мария Марковна и две сестры – Валя и Нюся. А в другом доме жили Шура и Ваня и в колыбели Беллочка, две комнаты были свободны – в одну из них Ваня поселил маму с папой, а в другую – меня. Но случилась беда со мной: я в этом доме заболела брюшным тифом, слегла (мне было 18 лет). Меня хотели поместить в больницу, но Ваня меня не отдал, сказав, что он сам меня будет лечить. Я лежала в жару в прохладной комнате. Ваня пригласил лучшего врача в Ташкенте – Киру Абрамовну Исаакову, которая посещала меня 2-3 раза в день, спасала меня диетой и специально приготовленной водой, очищенной от грязных источников, которых было очень много в Ташкенте. Когда я пришла в сознание – это был день кризиса – около меня сидела мама, Шура, Кира Абрамовна, Ваня и красавец-итальянец Борис, ему было 19 лет. Он нагнулся и поцеловал мне руку, а Шура поцеловала в губы и сказала: «Лиза умирает…» Мама заплакала, прижалась губами к моей щеке и сказала: «На¬берись, доченька, сил, не поддавайся смерти…» Это меня воодушевило, а Ваня намочил полотняное полотенце хо¬лодной водой, положил мне на голову и сказал: «Не отправляйте Лизу на тот свет, я ее отправлю учиться в Ленинград, она будет врачом, бу¬дет всех нас лечить – это ее мечта…» Вскоре мне стало лучше, и, когда Кира Абрамовна разрешила все есть, Ваня сварил прекрасный плов. Семья праздновала мое выздоров¬ление. Мне Ваня тоже дал блюдечко плова, а на десерт преподнес ле¬пешку с виноградом. Меня остригли, я была смешная, но Борис от меня не отходил и начал баловать всякими подарками. В 1929 году Шура заболела, у нее был приступ аппендицита, ее положили в больницу. Операцию делал знаменитый врач Ташкента Максим Максимович Рабинович – талантливый хирург, холостяк. Я хо¬дила в больницу, день и ночь дежурила возле постели Шуры, иногда приходил мне помогать Борис, но однажды Максим Максимович пред-ложил ему, чтобы он не приходил: «Лизочка одна лучше ухаживает за своей родной сестрой». Борис перестал ходить в больницу, а Максим Максимович при выздоровлении Шуры сказал: «Я влюблен в вашу се¬стру и прошу у Вас ее руки и сердца».

… Настал день отъезда в Ленинград. Провожать меня на вокзал пришла вся моя семья во главе с Ваней и Шурой. Ехала я в Ленинград с большой суммой денег от Вани, но жить мне было негде. Правда, там уже училась на втором курсе в оптическо-механическом институте моя подруга по интернату (Валя Шаякина) и жила в общежитии. Она меня к себе и приняла. В комнате жили че¬тыре девочки, меня они укладывали спать на полу, укрывали, чем могли, но вскоре Валя меня поместила жить к своей тетушке в квартиру на улице Красных Зорь – теперь это проспект Кирова. Однако оттуда я вынуждена была уйти… В парке были довольно широкие скамеечки, и я решила, что можно здесь жить. Но когда в двенадцать часов я улеглась на скамейку, зат¬рещала трещотка, которая обозначала, что парк закрывается на ночь от посетителей. Я лежала измученная, голодная и холодная, худая, как щепка, и не могла даже подняться на звук этой трещотки. Ко мне тихо подошел старичок-сторож и сказал: «Ну, барышня, поднимайся, здесь не ночлежка, а парк». Он сел у меня в ногах, спросил, откуда я и поче¬му у меня нет дома. Пришлось всё рассказать. Ему было лет 65, седой, с добрыми глазами. Назвал себя Авдеичем и сказал мне: «Я тебя в пар¬ке закрою на замок, огорожен парк железными решетками, вот тебе мой теплый полушубок. Спи, не шуми, а завтра я тебе принесу хлеба, молока и совет». На второй день, рано утром, он принес мне питание, подстилку и совет, который заключался в следующем: «У тебя до начала учебы еще три месяца, ты за это время должна устроиться на работу, вступить в комсомол, а осенью начнешь учиться, если тебя примут в медицинский институт». Он мне посоветовал пойти на телефонный завод «Красная Заря», где работали, главным образом, женщины. И я пошла искать свое сча¬стье. Пришла на завод, а в проходной конторе меня спросили: «Вы куда, девушка?» Я им все рассказала, и меня направили в комитет ком¬сомола, где радушно встретили девушки и парни моего возраста, сек¬ретарь комсомола мне сразу дал комсомольский билет и значок и ска¬зал, чтобы я сразу шла в отдел кадров. Меня зачислили в число ра¬бочих завода и представили бригаде. Все свершилось неожиданно быстро. Бригадирша была Мара Скоробогатова, члены бригады – еще че¬тыре женщины и теперь я. Бригада числилась за № 5. К началу рабо¬чего дня мы все сидели у конвейера и заделывали телефонные катуш¬ки, получали хорошо. Обедали в столовой, для рабочих была хорошая столовая. Но ночевать я ходила в парк к Авдеичу, а в августе начала кашлять, простудилась, и он мне посоветовал обратиться к бригаде, чтобы помогли с ночлегом. Я рассказала обо всем Маре – бригадиру, которая предложила мне ночевать у нее. Она жила на Литейном проспекте в общей кварти¬ре. В маленькой, продолговатой комнатке, метров в двенадцать, жили ее муж Василий и сын – трехлетний Василек. Меня устроили спать на скамейке, а Василек спал еще в детской кроватке. Утром, перед рабо¬той, я заходила к Авдеичу, приносила ему еды и давала денег, которые у меня еще оставались от Вани, «женихов» и от зарплаты. Он очень меня благодарил, но в сентябре исчез из парка, появился другой, ко¬торый мне сказал, что Авдеич помер. Эту весть я пережила тяжело, плакала, как будто бы потеряла отца. В конце лета 1930 г. я собрала все документы для подачи в ме¬дицинский институт, от Ташкентского Наркомпроса было направление. Пошла с документами в медицинский институт, шла по университетской набережной, где встретила ребят из нашего интерната – Мишу Лобашова и Роберта Нусберга. Они уже были аспирантами и являлись чле¬нами приемной комиссии. «Ты куда, красавица, направилась?» – спросили они. Я сказала, что хочу поступить в медицинский институт, несу туда документы… «Дай твою папку», – сказал Миша и стал смотреть мои документы, где было направление не только от Узбекистанского Наркомпроса, но и от завода «Красная Заря» с отличной характеристикой, а также от коми¬тета комсомола завода. «Ты будешь принята без экзамена, получать стипендию, подавай документы в университет на физиологическое отделение, биологичес¬кий факультет. Будешь учиться у таких светил, как Ухтомский и Пав¬лов»,- и Миша взял мои документы себе, сказав, чтобы я приходила 1 сентября в университет. Я ждала этот день, как солнце в пасмурную погоду. Работала на «Красной Заре», а ночевала у всех членов бригады по очереди. Все меня любили и хорошо ко мне относились. Вообще надо сказать, что я в жизни не встречала плохих людей. 1 сентября 1930 года, рано утром (в этот день я работала на заво¬де в ночную смену), я пришла в университет. Двери еще были закры¬ты. Погуляла по университетской набережной. Когда университет от¬крылся, пошла на первый этаж, где находилась администрация. Там уже были вывешены списки принятых, Среди них я нашла свою фами¬лию: «Емельянова Елизавета Ивановна 1912 года рождения принята на стипендию 25 рублей в месяц». От счастья я заплакала, в душе была радость и какой-то шум. Потом я долго сидела на стуле и не знала, что мне делать. Меня заметила общественница (Кучумова), она была уже на вто¬ром курсе экономгеографического факультета. Подошла ко мне, рас¬спросила, кто я и откуда, и, когда все обо мне узнала, сказала, чтобы я пошла на завод, оформила уход с завода на учебу, так как 3-го сен¬тября начнется учеба, и что она устроит меня жить в общежитие. На заводе комитет комсомола устроил мне праздник, в красном уголке организовали митинг. Говорили о том, что рабочим предостав¬лена учеба в высших учебных заведениях. И мне пожелали «зеленую улицу». 3 сентября я явилась опять 8 нижний этаж университета, где были размещены все официальные административные канцелярии: бухгал¬терия, профком, отдел кадров. Там уже находилась Кучумова и еще много студентов, принятых на учебу, но у которых не было общежития. Мы в этом коридоре довольно долго потоптались, а потом Кучумова отобрала пять девочек и сказала: «Сегодня, а, может быть, и завтра переночуете в подвале на соломе, на Мытне, а потом вас поместят в комнату на пятерых». Три ночи в подвале, на холодной и мокрой соломе, затхлой и про¬пахшей мочой, без одеял и подушек, мы мерзли и одевали друг друга, чем могли. Рядом со мной лежала Соня Рутенбург, тоже приехала на биологический факультет, она меня с добрым сердцем укрывала сво¬им плащом, а я ее – своим фланелевым халатом. Мы прижались друг к другу и с тех пор остались друзьями на всю жизнь. И вот совсем недавно, через 50 лет нашей разлуки, Соня Рутен¬бург нашлась в Ленинграде, прожив суровую жизнь: после окончания университета она вышла замуж за военного человека, сама работала физиологом в физиологическом институте им. И.П. Павлова. Был у них ребенок – мальчик. В начале войны, в 1941 году, в первых рядах за-щитников Родины погиб ее муж, вскоре от голода погиб сын, и она, вся покалеченная, осталась жить одна, и до сих пор с любовью общается с нами, и как когда-то называет нас «Лазуточка», «Мишуточка». После трех дней и ночей в затхлом подвале на соломе нас опять вызвала к себе Кучумова и сказала: «Вам пятерым предоставлена ком¬ната, в которой уже накрыты 5 коек с бельем, обслуживать будете сами себя, в коридоре есть еще две комнаты, в одной будет жить семейная пара (которые уже кончают физмат), в третьей комнате будут жить пять парней». Двое из них были с экономгеографического факультета (где и учился мой будущий муж) – это Юрченко Игнат и Павел Мирошни¬ченко, – а трое были математики, но все пятеро ребят очень хорошо пели, особенно украинские песни. В нашу пятерку входили я и Соня – биофак, Аня Шилова – математик, Альбина Зубкевич – генетик, полька Флора Стефановская – геолог, самая красивая, обеспеченная, хорошо одевалась и всегда мечтала выйти замуж за министра. Жили мы все дружно, часто подтрунивали друг над другом… Из парней мы больше всего дружили с Игнатом Юрченко, он пре¬красно пел украинские песни, особенно «Реве да стогне Дніпр», в даль¬нейшем он был самым близким другом моего мужа, они были с одного факультета и помогали друг другу изучать нужные им предметы. Все мы были молодые, веселые. Парни нам писали записки и просовыва¬ли в щели двери, а мы им дерзко отвечали, чаще всего в рифму, стихами. Однажды Женька Черняк, математик, просунул записку в мой ад¬рес: «Дорогой ты мой Лизок, поцелуй разок в глазок!» Мы все смеялись и сочинили ему ответ: «Женя, Женя, ты Чер¬няк, пусть тебя сожрет червяк». А иногда были большие тирады, и если у кого-нибудь появля¬лась еда, то мы все вместе ее ели, всегда весело и громко смеялись. Когда же у семейной пары родилась девочка, а они уже кончали уни¬верситет, мы устроили настоящий бал, пили квас и ели винегрет, раздо-бытый в студенческой столовой. 5 сентября 1930 года настал долгожданный день занятий. Нас, студентов, поступивших на биофак, собрали в одну аудиторию и стали «разбивать» по отделениям. Кто пошел на генетическое отделение, кто на ихтиологию (рыбы), кто на орнитологию (птицы), кто на зоологи¬ческое отделение (животные), кто на ботаническое (растения), кто на физиологию труда. Мы с Соней записались в группу физиологии труда – это было новое отделение, которое предназначалось для изучения физиологии в помощь трудовому народу. О том, как я по окончании университета работала на заводе и помогала рабочим своим образованием, я напи¬шу позже. В нашу группу физиологии труда вошли 30 человек, из которых было 5 парней и 25 девочек. Среди нас была очень «пожилая» – Юля Козыренко, ей было 35 лет, а остальные девочки были все 1912 г., то есть мы все были 18-летние девчата. В группе образовались бригады, в нашу группу вошли: Юля Козыренко, Ольга Помрис, Клара Шапиро, Соня и я. Сплотившись, хорошо учились и друг другу помогали. Учеба в университете прошла пять с половиной лет в трудовых днях. Учили день и ночь тяжелые предметы. Мы, физиологи, работали над трупами, познавая анатомию и физиологию человека, а когда ста¬ли изучать нервную систему, то начались лекции Алексея Алексеевича Ухтомского – профессора, академика. На его лекции собирались сту¬денты всех факультетов, свободных мест в аудитории не было, многие стояли или сидели на полу, слушали, раскрыв рот, его интересные рас¬сказы о мире животных и мире человека. У A.A. Ухтомского есть несколько книг по центральной нервной системе, и, чтобы об этом рассказать, нужно просто прочитать его тру¬ды. А когда начались практические занятия по физиологии, то под ру¬ководством его ассистентов мы работали над собаками и кошками, усыпляли их, разрезали брюхо и на открытых внутренностях изучали пищеварение организма, оно такое же, как и у человека. Любимым ассистентом Алексея Алексеевича был талантливый ас¬пирант, армянин, по профессии физиолог, большой общественник, секретарь парторганизации биологического факультета Арутюн Айропетьянц. В то время было гонение на И.П. Павлова, а он поклонялся его учению. Академику Павлову была предоставлена аудитория на Мытницкой набережной, в одном красивом здании университета. Однажды Айропетьянц подошел ко мне и (почему он выбрал меня?) сказал по секрету: «Ходите в секретную аудиторию Ивана Петровича, он там чи¬тает лекции не для всех, а только для тех, кто понимает полемику по поводу его учения». Я ничего не понимала в этой полемике, но ходила на Мытницкую набережную и с упоением слушала лекции И.П. Павлова. И когда академик кончил читать курс лекций по центральной не¬рвной системе, он сказал Айропетьянцу, что возьмет в Колтуши на прак¬тику по условным и безусловным рефлексам двоих из нашей группы, Айропетьянц почему-то отобрал меня и еще одну мою сокурсницу, Басю Александрову. Так мы оказались в Колтушах. Про учение Павлова, его лаборатории с иконами в углах говорить можно долго и этому нужно посвятить целый труд, но только до сих пор я не пойму того, что происходило с его учением: кто-то его отвер¬гал, а Сталин его очень ценил, и тому было доказательство: во время гонения на Павлова, по указанию Сталина ученому в Колтушах была построена церковь, и Павлов молился за его здоровье. Под руководством Павлова я сделала семь операций на собаках и получила от него хорошие оценки. Операции содержали доказатель¬ство условных и безусловных рефлексов. Практикуя на живых соба¬ках, мы также много сделали выводов по его теории. В 1936 году я еще была студенткой, моей дочери было два года, в физиологическую ауди-торию подошел Айропетьянц и в каком-то волнительном состоянии ска¬зал: «Иван Петрович скончался, похороны будут в Колтушах, приходи¬те на похороны, будете стоять в почетном карауле вместе с Басей Алек¬сандровой». В назначенный день мы поехали с Басей на похороны, были оде¬ты в комсомольские костюмы защитного цвета, на груди – комсомоль¬ские значки и портупеи. Подстрижены были «под мальчишку», моло¬ды, задорны, но, когда подошли к гробу, нам дали советские знамена и поставили нас у головы покойного. Около гроба сидела немощная старушка – это была его жена, а группу ученых возглавляла Петрова М.И., ассистентка Павлова, вся в трауре и слезах. Все говорили: она была его любовницей. Потом она возглавляла его Институт до самой смерти, ка¬жется, до самой войны. В дальнейшем был создан Институт им. И.П. Павло¬ва, его возглавлял Орбели. С учением Павлова все время были дебаты, и это только потому, что невежды-ученые хотели его «сожрать». Но он был глыба в науке по физиологии и очень интересный человек, любящий свою страну и все родное – русское. Часто выступал и благодарил партию и прави¬тельство за помощь науке. История с A.A. Ухтомским тоже интересная, но описывать ее я не смогу из-за нехватки времени, но только знаю тоже от Айропетьянца, что Алексей Алексеевич умер от голода в 1942 году, и на доме, где он жил, на 16-й линии Васильевского острова, есть мемориальная доска с его портретом. В 1930 году, вскоре после поступления в университет, я обратила внимание на парня, в красной рубашке-косоворотке, с красивой шеве¬люрой и красивыми карими глазами. Впервые я его увидела в прези¬диуме в актовом зале. Соня сказала, что это секретарь комсомольской организации университета Мукасей Миша. А потом я его часто видела в коридоре университета, всегда с сестрами Артюшенко, их было трое: Шура, Люба, Зина. Миша больше всех дружил с Шурой – обаятельной брюнеткой, с красивыми волосами, большими глазами. Она была редактором уни¬верситетской газеты. Люба была на биофаке уже замужем за студен¬том-физиком, его звали Вася Смирнов, с ним Миша дружил. О Зине я знаю мало, но она также часто бывала с Мишей. Это у него была дружба с этой семьей. В университете для студентов была маленькая поликлиника, где работал прекрасный зубной врач. И вот в его кабинете, вернее, перед кабинетом, в зале ожидания, я и встретила Мишу. На скамье, в ожида¬нии своей очереди к зубному врачу, сидели студенты. Я пришла сразу после получения удостоверения о сдаче норм ГТО, то есть «Готов к труду и обороне», Я была очень спортивной, добилась рекорда по пла¬ванию, прыжкам, стрельбе и другим видам спорта. Последним паци¬ентом к зубному врачу был Миша Мукасей, тогда еще мне незнакомый человек. Я стала с радостью рассматривать свое удостоверение ГТО, где была и моя фотография. И вдруг Мукасей взял у меня удостоверение, попросил посмотреть, смотрел довольно долго. Подошла его очередь, и он с моим ГТО ушел в кабинет. Когда же он вышел из кабинета, врач вызвал меня, а когда я вышла, Миши уже не было, и мы не виделись месяца два-три. И только уже весной, в день 1 Мая, во время построения комсо¬мольцев на демонстрацию, ко мне подошел секретарь комсомольской организации – Миша Мукасей, взял меня за руку и сказал: «Вы не пой¬дете на демонстрацию, Вы мне нужны…» Я подумала, что он мне хочет дать какую-то работу по делам ком¬сомола, и стояла в стороне, ожидая его дальнейшего указания. Он по¬ручил другому товарищу провести демонстрацию к Зимнему дворцу, к площади, где всегда трудящихся встречали члены ленинградского пра¬вительства, а сам подошел ко мне и спросил: «Есть хотите?» Я, изго-лодавшись, сказала: «А кто в наше время ходит сытым?» «Ну, пой¬демте в нашу студенческую столовку». Мы пришли в столовую, никого не было, кроме одной официант¬ки, которая, всплеснув руками, воскликнула: «А, Миша!» На что он от¬ветил: «Дайте нам по две порции винегрета с двумя кусками черного хлеба» (белого тогда мы никогда не видели). Аня (так звали нашу офи¬циантку) с любовью выдала нам все, что просил Миша. Мы запили чаем из какого-то суррогата и пошли в общежитие на Мытню, где я жила с девчатами, а Миша жил с одним товарищем – его фамилия Свистунов. Они жили вдвоем, а так как в день 1 Мая Свистунов пошел на демонстрацию, Миша смело открыл дверь и пригласил меня посмот¬реть комнату, в которой он привилегированно жил. Я робко вошла и удивилась «холостяцкому» порядку в комнате. Как ни странно, на од¬ной из тумбочек на тарелочке лежали конфетки и пряники – мне было странно, Миша меня не угощал, видимо, эти сласти принадлежали Свистунову. Я спешила выйти из комнаты, но при выходе Миша меня ласково задержал и одарил нежным поцелуем. С этого дня -1 мая 1931 года – начался наш роман, который не окончился и по сей день. А осенью 1932 года мы наши жизни соединили навсегда.

Глава III

КУРС НА АМЕРИКУ

…Мы отплывали медленно, тихо, ровно, так что для нас совер¬шенно не было заметно, каким образом мы оказались далеко от вели¬чественного Ленинграда. Сердце стучало так сильно, что казалось, оно сейчас выскочит: сердце переживало страх, радость, гордость, любовь к стране. Мы долго стояли на палубе, махали платками, прощаясь с любимым городом, который медленно оставался позади, красуясь сво¬ими прекрасными архитектурными сооружениями. Постепенно все уп¬лывало и тонуло, только долго не мог исчезнуть из вида высоченный величественный Исаакиевский собор. Он один ярко блистал своей по¬золоченной крышей, он один видел нас, он последний провожал нас… А красавец-теплоход, разрезая водную гладь Финского залива, уно¬сил нас в далекую и чужую страну. Проснувшись рано утром и выйдя на палубу, мы ничего не могли видеть, кроме тихой глади воды, которой не было конца. Самые лучшие дни в нашей поездке – это время, проведенное на теплоходе «Сибирь».

____________________

14 июля 1939 г. на пароходе «Сибирь», курсировавшем между Ленинградом и Лондоном, сотрудник ГРУ М.И. Мукасей, его жена Е.И. Мукасей и двое детей выехали в командировку в США для работы в консульстве СССР в Лос-Анджелесе. – прим. ред.

____________________

Никакого не было чувства, что мы едем, было такое чувство, что мы находимся в роскошном доме отдыха, где ра¬ботники этого дома окружают тебя постоянной заботой. К нам в каюту пришел врач, расспросил о норме питания детей, установил им диету, необходимую в этой дороге. Особенно детей баловали фруктами. Весь обслуживающий персонал с любовью относился к пассажирам, имен¬но не прислуживал, как мы это видели в других странах, а заботливо, по-товарищески, помогал нам отдыхать. На третий день нашего путешествия команда организовала кон¬церт самодеятельности, в котором приняли участие все пассажиры. Вечер у всех (в основном на корабле были иностранные туристы) оста¬вил хорошее впечатление… На четвертый день мы минули Балтийское море и вошли в Кильский канал. Навстречу шли пароходы с флагами, на которых четко вырисовывалась свастика фашистской Германии. Кильский канал – морской канал, соединяющий кратчайшим пу¬тем Балтийское и Северное моря. Длина канала 98 км, ширина 102 мет¬ра. Следует отметить, что прежде, чем мы въехали в Кильский канал, к нам на пароход должен был войти немецкий лоцман, чтобы вести наш пароход до Северного моря, то есть сопровождать до конца канала. Немецкий лоцман подъехал к нашему пароходу на катере, ловко забрался к нам на палубу, где стояли все пассажиры, мимо которых он быстро прошел в кабину капитана «Сибири», при этом не взглянул ни на кого. Это был крепкий, коренастый немец, с красным некрасивым лицом, с резкими, волевыми чертами. После соблюдения определен¬ного формального порядка мы поплыли дальше по каналу. Канал очень и очень узкий. Наш пароход шел медленно, почти касаясь берегов, где были расположены судостроительные верфи, ремонтные мастерские, жилищные усадьбы, роскошные сады. Проезжая людные места, населенные рабочими, мы встречали громкие приветствия: рабочие бодро поднимали руки со сжатыми ку¬лаками, выкрикивая: «Рот-фронт!» Так вся дорога по Кильскому ка¬налу прошла в приветствиях германских рабочих. Это был приятный и интересный, но, к сожалению, короткий путь. Кильский канал нас впустил в обширное Северное море. Здесь мы не могли ничего видеть, кроме бесконечной глади голубой воды. Нас все время сопровождали белые чайки, которые кружили над палу¬бой теплохода. Они вносили оживление, и все пассажиры, выходя на палубу, не отрываясь, смотрели на них и любовались этими дивными птицами. Северное море немного покачивало судно. Сидя в ресторане за вкусным обедом, который мы поглощали с большим аппетитом, нео¬жиданно для себя почувствовали наклон всего парохода сначала в одну сторону, потом в другую. И обед сразу показался отвратительным. Нас начало тошнить, и, не закончив трапезы, мы удалились в каюту, где быстро уснули, как после тяжелой работы. Но на Северное море обижаться никак нельзя – море просто по¬казало, что оно действительно море, и что для приличия нужно народ немного покачать, так оно и сделало. Покачав честно нас в течение десяти часов, море успокоилось, и мы стали приближаться к Лондону. Для транзитников военной разведки, следующих к месту назна¬чения через Англию, в информационной справке об оперативной об¬становке в этой стране, с которой они должны были ознакомиться, го¬ворилось, что обеспечение национальной безопасности Великобрита¬нии, кроме организации борьбы с ирландским сепаратизмом, осуще¬ствляется английской контрразведкой МИ-5, созданной в октябре 1931 г. постановлением Кабинета министров и получившей официальное наи¬менование – Служба безопасности (Security Service), хотя аббре¬виатура МИ-5 продолжает оставаться в обиходе. Подчеркивалось, что с середины 30-х годов в Англии весьма ак¬тивно действовал Коминтерн. При этом среди британских трудящихся нашлось немало сторонников антифашистского курса СССР. Лозунги Коминтерна привлекли массу британских интеллектуалов – ученых, студентов, писателей и профсоюзных лидеров. В Великобритании фор¬мирование добровольческих сил для борьбы за Испанскую республику для многих выглядело как благородное предприятие во имя спасения демократии и дела социализма. Однако британские ряды борцов против Франко не были едиными в своих политических устремлениях. Они состояли из представителей различных политических фракций. Здесь были демократы, анархисты, синдикалисты, социалисты. Коммунисты в их рядах составляли меньшинство. В результате в начале 30-х гг. в компартию Великобритании вступило несколько блестящих сторонни¬ков марксистских идей. Более того, как выяснилось позднее, во время войны в Испании и в дни подписания Мюнхенского договора даже от¬прыски британских аристократических семей не только вступали в Ин¬тербригаду (армия Коминтерна в Испании), но и соглашались на со¬трудничество с советской разведкой. Это обстоятельство побуждало советскую разведку, равно как и бри¬танские спецслужбы, вести постоянное наблюдение за иностранными добровольцами, стремясь внедрить свою агентуру в их ряды. МИ-5 и МИ-6 в равной степени уделяли особое внимание изучению механиз¬мов поставок оружия в Испанию с использованием территории Вели¬кобритании. Действительно, агентура ОГПУ в Лондоне получила в этот период задание наладить обеспечение операций по торговле и по¬ставкам оружия таким образом, чтобы эта деятельность не связыва¬лась с активностью советского правительства. В результате советской разведкой за короткий отрезок времени была создана сеть импортно-экспортных фирм в Париже, Лондоне, Брюсселе и Варшаве, которая по хитроумной цепочке с помощью внедренной туда агентуры ОГПУ решала поставленную Москвой задачу военной поддержки испанских интернационалистов. С момента прихода Гитлера к власти в 1933 году внешняя поли¬тика Советского Союза натолкнулась на изоляцию. В этот период все попытки СССР договориться с Англией и Францией неизменно стали встречать отпор с их стороны. В 1935 году премьер-министр Велико¬британии Иден и премьер Франции Лаваль нанесли официальный ви¬зит в Москву, где встречались с наркоминделом Литвиновым. Однако последнему не удалось добиться от будущих союзников каких-либо обязательств. Более того, в период гражданской войны в Испании Лон¬дон фактически объявил о политике невмешательства и даже отказался содействовать продаже оружия правительству в Мадриде. В Моск¬ве искренне считали, что Лондон не должен соглашаться с тем, чтобы Испания, от которой зависит вход в Средиземноморье, оказалась под контролем Берлина и Рима. Однако в этот период победила офици¬альная британская политика невмешательства. 1936-й год складывался для английской монархии драматично. Став королем после кончины Георга V, его сын, 42-летний Эдуард VIII (1894-1972), любовной связью с замужней американкой Уоллис Симпсон трансформировал личные дела в общенациональные. Кабинет Болдуина был исполнен решимости: не допустить же¬нитьбы Эдуарда VIII на Уоллис. Законодательство исключало такие браки для членов королевской семьи. У. Черчилль советовал Эдуарду и Уоллис не спешить. Коронация Эдуарда была назначена на 1937 г. Для высшего общества было бы немыслимым, если бы рядом с мо¬нархом стояла дважды разведенная женщина. Понимал это и сам Эду¬ард. Болдуин напрямик сказал ему, что если он не откажется от наме¬рения вступить в брак с госпожой Симпсон, то кабинет уйдет в отстав¬ку и возникнет конституционный кризис. Уоллис демонстрировала серьезность намерений в отношении Эдуарда, добившись развода со своим мужем-американцем. Это еще туже затянуло узел противоречий. Он был разрублен решением Эду¬арда: отречься от престола. Подписав 15 необходимых документов, Эдуард 10 декабря 1936 г. объявил о своем решении по радио. Офор¬мившие брак, Уоллис и Эдуард носили титул герцогов Виндзорских, вращались в высшем свете, писали мемуары, но все это – вдали от Англии, где они для королевской семьи стали «персонами нон-грата». Взошедший на престол брат Эдуарда – Альберт (1895-1952), коро¬нованный Георгом VI, к судьбе монарха себя не готовил. Он был челове¬ком скромным, даже застенчивым, страдал от заикания. В мае 1916 г. участвовал в Ютландском морском сражении. Затем был признан не¬годным к службе на флоте. Отец послал его учиться на пилота морской авиации, чем он тяготился. Позднее была учеба в Кембридже, изуче¬ние права, причем в этой дисциплине особое его внимание привлекало все, связанное с полномочиями монархии. Он запомнил три постулата британского юриста XIX в. Бзджета: правительство должно консульти¬роваться с монархией по основным вопросам, она вправе поощрять правительство в верных его шагах и предостерегать от ошибочных. В 1905 г. десятилетним подростком Альберт познакомился с до¬черью графа Стратфордского, Елизаветой. Спустя 18 лет состоялась их свадьба. Уже в качестве монархов в июне 1939 г. они нанесли первый в истории визит в США, беседовали с президентом Рузвельтом. Присут¬ствовавший на этой встрече канадский премьер Маккензи Кинг впо¬следствии свидетельствовал, что Георг VI отзывался враждебно о Со¬ветской России. Кинг во время этой встречи заявил, что, если Запад не достигнет договоренности с Россией, она может пойти на соглашение с Германией. Потрясений Второй мировой войны не избежала и коро¬левская чета. На случай фашистского вторжения был разработан план эвакуации семьи Георга в Канаду. Сам он намеревался оставаться на родине для участия, в случае оккупации Англии, в движении Сопро¬тивления. В марте 1936 г. британские расходы на оборону резко возросли с 122 до 158 миллионов фунтов стерлингов в связи с наращиванием авиации ВМС, дополнительным выпуском 250 самолетов для сил обо¬роны и формированием четырех новых пехотных батальонов. В начале 1939 г. Англия и Франция признали правительство Фран¬ко и порвали дипломатические отношения с Испанской Республикой (Рес¬публиканская армия за два с половиной года войны потеряла 100 тысяч убитыми, армия Франко – более 70 тысяч, Интернациональные бригады потеряли 6 500 человек, в том числе 158 советских советников и специ¬алистов). При этом контроль национальной разведки и место предсе-дателя Объединенного разведывательного комитета были переданы в ведение Форин офиса. Вскоре после этого Великобритания ввела всеобщую воинскую по¬винность. И не напрасно. Поскольку в сентябре 1940 г. первая фаши¬стская бомба упала на Букингемский дворец. Королева записала в дневнике: «Я рада, что нас бомбили. Теперь могу со спокойной совестью смотреть в глаза людям в Ист-энде». Поражение консерваторов на выборах 1945 г. Георг VI воспринял как трагедию, но вскоре неплохо поладил с лейбористскими лидерами, хотя считал их шаги в национа¬лизации ключевых отраслей промышленности ошибочными. Такую же позицию он занимал в отношении предоставления независимости Ин¬дии в 1947 г. Об этом мы узнали позднее. А тогда, летом 1939 г., часа за два до прибытия в Лондон, мы могли видеть его мирные берега. Это были серые, темные, непонятные контуры, окутанные сырым туманом. При¬ближаясь, мы стали различать отдельные сооружения хранилищ не¬фти, керосина, бензина и т.д. Проплывали мимо огромные зеленые луга с пасущимися стада¬ми коров, затем пригородные селения, несколько фабрик и заводов, из труб которых клубился густой дым. Далее, на воде, мы встретили замечательно выстроенный памятник погибшим матросам затонувше¬го 50 лет тому назад корабля. За этим памятником мы встретили не-сколько водных мест со знаками, которые отмечали, что на этих мес¬тах погибали пароходы. Эти знаки имели форму траурного треуголь¬ника с надписью года гибели парохода. Мы все ближе и ближе подплывали к пристани… Пристань находилась не в самом Лондоне, а в его предместье. Наша «Сибирь» повернула свое «лицо» к входу пристани, где было очень много публики, встречавшей приезжих. Когда пароход стал за¬медлять свой ход, мы встретились с неожиданным явлением: все ино¬странцы-пассажиры – человек пятьдесят – дружно запели на англий¬ском языке «Интернационал». Это звучало так сильно и необыкновен¬но, что мы невольно запели с ними. После этой трогательной сцены началось не менее трогательное прощание пассажиров с командой теп¬лохода, которую мы неустанно благодарили за внимание и уют. Одна энергичная англичанка, которая весь путь не расставалась с советскими вещами, непрерывно хвастаясь ими, всегда была в вос¬торге от Советского Союза, и здесь опять показала свой восторг: подошла к главному повару и поцеловала его, поблагодарив во всеуслы¬шание за необычные кушанья. А солидный коммерсант с животиком сказал: «Я в СССР бываю четыре раза в год, и всегда переправлялся туда и обратно самолетами. После поездки на этом замечательном теп¬лоходе «Сибирь» я буду всегда плавать в Советский Союз только па¬роходами». Публика, не спеша, стала выходить, долго махая остающимся на пароходе. На пристани раздавались крики и восклицания радости. Это были родные и друзья, встречавшие приезжих. Все уже покинули пароход, а мы все еще не трогались с места – ждали сопроводителей. Но вот наконец-то на палубу взошли четыре человека, один из которых был представителем «Интуриста», он нас сопровождал. Сойдя с парохода, мы направились к кассе, чтобы взять билеты на пригородный поезд, который шел до Лондона. Но прежде нам при¬шлось пройти тщательный таможенный осмотр. Мы взяли билеты, сели в прекрасное мягкое купе поезда, в кото¬ром ехала худенькая англичанка, тоже представительница «Интурис¬та». Всю дорогу она была занята нашими детками, пытаясь говорить с ними и развлекать их. Часов в пять вечера мы были в Лондоне. Нас встретил предста¬витель французской морской компании – распорядитель парохода «Нормандия». Он был ответственным не только за нашу посадку на корабль, но и за пребывание в Лондоне. А нам представилась воз¬можность параллельно с оформлением необходимых документов для посадки на «Нормандию» – познакомиться с достопримечательностя¬ми города. Нас поселили в шикарный отель, окно которого выходило на глав¬ную улицу Лондона, и из него можно было наблюдать за очень мно¬гим. Этот день закончился тем, что мы спустились в ресторан отеля, поужинали и отправились отдыхать в свой номер. А утром встретились с обычной лондонской погодой: моросил мелкий дождь, стоял густой тяжелый туман. Люди передвигались с большими черными зонтами. Было серо и неуютно. Электрические фонари, расплывающиеся в ту¬мане, светили, как солнце в облаках. Большая часть магазинов зажгла свет раньше срока. Туман постарался скрыться, и выглянувшее солнце заставило потушить огни. Все кругом ожило: улицы, дома, магазины, люди, каза¬лось, что жизнь начиналась только что. Но совершенно неожиданно для всех солнце поступило как Дон Жуан: оно изменило всем. Поту¬шило радость и надежду на хороший сегодняшний день. Солнце скры¬лось и, мало того, полил сильный дождь. Напротив нашего отеля помещался огромный магазин постель¬ных принадлежностей. Как только начинался дождь, из этого мага¬зина выходил человек в черной ливрее с огромным черным зонтом, и, в продолжение всего длительного дождя, он был обязан сопро¬вождать всех посетителей магазина до машины, на которой покупа¬тель приехал. Наши наблюдения прервал телефонный звонок. Это звонил со¬ветский Генеральный консул Сазонов и сказал, что сейчас заедет к нам в гостиницу, и мы сможем обо всем переговорить. Вскоре он приехал и предложил нам покататься по городу и познакомиться с Лондоном. Мы, конечно, охотно согласились. Во время нашего путешествия по Лондону мы были свидетелями выезда королевской четы к народу – в то время королем Англии был Георг IV. Вдоль ограды королевского дворца патрулировали охранники – в медвежьих папахах, в красных пиджаках с золотыми пуговицами, высокие и стройные гренадеры. У забора королевского дворца и не¬много поодаль, где должна проезжать карета с королевской свитой, собралось много народу, но главным образом – большое количество нищих и калек. Ровно в назначенный час появилась открытая золоченая карета с королевской семьей. При выезде из ворот королева (мать нынешней королевы Елизаветы) стала разбрасывать в толпу монеты, и началась почти драка за каждую монетку. Кто был сильнее и проворней, сумел собрать побольше денег. Королевская свита уехала, и все стало, как и было несколько часов тому назад. Охрана дворца шагала вдоль забора в сопровождении белых холеных лошадей. А любопытные туристы сто¬яли и смотрели на это необыкновенное представление… Мы в Лондоне прожили трое суток, ожидая прихода к английским берегам крупнейшего в то время пассажирского лайнера Франции – «Нормандия»… В Лондоне 26 июля 1939 г. нашему сыну Анатолию исполнился один год! Однажды, проходя по одной из улиц Лондона, я увидел множе¬ство небольших киосков, только не с литературой, а с разного рода тканями. Выехал я из Ленинграда в одном костюме, что для работника консульства было слишком скромно. Зайдя в один из таких киосков, я спросил хозяина, могут ли они сшить мне костюм за одни сутки? «С удовольствием», – ответил он. И меньше чем за сутки был сшит костюм из добротного английского ма¬териала, в котором я и приехал на место работы. В этом костюме я ничем не отличался от других жителей Запад¬ной Европы и Америки. В назначенный день представительница «Интуриста» привезла нас на Темзу, где мы сели на небольшой кораблик и отправились в открытое море. На рейде нашему взору открылась величественная «Нормандия». В то время таких комфортабельных кораблей в мире было только два – «Нормандия» (водоизмещением 80 тысяч тонн) и английский корабль «Куин Мэри» (водоизмещением 85 тысяч тонн). Это неболь¬шие плавучие города с прекрасными каютами, с несколькими бассей¬нами, магазинами, саунами, с огромными танцевальными залами, с кинозалами, площадками для оркестров. В залах на стенах висели пор¬треты знаменитых художников, потолки были украшены блистатель¬ными хрустальными люстрами, отделанными золотым покрытием. Нас поместили в каюту экономкласса, правда, там было не так шикарно, как в каютах первого и второго классов. Кухня была не хуже, чем на «Сибири», плюс красное и белое вино в столовой. Пассажиры первого класса имели свою столовую, где каж¬дый мог заказать еду отдельно. Путешествие из Лондона в Нью-Йорк длилось пять суток. Несмот¬ря на такой огромный корабль, похожий на 12-этажный дом с 2-мя ты¬сячами пассажиров, и спокойный Атлантический океан, корабль бро¬сало, как щепку, с одной стороны на другую почти все пять суток. Дети легко переносили боковую качку, мы же, взрослые, все время лежали, страдая морской болезнью. После Второй мировой войны «Нормандия» несколько раз горе¬ла. С развитием воздушного сообщения хозяева «Нормандии» терпе¬ли большие убытки и, в конце концов, продали этого гиганта на слом. «Нормандия» неповторима! Итак, «Нормандия» доставила нас в Соединенные Штаты Аме¬рики, в порт Нью-Йорка. Нас встретили наши советские люди, которые там работали.

____________________

1 августа 1939 г. пароход "Нормандия» (2000 пассажиров) доставил из Лондона в Нью-Йорк сотрудника 4-го Управления Генштаба РККА Михаила Исааковича Мукасея, который приступил к работе в качестве руководителя консульства СССР в Лос-Анджелесе, где и проработал до 1942 г.- прим. ред.

____________________

Оперативную обстановку в США мы изучали в период подготовки нашей командировки, как и все сотрудники военной разведки. В по¬стоянно обновляемой информационной справке, с которой по установ¬ленной в обязательном порядке практике знакомились военные раз¬ведчики, говорилось, что за деятельностью советского консульства в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, как и за всеми советскими пред¬ставительствами в США, слежку ведет американская контрразведка, именуемая как Федеральное бюро расследований США. Еще в 1924 г. президент США Кулидж, создавая национальную контрразведку, назначил главой службы национальной безопасности 29-летнего адвоката Джона Эдгара Гувера. Одной из главных заслуг Гувера являлось создание централизованного архива, в котором, в ча¬стности, были собраны отпечатки пальцев всех, кто в той или иной мере нарушал закон. Гувер сумел убедить администрацию США профинан¬сировать строительство первоклассных лабораторий, оснащенных луч¬шей для того времени криминалистической техникой. Это он открыл по¬лицейскую академию и создал разветвленную сеть полицейских подразделений. При этом для своих сотрудников он ввел строжайшую дис-циплину в духе пуританизма и лично следил за подготовкой новых кад¬ров. В частности, сотрудникам ФБР того периода запрещалось посе¬щать ночные клубы и носить усы, что являлось характерным для аме¬риканских военных. Джон Эдгар Гувер пережил все переименования своего ведомства. В июле 1932 г. Бюро расследований стало Бюро расследований США, а в августе 1933 г. – Управлением расследований. Наконец, в июле 1935 г. ведомство Гувера было преобразовано в Федеральное бюро расследований (ФБР), а Эдгар Гувер стал его первым директором. Хотя все эти годы основное внимание ФБР уделяло борьбе с пре¬ступностью, Эдгар Гувер, будучи убежденным антикоммунистом, ни на минуту не забывал, что главными врагами Соединенных Штатов явля¬ются не гангстеры и мафиози, а большевики и прочие инакомысля¬щие. В этом он нашел поддержку и понимание президента Франклина Рузвельта. 25 августа 1936 г. Ф. Рузвельт поручил Гуверу начать ши¬рокое негласное наблюдение за деятельностью оппозиционных поли¬тических партий и групп как левых, так и правых. При этом была сде¬лана оговорка, что полученные таким образом материалы не могут слу¬жить основанием для судебных преследований и выступать в качестве доказательств. Надо сказать, что Федеральное бюро как тогда, так и теперь от¬вечает за обеспечение внутренней безопасности страны. Эта функция изначально подразумевала борьбу с «внутренними врагами» США, то есть с лицами и организациями, ставящими целью свержение амери¬канского правительства, нанесение ущерба интересам Соединенных Штатов, нарушение конституционных прав американских граждан. Кро¬ме того, в рамках этой задачи, начиная с 1936 г., ФБР занималось так называемой внутренней разведкой, собирая сведения о деятельности экстремистских организаций как правого, так и левого толка, с тем, что¬бы определить степень их опасности для политической системы США и установить, в какой мере они связаны с иностранными державами. Так, против активистов Социалистической рабочей партии (СРП), основанной в 1938 году малочисленной (в период расцвета насчитывала около 3 тысяч членов) организации, придерживавшейся троцкистских взглядов, агенты ФБР устраивали разнообразные провокации. В част¬ности, в газеты направлялись анонимные заявления, что они – развратники, алкоголики, а в Налоговое ведомство сообщали, что члены этой партии мошеннически скрывают доходы, нарушают законы о со¬циальном страховании. Один из активистов СРП – преподаватель философии университета штата Аризона – был обвинен в неблаговид¬ных поступках, несовместимых с его положением педагога. Через сек¬ретных агентов, засланных в СРП, ФБР инспирировало внутренние раз¬доры, личные и иные конфликты между ее активистами и другими об¬щественными организациями. С 1939 г. ФБР занималось только гражданскими и уголовными делами. Военная контрразведка находилась в ведении армии и флота. Однако с началом Второй мировой войны Рузвельт возложил на ФБР прежние обязанности – борьбу со шпионажем и саботажем, а также предотвращение попыток государственного переворота. Под руковод-ством Эдгара Гувера ФБР стало ведущей агентурной организацией, главная задача которой – контрразведка, то есть борьба с японскими, немецкими, советскими шпионскими организациями. Кроме того, ряд подразделений ФБР отвечали за разработку групп коммунистического и профашистского толка. Фактически сотрудники ФБР с этого момента стали выступать в несвойственной им роли тайной политической по¬лиции. В апреле 1939 г. Конгресс США одобрил, а президент США Руз¬вельт подписал закон о национальной обороне, разрешающий, в част¬ности, приобрести 6 тысяч самолетов, на что национальным бюджетом было специально выделено 300 миллионов долларов. Закон преду¬сматривал призыв резерва, увеличивающий число офицеров ВВС США до 3203, а обслуживающего персонала до 45 000 человек. В июне 1939 г. Рузвельт тайно распорядился о том, чтобы все государственные структуры в обязательном порядке доносили в ФБР обо всех фактах, «непосредственно или косвенно относящихся к шпионажу, контршпионажу и саботажу». Тем самым, с 1939 г. ФБР стано¬вится головным органом контрразведки США. В сентябре 1939 г. в со¬ставе ФБР было воссоздано Управление общих расследований с це¬лью «расследования деятельности групп и граждан, вовлеченных в подрывную, шпионскую и любую другую деятельность, которая созда¬ет угрозу национальной безопасности США». Хотя в 1934 году Кон¬гресс и запретил телефонное прослушивание (Закон о средствах свя¬зи), но, тем не менее, ФБР с санкции Министерства юстиции продолжа¬ло этим заниматься. Руководство министерства трактовало закон, как запрет не на само прослушивание, а лишь на разглашение информа¬ции, полученной таким способом. Вскоре Рузвельт издал секретную директиву, разрешавшую про¬слушивать телефоны людей, подозреваемых в подрывной антигосу¬дарственной деятельности, после чего сотрудники ФБР тайно проник¬ли в нью-йоркский офис Американского молодежного конгресса и пе¬рефотографировали некоторые документы, среди которых были пись¬ма от Элеоноры Рузвельт, жены президента. Санкционировал шеф ФБР «негласные обыски» и в помещениях черных общин Соединенных Штатов, объясняя это своей озабоченностью по поводу «брожения сре¬ди негров». В этот же период американская радиоконтрразведка – в лице Агентства национальной безопасности (АНБ) США – приступила к перехвату советских шифровок. Парадокс заключался в следующей закономерности: разгул по¬литических репрессий со стороны Бюро расследований приходится на президентство либерала Вудро Вильсона, затем эта деятельность пре¬кращается при консервативном президенте Кэлвине Кулидже и вновь расцветает при либерале Франклине Рузвельте. После начала Второй мировой войны Гувер отдал распоряжение своим подчиненным – под¬готовить справки на всех лиц, замеченных «в симпатиях к Германии, Италии и коммунизму». Фамилии этих людей заносились в особый список, по которому планировалось провести аресты в случае вступ-ления Соединенных Штатов в войну. Гувер также санкционировал не¬гласные обыски в помещениях дипломатических представительств ино¬странных держав с целью получения секретной информации. Объективная необходимость упрочения антифашистской коали¬ции вынуждала руководителей США и Англии идти на дальнейшее сближение с Советским Союзом. Однако процесс согласования дей¬ствий проходил в условиях сложной борьбы по ряду политических и стратегических вопросов. В военное время роль ФБР как главной контрразведывательной службы существенно возросла. Возросли также полномочия и числен¬ность аппарата. Если в 1940 году в ФБР работало всего 898 агентов, то к 1943 году – 4000, а в 1945 году уже 4886. При этом общее число сотрудников бюро достигало 14 300 человек. О предвоенной советской разведке в США

Советская разведывательная работа по сбору политической ин¬формации в Америке была минимальной, поскольку СССР не имел кон¬фликтных интересов с США в геополитической сфере. Но в начале вой¬ны Кремль был сильно озабочен поступившими из США данными, что американские правительственные круги рассматривают вопрос о воз¬можности признания Керенского как представителя законной власти в России в случае поражения Советского Союза в войне с Германией, и советское руководство осознавало важность и необходимость получе¬ния информации о намерениях американского правительства, так как участие США в войне против Гитлера приобретало большое значение. Необходимо было создать масштабную и эффективную систему аген-турной разведки не только для отслеживания событий, но и воздей¬ствия на них. Разведывательная деятельность советских резидентур в США в то время была направлена на противодействие Германии и Японии. Не последней по значению была задача нейтрализации антисоветской де¬ятельности белой эмиграции в США, представленной такими фигура¬ми, как Александр Федорович Керенский, бывший премьер Временного правительства, и Чернов, лидер партии эсеров, высланный из Рос¬сии по указу Ленина в 1922 году. В этой связи сотрудники резидентур в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе пытались вербовать агентуру в основном в еврейских общинах американского тихоокеанского побе¬режья. Дело в том, что в СССР начали получать помощь по ленд-лизу, и было крайне важно создать в глазах американцев самое благопри¬ятное впечатление о нашей стране, тем более что правительство Руз¬вельта очень болезненно реагировало на критику его связей с Со-ветским Союзом, периодически раздававшуюся в конгрессе и на стра¬ницах газет. В Москве стремились выявить, в какой мере эта критика инспирирована белой эмиграцией. Опасность провала

Работе советских разведчиков ИНО НКВД и Разведупра Генштаба РККА за границей в этот период нанесли серьезный ущерб начавшиеся в СССР чистки в органах внешней разведки, которые привели к ряду предательств, находившихся за границей руководящих работников ИНО НКВД и Разведупра Генштаба РККА.

Из открытой печати 20.03.1925 г. – нелегальный резидент Разведупра в Финляндии Виктор Николаевич Смирнов явился к финским властям и выразил желание сотруд¬ничать с финской контрразведкой, став фактически первым предателем из числа сотрудников советских спецслужб (Смирнов выдал всех известных ему работников и агентов Разведупра в Финляндии и ряде других стран, в том чис¬ле морского атташе Алексея Петрова, который в апреле был вынужден поки¬нуть Хельсинки); осужденный финским судом на два года Смирнов после от¬бытия наказания уехал в Бразилию к матери и брату, где его дальнейшие сле¬ды были потеряны. 13.11.1926 г. – в Праге местная контрразведка по обвинению в шпионаже в пользу СССР арестовала работника военной типографии, болгарского коммуниста Илью Кратунова и несколько чехословацких коммунистов (при аресте Ильи Кратунова был найден материал, свидетельствующий, что коммунистическая агитация на балканские страны была сосредоточена в Праге в руках работника советской миссии Христофора Ивановича Дымова (он же Христо Боев), который получал сведения из Парижа, Италии и Вены и распоряжался деньгами, выделенными Москвой для работы в Болгарии, за что его выслали из страны. 8.12.1926 г. – после провала в Праге (дело Христа Боева) Постановле¬нием ЦК ВКП(б) Разведупру было запрещено привлекать членов иностранных коммунистических партий в качестве агентов (допускалось, что только в исключительных случаях, «когда отдельные члены партии могут принести осо¬бые заслуги», с разрешения ЦК соответствующей партии, причем коммунист, привлекаемый в качестве агента, должен был выйти из партии и порвать все партийные связи). 20.02.1927 г. – в Польше арестован руководитель нелегальной резидентуры Разведуправления РККА Ян Ковальский (Александр Максимилианович Иодловский), который был приговорен к четырем годам тюрьмы. 10.10.1933 г. – в Хельсинки финская полиция, получив информацию от предателя Утриайнена А.Г., одного из руководителей разведки Ленинградско¬го военного округа, арестовала 30 агентов нелегальной сети Разведупра РККА, в том числе нелегального резидента Марию Юрьевну Шуль-Тылтынь и раз¬ведчиков-нелегалов: Арманда Якобсона, Юхо Вяхью и Франса Клементи. В январе 1937 г. в Париже, в Булонском лесу, боевиком НКВД «Гасаном» был убит перевербованный англичанами советский невозвращенец и агент влияния ИНО НКВД Дмитрий Сергеевич Навашин, хорошо известный бывше¬му заместителю председателя ВЧК и начальнику Спецотдела ОГПУ Глебу Ива¬новичу Бокию. В середине 1937 г. сотрудник ИНО ОГПУ Вилли Мюнценберг, являвший¬ся в начале 20-х гг. секретарем Коминтерна, курировавшим европейские уни¬верситеты и пропагандировавший вербовку студенческих «пятерок», был ото¬зван в СССР, но отказался приехать и вышел из компартии. Во время Второй мировой войны он оказался в немецком концлагере. Однажды один заклю¬ченный подбил его на побег. Они бежали, но через несколько дней тело Мюнценберга было найдено повешенным на дереве в лесу под Греноблем. В июле 1937 г. остался на Западе резидент советской военной разведки в Голландии и Швейцарии Натан Маркович Рейс, он же Игнатий Станиславович Порецкий, который предварительно отослал в Москву письмо, в котором сообщил, что порывает с советской разведкой и присоединяется к IV Интер¬националу, организацией первого съезда которого в тот период занимался сын Троцкого – Седов. Рейс выдал свою бывшую связистку Ли, которая была арестована, после чего нелегала М. Аксельрода отозвали из Рима в Москву. Месть настигла предателя 4 сентября 1937 г. в Швейцарии на дороге, неда¬леко от Лозанны. Боевик-нелегал НКВД Шпигельглас заманил Порецкого в ловушку при содействии его подруги, бежавшей от нацистов, еврейки-ком¬мунистки Гертруды Шильдбах, являвшейся помощницей нелегального рези¬дента ИНО НКВД в Риме М. Аксельрода. Порецкого расстреляли нелегалы-боевики НКВД Владимир Сергеевич Правдин (Роллан Аббиа) и Афанасьев Борис Манойлович, в операции по ликвидации предателя также принимали участие Франсуа Росси и Шарль Мартиньи. Вскоре после этого в Швейцарии был арестован агент ИНО ОГПУ Дмитрий Смиренский (Марсель Роллен), который вместе с Ренатой Штайнер участвовал в слежке за Порецким-Рейсом. Смиренский провел год в тюрьме, после чего был выслан во Францию, отку¬да выехал в 1939 году в СССР. В декабре 1937 года заявил о своем разрыве с советской разведкой нелегальный резидент Иностранного отдела НКВД (ИНО НКВД) в Голландии Вальтер Генрихович Кривицкий (Самуил Гершевич Гинзберг). 11 сентября 1939 года бывший советский разведчик и перебежчик выступил перед комиссией Кон¬гресса Соединенных Штатов Америки по расследованию антиамериканской деятельности, где перечислил всех руководителей советской агентурной сети в Америке, начиная с 1924 года и заканчивая резидентом Разведывательно¬го управления Рабоче-крестьянской Красной Армии Б. Буковым, прибывшим в Соединенные Штаты в 1935 году. Кривицкий выдал сотрудникам английской разведки около ста имен советских разведчиков в разных странах Западной Европы и сообщил анг¬лийскому посольству в Вашингтоне о наличии в шифровальном отделе Форин офиса агента советской разведки по кличке «Кинг». Капитан Джон Гер¬берт Кинг, работающий на советскую разведку, вскоре был арестован и при¬говорен к 10 годам тюремного заключения, так как признал свою вину, но вскоре был выпущен досрочно за примерное поведение. В феврале 1941 г. в вашингтонском отеле «Бельвью» нашли мертвым постояльца Уолтера Порефа. При расследовании детектив ФБР Гест сделал вывод: «Явное самоубийство». Но вскоре разразился скандал. Уолтер Пореф оказался Сэмюэлем Гинзбергом, а также Мартином Лесснером. Дальнейшее установление личности погибшего дало потрясающий результат. Выяснилось, что под этими именами скрывался бывший глава советской раз¬ведки в Западной Европе Вальтер Кривицкий, который отказался вернуться домой и занялся разоблачением советского режима, опубликовав в западной печати ряд статей о терроре и политических убийствах в СССР, о сфабрико-ванных подделках американских долларов для финансирования зарубежных операций, о заигрывании Сталина с Гитлером еще с 1934 года. После всего этого судьба Кривицкого была предрешена: смена имен, фамилий, стран и оте¬лей в тот период спасти не могла. Накануне убийства в отеле он писал жене: «Я очень хочу жить, но жить мне больше не позволено». В октябре 1937 г. отказался вернуться в СССР директор Лондонского отдела Интуриста Арон Львович Шейнман, бывший нарком внешней и внут¬ренней торговли СССР, председатель правления Госбанка СССР и замести¬тель наркома финансов СССР, хорошо знавший все прикрытия советских раз¬ведчиков в системе Внешторга. В апреле 1938 г. порвал свои отношения с Разведупром РККА завербо¬ванный советской военной разведкой в 1933 году коммунист и главный ре¬дактор газеты «Дейли уоркер» Уиттакер Чемберс, который прошел в Москве курс обучения в разведшколе, после чего стал оператором большой группы агентов в Балтиморе. Нанеся советской разведке серьезный удар, Чемберс ушел в подполье, опасаясь покушения со стороны НКВД или Четвертого Управления и не желая затевать расследование, которое могло бы вскрыть его шпионскую карьеру. В июне 1938 г. начальник Управления НКВД по Дальневосточному краю, кадровый чекист с 1919 г. комиссар III ранга (генерал) Генрих Самойлович Люшков, испугавшись сталинских репрессий, не стал дожидаться намечавшегося приезда кремлевских инспекторов Мехлиса и Фриновского и последующего ареста, выехал в собственную инспекторскую проверку на советско-японскую границу, перешел государственную границу, сдался японским оккупационным властям Маньчжурии, придав своему дезертирству политическую окраску. Люшков передал японской разведке данные о Дальневосточной армии, эко¬номическом положении дальневосточных районов, о советской агентурной сети в Маньчжурии, после чего стал гражданином Японии – Ямогучи Тосикадзу. Люшков был убит японцами в 1945 году, когда советские войска вступили на территорию Маньчжурии. В июле 1938 г., опасаясь ареста и депортации в СССР, бежал из Барсе¬лоны во Францию, а затем в США, резидент ИНО НКВД в Испании, советник испанского республиканского правительства майор госбезопасности Александр Михайлович Орлов, он же Лейба Лазаревич Фельбинг, которому были извест¬ны детали готовящейся операции по ликвидации Троцкого. По указанию Мос¬квы в июле 1938 г. Орлов получил приказ выехать в Антверпен для встречи с представителем Центра С.М. Шпигельгласом, который на борту советского па¬рохода «Свирь» должен был вывести подозреваемого в предательстве в СССР. В дальнейшем Орлов проживал в США под именем Игоря Константиновича Берга. В декабре 1938 г. Александр Орлов направил Троцкому письмо с пре¬дупреждением о готовящемся на него покушении и о внедренном в окружение Троцкого агенте-провокаторе Марке Зборовском. До 1953 г. Орлов хранил молчание и только после смерти Сталина опубликовал в 1953 году «Историю сталинских преступлений», а в 1954 году – «Пособие по контрразведке и ве¬дению партизанской войны». На допросах в ФБР Орлов не выдал известную ему лично загранагентуру, в том числе группу К. Филби. Умер Александр Ми¬хайлович Орлов в США в 1974 году. В июле 1938 г. в Греции отказался возвращаться в Москву и выехал во Францию резидент Разведупра РККА в Афинах, а до этого резидент на Ближ¬нем Востоке и во Франции, дипломат и комбриг Александр Григорьевич Бармин (Графф). В Париже Бармин сотрудничал с троцкистами, опубликовал в «Пари суар» статью, в которой утверждал, что «…есть все основания считать, что Сталин уже давно стремится к союзу СССР с германским Рейхом. Если до сих пор этот союз не был заключен, то только потому, что этого пока не хочет Гитлер». Охота за невозвращенцем была поручена группе боевика Ковалева, использовавшего в качестве прикрытия «Союз друзей советской Родины». Но Ковалев, отказавшись выполнять задание, выехал в США, где некоторое вре¬мя работал в Управлении стратегических служб, откуда уволился в 1944 году, осудил просоветский курс администрации Белого дома, перейдя на работу в «Голос Америки», где сотрудничал с ЦРУ и вышел на пенсию в 1972 году. В августе 1938 г. под впечатлением массовых репрессий против крупных партийных функционеров полпред СССР в Болгарии Федор Федорович Рас¬кольников принял решение не возвращаться в СССР и написал открытое пись¬мо И.В. Сталину, в котором разоблачал преступления режима его личной дик¬татуры (Раскольников был убит в Ницце в 1939 году). В октябре 1938 г. работавший во Франции, Швейцарии и Испании неле¬гальный резидент ИНО ОГПУ Максим (Матвей) Азарьевич Штейнберг отказал¬ся выполнить приказ о возвращении в Москву из-за опасения ареста. Однако в 1943 году Штейнберг установил контакт с советской разведкой и в 1956 году вернулся в СССР, где был приговорен к 15 годам заключения. Штейнберг был освобожден из заключения в 1966 году. В конце 1938 г. отказался вернуться в СССР 2-й секретарь полпредства СССР в Париже советский разведчик В. Соколин. Перед выездом в командировку в США была проведена про¬верка всех случаев, когда М.И. Мукасей мог прямо или косвенно попасть в поле зрения предателей. Изучению подверглись перио¬ды пребывания в центральном аппарате разведки, подготовки, а также перечень служебных связей самого Мукасея и той агентуры, которая предназначалась для передачи ему на связь. Поскольку такой проверкой каких-либо подозрительных моментов выявлено не было, разведчик выехал к месту назначения.

…Несколько дней отдохнув от морской качки, мы направились по железной дороге к месту работы – в город Лос-Анджелес, штат Ка¬лифорния. Калифорния – в прошлом пустынное и болотистое место – гени¬ем и трудом человека превращена в райский уголок, цветущий сад с огромными строительными объектами. Конечно, этому помог и кли¬мат. Зимы здесь, как правило, не бывает, круглый год все в зелени. Лос-Анджелес в годы нашей работы в Америке являлся крупным политическим, торговым и промышленным центром, а также вторым по величине городом в США. Его называют «Королевой Азиатско-ти¬хоокеанского региона». Пожалуй, самый красивый город в Америке, а по площади самый большой в мире. По Первой авеню можно проехать от берега Тихого океана до подножья Скалистых гор, а Норд-Вермонт авеню, на которой находилось советское вице-консульство, протяну¬лась на 42 километра до Сан-Диего. Лос-Анджелес называют городом вечной весны: температура здесь редко превышает +30 градусов по Цельсию, а в холодное время года не опускается ниже +16 градусов. Огромный город утопает в зелени… Кудрявыми, вечнозелеными шапками возвышаются Скалистые горы, отражаясь в сверкающей гла¬ди океана. По предгорьям тянутся плантации ананасов, бананов, апель¬синов и рощи авокадо (это вкусные маслянистые плоды, богатые ви¬таминами и минеральными солями, американцы используют их в сво¬ей оригинальной кухне, как правило, для салатов). По народному преданию 250 лет тому назад французский монах, отец Крипси, путешествуя по пустынной Калифорнии, устроил привал на берегу небольшой безымянной речушки. Святой отец назвал ее «Ре¬кой ангела», а позднее, когда сюда прибыли поселенцы, они назвали это место «Святые Ангелы», то есть Лос-Анджелес… Вскоре небольшое поселение превратилось в город, который бы¬стро рос и становился живым местом торговли и промышленности. Строился он беспорядочно, бурно, а в конце столетия здесь обнаружи¬ли запасы нефти; город соединили железной дорогой с Востоком и Севером, построили судоверфи и авиационные заводы. В Лос-Анджелесе проживает более 20 миллионов человек – боль¬ше, чем население Австралии и Новой Зеландии вместе взятые. Лос-Анджелес начинался в 1781 году с грязного поселка, осно¬ванного колониальным испанским губернатором, который назвал по¬селок Эль-Пуэбло-де-Нуэстра-Сеньора-ла-Рейна-де-лос-Анджелес, что означает «деревня Госпожи нашей, королевы ангелов». В 1847 году, после окончания войны между Соединенными Штатами и Мексикой, Лос-Анджелес и остальная часть Калифорнии отошли к США и стали американской территорией. В 20-х годах Лос-Анджелес стал свидете¬лем массовой миграции американцев на западное побережье, а в 30-х на эту территорию потянулись те, кто остался без крова во время Ве¬ликой депрессии. Гордость Лос-Анджелеса – насыщенная разнообразными собы¬тиями и мероприятиями культурная жизнь и великое множество дос¬топримечательностей и мест, которые можно посетить. Филармони¬ческий оркестр Лос-Анджелеса и множество других музыкальных уч¬реждений; камерная музыка, джаз… Музей искусств округа, Музей искусств им. Дж. Пола Гетти (бога¬тейшая коллекция в мире), Музей им. Ла-Бри Тар Питс/Пэйдж (знаме¬нит своими палеонтологическими экспонатами), Западный музей им. Роя Роджерса (американский Запад в жизни, кино и искусстве), летние кон¬церты под открытым небом «Голливудский рев» (Hollywood Bawl) (клас¬сика, опера, джаз, поп). Лос-Анджелес – кино, ТВ и музыкальная столица мира. Ряды рай¬онов Лос-Анджелеса сами по себе уже достопримечательности: Голливуд с его Китайским театром и с отпечатками в бетоне ладоней и стоп голливудских кинозвезд; Беверли Хиллз; Уэствуд с его атмосферой студенческого городка; небрежные, но богатые пляжные районы, про-тянувшиеся от Малибу до полуострова Палос-Вердес. К другим дос¬топримечательностям относятся Диснейленд, Юниверсал Студиос, Киноленд (Movieland), ягодная ферма Нотта (Knott's Berry Farm), «Море-ленд» – Marineland; а также остров Каталины, музей им. Дж. Пола Гетти, музей искусств им. Саймона Нортона, библиотека Хантингтона в пригороде Пасадена и, наконец, окружной музей искусств.Лос-Анджелеса.

… В пригороде Лос-Анджелеса – Сан-Диего – размещаются круп¬ные авиационные заводы, судостроительные верфи, атомная промыш¬ленность, большое строительство научно-исследовательских инсти¬тутов и крупнейший центр мира по кинопроизводству – Голливуд, где сосредоточены главные киностудии Америки с большим количеством известных киноактеров, композиторов, писателей, художников. В Лос-Анджелесе жили и работали композиторы Сергей Рахма¬нинов, Дмитрий Темкин, Алексей Каль; актеры Аким Тамиров, Орсон Уэллес, Чарли Чаплин, Эдвард Робинсон, Нельсон Эдди, Михаил Че¬хов, Джанет Макдональд, Мэри Пикфорд, знаменитый Пол Робсон, Элизабет Тейлор, Уолт Дисней и другие; целая плеяда писателей: Тео¬дор Драйзер, Лион Фейхтвангер, Вальтер Скотт. Мы знали их лично и общались с ними. Для советской военной разведки особый интерес представлял тот факт, что только в районе Большого Лос-Анджелеса (метрополия с при¬городами) проживало несколько сотен тысяч выходцев из России и око¬ло миллиона выходцев из Армении, что делает эту группу крупнейшей русскоговорящей общиной на Западном побережье США.

____________________

Теодор Драйзер, автор мировой классики: «Сестра Керри» (1900), «Дженни Герхардт» (1911), «Американская трагедия» (1925), «Рассвет» (1931). Умер в возрасте 74-х лет 28 декабря 1945 г.

____________________

Сфера деятельности членов этой общины – малый бизнес, тех¬нические сферы обслуживания, медицина, юриспруденция, кулинария, живопись, преподавание русского языка, присмотр за детьми в днев¬ное время, индустрия развлечений. Многие русские нашли работу в Гол¬ливуде, и семь из них снимались в самых коммерческих фильмах гол-ливудской продукции.

____________________