Помоги проекту - поделись книгой:
Мы помолчали и помолились, а затем сэр Томас презрительно заметил:
- Если бы они не обезглавили графа Страффорда, с нами не произошли бы эти страшные вещи. Милорд Эссекс, назначенный на его место, носа не показывал в Ирландии, а его помощники - просто тряпки.
Матушка сказала:
- Ну, капитан Верне, если вас пошлют в Ирландию, надеюсь, вы проявите себя лучше, чем в кампании против шотландцев… Но сдается мне, парламент пошлет туда тех же самых шотландцев, они станут таскать для них каштаны из огня, помните, как Эзопова обезьяна использовала для этого кошачью лапу?
Отец добавил:
- Очень плохие новости, большие раздоры ждут страну, а нас - повышение налогов.
Мун промолчал, а потом сказал, что ему рано утром надо быть у отца в Клейдоне, оттуда он отправится за назначением в Лондон. Он сказал, что ему этого очень не хочется, ведь мистер Пауэлл пригласил его погостить у нас.
Через несколько минут сэр Томас и Мун покинули нас, и у меня не было возможности переброситься хотя бы словечком с Myном наедине, потому что сэр Томас был все время рядом с ним. Я чувствовала, что его ко мне необычайно тянет. Я чувствовала это, как всегда ощущает женщина, когда мужчина в нее влюблен. Я ужасно злилась на мать за то, что она так бесцеремонно разговаривала с Муном. Мне хотелось сказать ему, как мне жаль, что ему предстоит отправляться на войну, а нам так и не выпал случай поговорить наедине. Но я ничего не успела, только постаралась избежать церемонии прощания у ворот, где все домашние собрались пожелать ему удачи и просить отомстить этим мерзким волкам из Ирландии.
Я надеюсь, что когда Мун заметит, что меня среди них нет, он поймет, что я не могу стоять и махать ему рукой или платком, потому что боюсь не сдержать слез.
Должна сказать, что это настоящее чудо: мы не обменялись за все время его визита ни словечком с глазу на глаз, он лишь поздоровался со мной, спросил, как идут занятия гитарой, а я что-то небрежно бросила в ответ, а еще раз мы с ним заговорили, когда угадывали его мысли. Но я прекрасно понимала, что все его рассуждения по поводу симпатии душ, хотя он и обращался к отцу, матери и всем остальным, были обращены только ко мне одной, потому что нечто важное притягивало наши души друг к другу.
Я извинилась и рано отправилась спать, но заснуть не могла, написала в дневнике проклятья против папистов, пресвитерианцев, арминиан и всех остальных религиозных фанатов ортодоксальных и раскольников, кто многие годы во всей Европе, а теперь и на наших островах вонзали Христов меч один другому в животы. Именно из-за них Мун должен был идти на войну как раз в тот момент, когда мы поняли, что любим друг друга. Потом я задремала, мне снились ужасные сны, а когда я проснулась, то услышала, что церковный колокол густо отбивал полночь. Звонил Большой Том, колокол церкви Христа. Зара спала рядом. Я даже не поняла, проснулась я или нет, тихо встала, оделась в полутьме, у меня в голове зазвенели слова "Болт на церковной двери". Я почувствовала, как что-то толкает меня из дома, хотя вся похолодела, хотела узнать, отперта церковная дверь или нет.
Внизу на меня заворчала старая собака, спавшая у огня. Я держалась поближе к стене и успокоила ее словами "Это я - Мари, дружище". Пес подошел и в темноте лизнул мою руку. Я прошла мимо кухни, где у очага спала, завернувшись в одеяло, кухарка, и вышла через кладовку во двор. Там болт открывался без шума, и я очутилась во дворе, где было очень тихо. Я шла медленно, стараясь не выходить из тени. Я двинулась к церкви, и вдруг послышался резкий крик совы. Она сидела на куче хвороста. При этих звуках я вздрогнула и побежала домой. Мне казалось, что с моих глаз спала пелена, а когда пришла в себя, то стояла у двери кладовки.
Я тихо повернула ручку и толкнула дверь, но она не поддавалась, тогда я толкнула сильнее. Дверь загрохотала, но я не смогла ее открыть, хотя она легко открывалась даже в дождливую погоду. Я решила, что пока меня не было дома, кто-то сошел вниз и задвинул болт на двери. Я подошла к другому концу дома и очутилась в саду и стала бросать камешки в окно спальни, чтобы разбудить Зару. Но хотя я раза три или четыре попала в стекло, она не подошла к окну.
Я разозлилась и сказала себе:
- Чего я боюсь? Неужели нужно бежать от крика совы? Я не могу войти в дом и лечь в постель, значит следует пойти и закончить дело, ради которого я вышла. Мари, ты должна вернуться в церковь и не бояться сов, летучих мышей, злых Духов, разных привидений и злых зверей, других страшилищ, которые прячутся в церковном дворе в этот час среди кустов остролиста и туи.
В этот момент я опять стала, как околдованная, потеряла страх и смело отправилась вниз по дороге, пока, наконец, передо мной предстала церковь святого Николая. Она как бы вырастала из темноты. Я подошла ближе и различила колокольню и висящие на ней два колокола. Они выделялись даже на фоне темного неба. Я начала тихонько напевать песенку о колоколах: "Мы вдвоем! Нас двое!"
Отворив калитку, я прошла между кустами остролиста к церковной двери. Рядом на скамейке сидел Мун, закутанный в плащ. Видимо, он ждал меня довольно давно. Мун ничего не сказал, а сразу крепко обнял меня. Сколько времени мы оставались в объятиях друг друга, я сказать не могу. Потом меня начала пробирать дрожь. Мне казалось, что я распадусь на кусочки от сильной дрожи, хотя Мун тесно прижимал меня к себе.
- Вы знаете, болт на дверях не заперт. Давайте войдем внутрь, спрячемся от холода. - И он повел меня внутрь.
Мы пошли к каморке звонаря, и я громко запела, как в экстазе: "Мы вдвоем! Нас двое!"
Мун взял трутницу и зажег принесенный с собой фонарь. Мы прошлись по рядам сидений в церкви и собрали подушечки, на которые преклоняли колени во время молитвы и соорудили из них что-то вроде сидения. Мун прикрыл меня плащом, и мы начали шепотом разговаривать.
Это не была обычная болтовня влюбленных, как можно было бы подумать из-за странных обстоятельств, предшествовавших нашей встрече, и святости места, в котором мы находились. Кроме того, у нас было мало времени. Мне казалось, что мы беседовали не на обычном языке, на котором говорят все люди в нашей стране. Наши речи состояли из фраз фантастичных, свойственных только нам, и любой, кто нас подслушал бы, решил бы, что общается двое китайцев.
Мы целовались и ласкали друг друга, но он не воспользовался моей покорностью и не овладел мной. А мне в тот момент было все равно. Мы парили на крыльях любви, поднявшей нас над плотскими желаниями и погрузившей в полное блаженство. Такое блаженство может описываться в Библии, где говорится, что в Небесах не существует брака и более близких отношений. Еще одна странность - мы не обсуждали его поездку в Ирландию, мою разлуку с ним. Мы не говорили о нашей следующей встрече или о том, что станем обмениваться письмами и каким образом это можно будет организовать. Нас не интересовали подобные земные дела. Мы говорили лишь о нашей любви и о том, как было трудно вынести прошедшие месяцы. О любви и колоколах. Потом я спросила Муна:
- Мун, скажи мне, какие самые лучшие четыре вещи?
Мун спокойно ответил мне:
- Это Мари и Мун, Альфа и Омега! Их можно поменять местами: Альфа и Мун, Мари и Омега.
Я уже сообразила, что Альфой и Омегой назывались два колокола над нами, и это были символы начала и конца Времени, взявшего в свои объятья моего Муна и его Мари.
Когда, наконец, начало светать и проступили длинные ряды скамей, нам стало ясно, что пора расставаться. Мун сел и сказал серьезным тоном:
- Дорогая, начинается день. Если мы останемся здесь дольше, у нас могут быть неприятности.
- Уходи и оставь меня одну, - сказала я, - я не могу сразу отправиться домой. Я останусь здесь до завтрака, а потом вернусь, а если матушка меня о чем-нибудь спросит, я ей скажу, что встала очень рано, пока еще спала Зара, и пошла в церковь, это будет почти правдой.
Мун снова поцеловал меня, но не смог произнести ни одного слова, разрываемый противоречивыми чувствами: до следующей встречи нам придется помучиться, но она все равно состоится. Он на секунду зажег фонарь, чего, как потом оказалось, не следовало делать. Но нам было нужно разложить по местам подушечки. Затем я подошла к двери и выглянула. Город еще спал. Я вернулась, мы поболтали о разном - о моей сестре Заре и о его коне, которого он привязал в роще, и о том, как сейчас холодно.
Мун снял с руки кольцо, посмотрел на него, а потом снова надел.
- Мари, нам не следует обмениваться какими-то вещицами на память. Просто вспоминай обо мне, и я стану делать то же самое. Тебе известно, что мое сердце принадлежит тебе, а твое - мне.
- Я отдаю его тебе на тысячу лет, - подтвердила я.
- Нет, хотя бы в два раза больше. Начальные буквы наших имен - Мун и Мари - это "ММ", так по латыни обозначаются две тысячи лет. Даже две тысячи лет - не такой большой промежуток между Альфой и Омегой.
- Это будет только началом нашей долгой дружбы, - ответила я смеясь и протянула ему руку. Он не стал ее целовать, а крепко сжал и пристально посмотрел на меня.
Затем Мун повернулся и вышел из церкви, надев на голову шляпу с длинными перьями.
Я села на наше обычное место в церкви и начала молиться, если это действительно можно назвать молитвой, потому что я ни о чем не молила Бога, а только благодарила Его от всего сердца. Вскоре я услышала, как по дороге скачет конь, но он следовал в противоположном направлении от того, куда следовал Мун. Конь проскакал мимо церкви и затем топот копыт замер вдали. Я поняла, что это не Мун, поднялась с колен, а мое сердце пело: "Мы вдвоем! Нас двое!"
Я была уверена, что сердце Муна пело ту же самую песню.
Глава 8
Мун, наверное, доскакал до Витли, когда я услышала шаркающие шаги на тропинке, ведущей к крыльцу. Я постаралась скрыться за экраном и сильно пригнулась между рядов, собираясь продолжить молитву. Мне не хотелось, чтобы меня прерывали. Это был пономарь Нед. Он прошел мимо меня к колоколам и начал звонить. Сначала шли отдельные медленные удары, и звучал только колокол, который Мун называл Омега. По этим звукам можно было догадаться, что колокол звонит по новопреставленным покойникам, о которых уже сообщили пономарю. Я поднялась с колен и спросила его, кто умер, пока Нед продолжал звонить, и он мне ответил, что это старая матушка Кетчер. Ее нашли в пруду у мельницы. Мне стало тяжко от этих звуков, казалось, колокол вызванивал: "Смерть! Смерть! Смерть!", а между каждым ударом была огромная пауза. Я в ужасе выбежала из церкви. Я бежала к калитке, начала ее открывать, чтобы быстрее отправиться домой, когда между кустов остролиста показался мужчина и схватил меня за плечо.
Я вскрикнула от ужаса, но, обернувшись, увидела, что это наш новый викарий Лука Проктор. На нем был ночной колпак и какой-то рваный плащ. В руках он держал кривой нож для рубки сучьев.
- Значит, это вы - мисс Мари Пауэлл, - сказал он.
- Доброе утро, викарий, - сказала я, приходя в себя. - Вы пожаловали сюда в ночном колпаке и с ножом, чтобы подрезать кусты остролиста? Продолжайте работу, хотя она и не по сезону, но уберите свою руку с моего плеча, старый пьяница!
Но он сильнее сжал плечо и спросил меня.
- Где ты была, женщина?
- Сэр, должна признаться, что я действительно женщина, но если бы вы не были так пьяны, то вели бы себя прилично и не стали бы со мной так грубо обращаться. Ну, да ладно. Я молилась в церкви. Мне не терпелось сходить туда и помолиться. Дверь была открыта, и я вошла.
- Где твой фонарь? - спросил викарий.
- У меня его нет, я пришла без фонаря и свечки.
- Я видел свет в северных окнах церкви всего полчаса назад, - заявил викарий. - Я в тот момент встал, чтобы впустить кошку. Накинув на себя что попало под руку, - я подумал, что в церкви воры, и я схватил нож, подошел к крыльцу. Заслышав голоса, я спрятался в кустах. Потом из церкви вышел молодой щеголь, но я увидел у него шпагу и не посмел к нему приблизиться, я стал ждать, когда церковь покинет дама. Пономарь вошел в калитку и не заметил меня. Я шепотом его позвал, чтобы предупредить об опасности, но он - глух и не услышал меня. Пономарь вошел в церковь, Господь уберег его, ему не причинили никакого вреда. Он стал звонить в колокола. Если в церкви никого больше не осталось, то можно решить, что вы и молодой щеголь были там вдвоем, когда я увидел свет в церкви.
- Сэр, вы можете думать, что вам угодно, но если вы обнаружите, что в церкви что-то испорчено или пропало, прошу вас, не вините в этом меня. Вам следует винить только ваше пьянство, потому что вы не задвинули болт, когда уходили из церкви вчера. Я же вам уже говорила, может, вы позабыли об этом из-за пьянства, я рано встала и пришла в церковь, чтобы помолиться. Пономарь видел, как я молилась, стоя на коленях на нашем обычном месте, и он вам это подтвердит, вот и все, что я могу вам сказать.
Но священник заставил меня вернуться вместе с ним в церковь, угрожая мне ножом, нашел там фонарь, забытый Муном, который стоял в углу. Викарий потрогал его: железо фонаря хранило тепло.
Он назвал меня шлюхой и закатил глаза, как это делают актеры во время представления. Викарий сказал, что я осквернила церковь, использовав ее для свидания, и что за подобный грех мне уготовано вечно гореть в аду.
Я была вне себя от возмущения, когда он начал говорить со мной в подобной манере, подхватила фонарь и стукнула ему по голове. Но викарию удалось увернуться от удара. Фонарь задел нож и разбился. Он назвал меня сварливой мегерой, фурией и вавилонской ведьмой. Пономарь слышал эти обвинения и был до того изумлен, что застыл на месте, даже пропустив время, чтобы снова начать звонить.
Я вырвалась и побежала к дому. Двери были открыты, я вошла и услышала шум приготовлений к завтраку. Мне встретилась парочка слуг и показалось, что они странно посмотрели на меня, но ничего не сказали, а только поздоровались. Я поднялась в спальню. Еще не было восьми часов. Мне нужно было привести в порядок волосы и одежду. Зара лежала в постели и жевала бисквит.
Сестра сказала мне:
- Мари, что с твоими волосами, откуда ты пришла?
- Из церкви, - сказала я.
- Ты давно ушла из дома? - хитро, как кошечка, поинтересовалась Зара.
- Колокол звонил по матушке Кетчер, - сказала я, пытаясь отвлечь сестрицу. - Она утонула в пруду у мельницы. Как ты думаешь, она сама утопилась?
- Что ж, вполне возможно, - тихо захихикала Зара, - а может, ты ее толкнула. Ты всегда задумываешь что-нибудь странное. Тебя так давно не было в постели, что ты за это время могла бы утопить десяток старух!
Я подбежала к постели, держа в руках тяжелую щетку для волос с длинной ручкой, и сильно стукнула Зару по голове, а она попыталась скрыться под одеялом. Я стала бить ее по локтям и коленям, колотя по покрывалу, и предупредила сестрицу, что если она скажет еще хоть одно слово, я вытащу ее из-под покрывала за уши и стану выкручивать ей руки, пока она не вымолит пощады. Мне никогда не удавалось договориться с Зарой, мне всегда приходилось драться с ней или угрожать ей. Вот сестра Анна была хорошей, ее можно было умаслить словами и поцелуйчиками, Анна была на два года моложе Зары.
Я переоделась, умылась и привела в порядок волосы, потом спустилась вниз, вошла в столовую и поздоровалась с родителями, которые, к моему облегчению, приветствовали меня, как обычно. Они беседовали с дядюшкой Джонсом из Стендфорда. Он пришел незадолго до меня и рассказал, что встал очень рано, чтобы отправиться по делам в Бекли, и там застать какого-то джентльмена. Он успел, правда, отправился не позавтракав и сейчас умирал с голода, вот и решил заехать к нам.
Дядюшка продолжал подробно говорить о каких-то пустяках, а родители отвечали ему односложно, потому что у нас существовало правило не болтать за завтраком. Потом дядюшка заметил:
- Когда я рано утром проезжал мимо вашего дома, в миле отсюда, в полумраке чуть не наехал на идущего мне навстречу джентльмена. Он меня обругал, и я его узнал, правда никак не мог вспомнить его имя. Теперь я его вспомнил. Это был студент из Магдален Холл, которого я встретил у вас четыре года назад. Этот молодой человек, младший сын королевского знаменосца, настолько плохо занимался, что ему пришлось покинуть Оксфорд. С тех пор он здорово вырос и стал больше похож на мошенника.
При этих словах матушка насторожила уши, как гончая:
- Вы имеете в виду Эдмунда Верне? - спросила она.
- Да, именно его, - воскликнул дядюшка Джонс. - У него длинные кудри, крупный нос и грустный вид.
- Как странно! - сказала мать. - Он был у нас вчера днем в компании сэра Томаса Гардинера, но через час после ужина, то есть в восемь часов он с нами грустно распрощался - ему предстоит ехать на войну с Ирландией - и отправился в Каддестон с сэром Томасом.
Дядюшка Джонс задумчиво откашлялся и сказал:
- Он такой легкомысленный парень, что вполне мог после того, как распрощаться с вами, остановиться в пивной, как следует напиться и начать играть в кости. Если он проиграл все деньги и даже коня, то когда наступил рассвет, ему пришлось отправиться домой пешком.
Джеймс начал возражать:
- После того, как капитан Верне отужинал в нашем доме, он не мог пойти в пивнушку и покинуть сэра Томаса, чтобы тот один продолжил путешествие, а самому пить и играть в кости с нашими деревенскими олухами. Я не могу этому поверить! Дядюшка Джонс, вы его с кем-то спутали. Я часто замечал, когда человек покидает какое-то место, он оставляет после себя что-то вроде иллюзии или видения, а это видение обращается к другому человеку подходящего роста. Так, мне три раза казалось, что я вижу дядюшку Киприана Арчдейла на улице Вестминстера, и каждый раз я ошибался. Но в четвертый раз это был действительно дядюшка Киприан, хотя я думал, что он находится у себя в Витли, потому что он редко выезжает оттуда.
Я почувствовала, что покраснела, у меня разгорелись уши при упоминании Myна, отодвинула в сторону тарелку с холодной олениной и не стала есть сладкие груши. Я низко наклонила лицо над стаканом. Услышав, как Джеймс пытается объяснить ошибку дядюшки Джонса, я смогла перевести дыхание, потому что вскоре дядюшка Джонс перестроился и начал обсуждать другую печальную тему, а именно, страшные дела, творящиеся в Ирландии.
Я потихоньку молилась, чтобы викарий, который побаивался моего отца, платившего ему зарплату, не пришел к нам с жалобой, и надеялась, что он также прикажет молчать и пономарю. Он назвал меня шлюхой, не имея никаких доказательств, кроме собственного грязного воображения - за это его не похвалят обитатели поместья. Кроме того, он был виноват в том, что дверь церкви оставалась незапертой, это говорило не в его пользу. Короче говоря, он был тоже глубоко в грязи. Что касается Зары, то я надеялась, что смогу с ней справиться. Меня волновало только одно - чья рука заперла за мной дверь кладовки. Я подумала, что это могла быть кухарка, которая услышала, как дверь хлопает на ветру, и ей пришлось подняться и запереть дверь, а потом она снова легла спать. Если так, то мне следует ее поблагодарить, потому что если бы не запертая дверь, я вернулась бы в постель, и Мун ждал бы меня на крыльце до утра и уехал, не повидав.
Я попросила позволения встать из-за стола и отправилась наверх, Зара как раз спускалась вниз. Мне пришлось тихонько предупредить ее, что если она расскажет кому-нибудь, что я встала спозаранку и отправилась в церковь, я ее удушу во сне, потому что я не желаю, чтобы кто-то знал, что я думаю о спасении души и о святости.
Зара нахально посмотрела на меня и сказала:
- Я все расскажу кому захочу, потому что если ты стараешься спасти свою душу, то открыто в этом признаешься и простишь меня, что бы я ни творила против тебя. А что касается того, что ты меня удушишь, то как ты будешь молить Господа о спасении души, если станешь убийцей собственной сестры?
- Это мое дело, - повторила я. - Зара, не распускай язык или я тебя все-таки придушу ночью.
На этой ноте мы расстались, и я отправилась в курятник, а затем в сыроварню.
В одиннадцать часов Транко позвала меня домой.
Я видела, что она плакала, и у нее подбит один глаз. Она была очень взволнована и, всхлипывая, воскликнула.
- Деточка моя милая, сударыня срочно требует вас в гостиную.
- Что стряслось, Транко? - спросила я.
- Наш викарий, Дровосек Лука пришел к вашему отцу в гостиную и стал жаловаться на вас. Я не знаю, в чем там дело, но он принес с собой поломанный фонарь, а за ним плелся Нед, пономарь. Он его привел в качестве свидетеля. Я не могла подслушать в чем дело, потому что в прихожей ждал управляющий, которому нужно было срочно поговорить с вашим папенькой, он, слава Богу, подслушивал, подождал и ушел. Затем его милость позвал вашу матушку. Она пришла из кухни, и мне было слышно, как там разговаривали на повышенных тонах, а громче всех кричала ваша матушка. Потом она выскочила и стала звать Зару. Та быстро прибежала, голоса стали еще громче, послышались звуки ударов, и Зара начала кричать. Потом загремел голос викария, он что-то начал громко проповедовать. После этого сударыня снова вышла. Она была ужасно злой и, увидев меня рядом с дверью, ударила меня, обвинив в том, что я подслушиваю. Она послала за вами: "Найди эту нахальную сучку-лисичку, мою дочь Мари!"
Я насухо вытерла руки, сняла передник, аккуратно его сложила, лихорадочно обдумывая, что я стану говорить. Потом я быстро побежала к дому, а Транко - за мной по пятам.
Я ни в чем не была виновата и никого не боялась, даже собственную мать, хотя не исключено, что меня высекут, да так, как прежде никогда не секли. Я прошла по холлу, приблизилась к двери гостиной, и вдруг мне показалось, что Мун тихонько говорит мне на ухо: "Мы вдвоем, любовь моя, вдвоем! Альфа и Мун, Омега и Мари. Пока мы едины духом, нам никто не сможет причинить вреда. Помни, что нас двое!"
Мне сразу стало легче, я сделала глубокий вдох, открыла дверь и вошла.
Первой заговорила мать. После того, что мне рассказала Транко, для меня было полной неожиданностью, что мать обратилась ко мне нежным и любящим тоном. Я поняла: как бы она ни злилась на меня, ее главной заботой было защищать меня ото всех, как свое чистое и невинное дитя, даже если бы меня поймали на месте преступления. Я не знаю, как в других графствах, но у нас в Оксфордшире девушка, потерявшая девственность, никогда не смогла бы выйти замуж, если бы даже за ней давали огромное приданое.
Матушка напряженно рассмеялась и сказала:
- Мари, дорогая, наш новый викарий говорит отцу ужасные вещи о тебе, и посмел назвать тебя шлюхой!
Слова матери подсказали, как мне нужно реагировать.
- Два старика в Библии обвиняли Сусанну в таком же грехе, но потом оказалось, они оболгали ее. Меня ничуть не удивляет, что этот мошенник посмел прийти к вам с подобными обвинениями, ведь он сам безобразно разговаривал со мной сегодня утром. Сударыня, я благородно не стала вам на него жаловаться, но коли он решил защититься, выдвинув против меня лживые обвинения, я вам расскажу, как все было на самом деле. Я очень рано проснулась, и мне захотелось сходить помолиться в церковь. Я оделась, спустилась вниз и вышла в сад. Подойдя к церкви, я обнаружила, что церковная дверь была не заперта, вошла и начала молиться. Я была наедине с Богом, нам никто не мешал, и я не могу сказать, сколько времени я там находилась. Потом пришел Нед, наш пономарь и начал звонить в колокол, по новопреставленным, а я продолжала свою молитву. Потом по дороге проскакал всадник, наверное, это был дядюшка Джонс, я очнулась, спросила Неда, по ком звонил колокол, а он мне ответил: "По матушке Кетчер, утонувшей в пруду у мельницы". Я ужасно расстроилась, выбежала из церкви и подбежала к калитке. И там викарий, как разбойник, прятался в кустах, неприлично одетый, он схватил меня за плечо и начал угрожать мне садовым ножом. Будучи пьяным, он назвал меня гулящей девкой, и, схватив за руку, притащил в церковь. Там он взял фонарь и ни с того, ни с сего начал трясти фонарем у меня перед носом. Затем поморщился и заявил, что фонарь еще теплый. Потом он обозвал меня исчадием Вавилона, это может подтвердить честный пономарь Нед, который при этом присутствовал. Я сильно испугалась, решив, что он сошел с Ума, и стукнув его по голове фонарем, убежала.
- Да, Дик, - заметила мать, - уверена, что ваш "святой" Лука на самом деле ужасный хулиган. Я была против того, чтобы отсылать нашего милейшего Джона Фулкера, который нам верно служил в течение четырнадцати лет, и его любили все прихожане.
Тут вмешался викарий.
- Джон Фулкер! Джон Фулкер! Вы только послушайте эту женщину! Всем известно, как он вел себя: не вылезал из пивной и волочился за бабами. Это был волк в обличье пастыря. Он был ядом для своей паствы, хуже мухомора, комнатная собачка папы, несчастная, вонючая. Во время службы он провозгласил, что тот, чье колено не станет преклоняться во имя Иисуса, будет постоянно болеть! Ваша милость, ваша дочь пытается представить себя чистой и непорочной Сусанной. Но Сусанна оказалась невиновной, потому что старцы, обвинявшие ее, постоянно противоречили друг другу. Здесь же совсем другое. Я собственными глазами видел перед рассветом, что в церкви горел свет, его было видно через северные окна нашей церкви. Я быстро побежал туда и спрятался в кустах. Я слышал голоса внутри. Затем из церкви вышел молодой щеголь со шпагой в руках, он жутко ругался. Я позволил ему уйти, потому что у меня с собой был только садовый нож, и он отправился по дороге к Витли. Потом пришел Нед и начал звонить в колокол, а я ждал в кустах, и наконец из церкви вышла ваша дочь. Она побежала, ее одежда была в беспорядке. Я ее вежливо остановил, а она стала меня грязно обзывать. Сударыня, что это такое, как не распущенность? Разве ваша вторая дочь, мисс Зара, сама не сказала нам, что ее разбудили камешки, стучавшие по окну, и это было после полуночи, и она слышала, как какой-то мужчина что-то тихо сказал, и потом она снова заснула, но еще раз проснулась перед рассветом и обнаружила, что ее сестры в комнате нет?
Я сразу поняла, какой ветер прихлопнул дверь кладовки. Мне стало ясно, что моя хитрющая сестрица не спала, когда я уходила, тихо отправилась вниз за мной и из вредности заперла дверь, а теперь лгала, чтобы спастись от наказания.
Поделиться книгой: