Собрание сочинений в 5-ти томах. Том 4. Жена господина Мильтона, Стихотворения

- Вы не хотите получать от меня весточки? - спросил Мун. - Вы презираете меня за то, что я плохо учился и обманул надежды отца?

- Нет, дорогой Мун. Мне кажется, что вы не вредный человек, но слишком любите хорошую компанию (должна признаться, что тоже люблю повеселиться), и у вас не было особого желания учиться. Мне кажется, что со временем вы изменитесь.

- Мне было бы легче переносить разлуку, если бы я только мог подумать… - начал Мун грустным и взволнованным тоном, но прервался, не закончив предложения. Помолчав, он продолжал: - Все мои друзья и родственники плохо думают обо мне, если бы я знал, что единственный человек на всем свете… - и у него опять перехватило дыхание.

- О, бедняжка, - зарыдала я. Я гладила его лицо и говорила, что он мне дороже моих братьев и даже родителей, и что самым большим подарком для меня было бы его письмо. Но мои родители станут сердиться, поэтому о письме не может быть и речи.

Я говорила, что уверена, что он больше не попадет в беду, и желал ему самого доброго, заверяла, что буду вспоминать о нем пятьдесят раз в день, и так до конца моей жизни.

Мои детские рассуждения несколько ободрили Муна, и он мне рассказал, что ему приказали отправляться к некоему господину Кроутеру в Харт Холл, которому его отец помог поселиться в Бакингемпшире, и там попытаться под его надзором набраться знаний. Но мне казалось, что Муну больше вообще не захочется учиться, ему будет тяжело возвращаться к учебе, вновь "садиться за парту", хотя его и разлучили с его новыми друзьями. Мун серьезно пообещал стать достойным моего уважения, но сетовал, что ему не везет в жизни, и он вечно попадает в переделки, и опасается, что если даже приколотить его одежду к школьной лавке гвоздем, все равно ничего путного не выйдет.

Я была слишком молода и не могла с ним спорить логично, но он мне нравился, и наверное поэтому я ему верила, и Мун был этим доволен. Он мне шутя сказал, что до сих пор не любил ни одной женщины, мне надо поскорее подрасти, и когда-нибудь он попросит у отца моей руки. А пока я стану его маленькой далекой подружкой, а он - моим верным слугой.

Меня позвала Транко, и я быстро схватила Муна за руку и воскликнула:

- Прощай, мой слуга! - И я побежала к кухне, а он медленно отправился к конюшне за своим конем. Так мы распрощались почти на шесть месяцев.

Через месяц учитель Муна заболел и умер, и он отправился к своему дядюшке сэру Александру Зентону в Хиллесден в Букингемшире и жил там некоторое время, помогая дядюшке управлять поместьем. А в конце лета он приехал навестить нас под тем предлогом, что ему нужно заплатить какой-то долг в Оксфорде. Он написал несколько писем моему брату Ричарду и всегда передавал почтительный привет моим родителям, и его хорошо приняли у нас дома. При всех он дразнил и разыгрывал меня, но я на него не обижалась, потому что как только мы остались одни, его голос стал таким нежным! Он решил отправиться в Барбадос с графом Ворвиком, который купил плантацию на самом хорошем острове. Там росло множество разных фруктов - апельсины, лимоны, зеленые лимончики-лаймы, ананасы и гуавы. А еще перец, корица, имбирь, даже съедобные пальмы. Пищу готовили из картофеля, который варили, а потом толкли, и это блюдо было приятным и питательным и не надоедало, даже если его ели два или три раза в день. Мун слышал, что одна там беда - земляные крабы, лежащие толстым слоем на земле, которые могли прокусить сапог или даже откусить палец, если человек спал на земле. Но на островах очень нужны были хорошие работники, а еще - постельное белье и приборы для еды. Сам остров находился на большом расстоянии от Англии, и если кто-то туда отправлялся, то все равно что на Луну.

В конце концов, он туда не поплыл, надеюсь, из-за того, что я горько расплакалась, а он никак не мог меня успокоить. Я причитала, что не боюсь земляных крабов, но ненавижу океан, и что его может смыть с корабля, и потом его съедят акулы, и это случится или по дороге туда, или обратно. Мне не известно, что он сказал моей семье, но он сообщил мне, что изменил свои намерения. Вместо него отправился его старший брат Том, но он там не добился успеха и вскоре возвратился в Англию.

Тем временем арминианское духовенство под предводительством архиепископа Лода, который успешно сменил архиепископа Эббота, уговорило короля, чтобы во всех доминионах исповедовалась одна религия, чего не могли достигнуть ни его отец Король Яков, ни королева Елизавета. Со времени ссоры короля Генриха VIII с Римским Папой, церковь постоянно раскачивалась, как стол, стоящий на ножках разной длины, и его подпирали бумажные подкладки, состоящие из терпимости, и где терпимость не выдерживала явной ереси, там церкви помогали деревянные клинья различных уверток. Но теперь архиепископ решил подровнять ножки, сделать так, чтобы стол стоял ровно, выбросив прочь все клинья и подкладки. Но ему был прекрасно известен характер английского народа, и он не решался сразу ввести новую литургию. Он считал, что будет мудрее "испробовать все на гончих", как принято говорить, - начать с шотландцев, которые были большой и бедной нацией.

И это оказалось серьезной ошибкой, потому что шотландцы ничего не стали терпеть и отказались от нового канона. Они заключили между собой Ковенан, и хотя король был из королевского дома и родился в Шотландии в Данефермлине, они ему не подчинились. Шотландцы ждали, что он применит против них силу, и стали набирать рекрутов под предводительством офицера, участвовавшего в шведских войнах. Шотландцы объявили, что они не примут новый канон церковной службы, не станут подчиняться собственным епископам, рекомендовавшим им эту службу, а вместо них назначат пресвитеров, или старейшин, которые и станут управлять церковью.

Когда первые известия о возмущении на севере дошли до королевского двора, Арчи Армстронг, королевский шут, при встрече с архиепископом Лодом, который отправлялся на Совет, позабыв, что шутовской колпак не смеет оскорблять митру, грязно обозвал архиепископа и спросил, кто же из них теперь дурак? Эта выходка не понравилась ни королю, ни архиепископу, и Арчи пришлось предстать перед Советом; его вышвырнули из королевского двора и запретили впредь там появляться. Его место занял другой шотландский шут по имени Майкл Джон, тоскливый человек с неприятным взглядом и отвисшими губами.

В то время люди были храбрыми, писали или выступали против архиепископа, как это сделал наш друг, уважаемый господин Лемберт Осбалдистон, написав в частном письме к Линкольну, что архиепископ "маленькая мышь и очковтиратель", за что был оштрафован на пять тысяч фунтов, отстранен от работы в школе Вестминстера и приговорен к экзекуции у позорного столба в присутствии его коллег и учеников. Но Арчи посмеялся последним, как говорится в поговорке, потому что сейчас не существует Совета, приговорившего его к наказанию, и ему удалось удержать голову на плечах дольше короля или архиепископа.

Королю ничего не оставалось, как поднять оружие против шотландцев, и Мун был подхвачен водоворотом этой войны. Он стал добровольцем по приказу сэра Эдмунда Верне, его отца, который был знаменосцем короля, и отправился с армией добровольцев в Шотландию.

Король не созвал парламент, чтобы испросить денег на оплату армии. Он знал, что прежде, чем проголосовать за ассигнование приемлемой суммы, члены парламента потребуют, чтобы он разрешил все конфликты, накопившиеся во время его правления без созыва парламента. Кроме того, в Англии вообще епископов не жаловали. Торговый и ремесленный люд Лондона и восточных графств открыто говорил, что шотландцы - бравые ребята и хорошо защищают свои права. Король в январе 1639 года обратился с письмом к дворянству и призвал, чтобы дворяне собрались с вооруженными отрядами в Йоркшире. В ответ некоторые из них обещали двадцать всадников и тысячу фунтов, другие - пятьсот фунтов и пять всадников, остальные остерегались много обещать, а прихватили, кто сколько смог. Некоторые ссылались на бедность и напоминали Его Величеству о долгах казначейства, а два человека - лорд Брук и лорд Селе вообще отказались принимать в этом участие, пока парламент не отдаст им приказ, тогда уж им придется повиноваться. Палаты общин каждого графства и города также призывали делать добровольно взносы. Но короля ждало сильное разочарование - весь Лондон собрал всего пять тысяч двести фунтов, примерно по шесть пенсов с человека. Его Величество сочло это оскорблением и гневно отказалось принять подобную сумму.

Надо отметить, что духовенство вносило щедрые взносы - архиепископ Лод силой вытаскивал из них деньги под предлогом, что Его Величеству надо очень много. Даже наш викарий должен был отдать пять фунтов, что составляло четвертую часть его годового дохода.

В начале марта епископ Оксфорда прислал моему отцу письмо для викария, которое тот должен был прочитать с амвона. Письмо написал сам король, и в нем шотландцы, подписавшие Ковенант, обвинялись в том, что являются врагами монархии и собираются вторгнуться в Англию. Это письмо взволновало приход, в особенности женщин, стенавших и призывавших к мщению предателям и иностранным псам. Но солидные люди выслушали письмо сдержанно, и впоследствии йомен Флайт сказал, что надеется, что Их Величество ошибается, потому что шотландцы в бумаге, которую он читал своими глазами, говорили совершенно другое о своих намерениях. Никто из присутствующих не стал спорить с йоменом Флайтом, которого считали человеком разумным, многие присоединялись к его мнению, и говорили, что надеются, что Господь не допустит серьезных раздоров между двумя королевствами. Том Мессенджер, который снова появился в деревне, считал, что Шотландия, будучи небольшим королевством, не сможет бороться с Англией, и если шотландцы выступят против нас, то значит, Господь Бог на их стороне. Он еще хотел продолжить свою речь, но мой отец предупредил, чтобы он выбирал слова, потому что и за меньшее оскорбление могли сильно наказать. Том прекратил свою речь и попросил у всех прощения. В апреле нам приказали молиться за успех короля, и мы все повторяли за викарием слова молитвы. Но собравшиеся не были настроены чересчур патриотично, хотя уже три человека из Форест-Хилл отправились на войну. Этих людей выбрал мой отец, потому что без них можно было обойтись в хозяйстве. Двое из них были жуткими пьяницами и лентяями, а третий вечно фантазировал, явно был подходящим пациентом для Бедлама. [Психиатрическая больница в Лондоне.] Моему отцу очень не хотелось отправлять честного и трудолюбивого человека на войну. Король долго находился в Йорке, прежде чем переехать в Ньюкасл, где почти так же долго оставался с армией в пятьдесят тысяч человек. Но шотландцы купили хорошее оружие у шведов и начали занимать позиции для обороны, постоянно обращаясь за помощью к Богу. Священники колотили руками по амвону, как по барабану, призывая "ничего не бояться, потому что Бог не оставит преданных ему". Старые волвики разъехались по стране, чтобы обучить добровольцев владеть оружием и слушать команды офицеров.

Мун прислал с дороги брату Ричарду письмо, а Ричард сразу прочитал это письмо нам. Мун описывал свое путешествие и высказывал надежду, что в конце концов шотландцы полностью покорятся королю, и тогда, если ему повезет, он возобновит осенью наше знакомство. Он также писал, что если дело дойдет до сражений, то он надеется вернуться домой живым и невредимым, но не станет прятаться за спины других и сможет использовать свое оружие с честью. Он обещал нам написать - сколько шотландцев он убьет. Всю весну и начало лета я грустила из-за Муна. В июне от Муна пришло новое письмо из Бервика-Апон-Твида. Он писал, что шотландская армия укрепилась на холме, выходящем на дорогу к Эдинбургу, а солдаты хорошо обучены, у них много продовольствия. Мун признался, что в Королевской армии дела обстояли плохо: солдаты плохо владели оружием и обращались с пиками, будто это вилы для сена. Один выстрел из мушкета уже попал в палатку короля. Оказалось, что мой отец был не единственным человеком в графстве, пославшим на войну самых плохих и неумелых работников. Конечно, он, как и другие, был доволен, что так сделал. Многие мужчины отрезали себе пальцы на ногах, чтобы их не призвали в армию, нарочно уродовали себя. Офицерский состав был слабым и плохо подготовленным, постоянно можно было слышать жалобы и возмущение, потому что не хватало хлеба и хорошей воды или эля. Мун писал, что если шотландцы выступят против них со своей отлично подготовленной армией, то королевскому войску несдобровать. Он благодарил Бога, что у него есть сильный конь, который вынесет его с поля, если заварится заваруха и начнется отступление.

Король понимал, в каком он оказался положении, и шотландские лорды уговорили его согласиться на примирение, они уведомили соотечественников о том, что король поменял свою позицию, и они пошли на соглашение. Отец Муна отправился в лагерь шотландцев и потребовал мелких уступок, которые не могли помешать подписанию Договора. В этом договоре шотландцы просили короля, чтобы он их простил, но король должен выполнить их просьбы о свободном парламенте и ежегодных свободных Ассамблеях Церкви, они также оговорили, что Шотландией в гражданских и церковных делах станут управлять эти Ассамблеи, без всякого вмешательства со стороны Англии. Обе армии распустили, все вопили, шутили и подначивали друг друга, прямо как на летние каникулы школьников.

Это была война без кровопролития. Никто не пострадал, кроме собак из Абердина, потому что только Абердин не присоединился к Ковенанту. Местные леди, в знак презрения, повязывали ленточки синего цвета, цвета Ковенанта, на шею собакам, а присоединившиеся к Ковенанту ловили и убивали бедных собак. Моему отцу показали письмо от королевского камердинера, который писал, что он с друзьями очень скучает и что погода стоит холодная и влажная. Он также добавил: "Но мы подогреваем наших солдат надеждами на то, что им удастся обдурить и объегорить этих грязных, цинготных, вонючих, отвратительных, полных вшей, чесоточных, всех в болячках, неопрятных, сопливых болванов; глупых высокомерных гордецов, дикарей и нищих, звероподобных чудовищ; тупых, фальшивых, лживых, грубых, похожих на дьявола с длинными ушами и короткими волосами, проклятых, пуритан-безбожников и всю их команду, поддержавшую шотландский Ковенант…Жители заключили мир с Израилем". [Библия, I. Нав. 10; 1.]

Отец сказал, что там было написано еще больше, но все было изложено таким языком, что нам не следовало это слышать. Войска были распущены, солдаты отправились домой, то была долгая дорога к родным местам. Из трех солдат из нашего города, сумасшедший умер по дороге от лихорадки, потому что спал на земле в мокрой одежде, а два бездельника прибыли голодные, босиком и почти голые. Им пришлось по дороге продать одежду, чтобы не умереть с голода. Но они говорили, что им было не жаль расставаться с ней, потому что она кишела нечистью, они ее прозвали "ковенантерами", [соглашателями.] которая набилась в швы одежды, пока они голодали в шотландском лагере. Но Мун вернулся домой почти в полном порядке.

Как-то раз он явился к нам в дом в кожаном защитном камзоле. Он собирался в Оксфорд, где хотел присутствовать на вручении ученой степени. Теперь это был не прежний малограмотный Мун, которого менее года назад я утешала. Он стал настоящим смелым солдатом, высоко держал голову и не нуждался в утешении. Да и я уже не была ребенком, правда еще не стала и взрослой девушкой… Муну было сложно со мной разговаривать, и он старался не оставаться со мной наедине, чтобы я не приняла его дружбу за ухаживание. Меня это очень огорчало, хотя он не обижал меня и не дразнил при всех, а обращался со мной по-доброму, вежливо.

Мун служил прапорщиком в отрядах сэра Томаса Калпеппера, и вскоре должен был плыть во Фландрию, чтобы там присоединиться к армии. Он нам рассказал, что у него еще остались кредиторы в Оксфорде, но теперь у него достаточно денег, чтобы с ними расплатиться, и тогда он станет по-настоящему свободен, и так будет продолжаться до конца дней. Тут он тайком взглянул на меня, он даже рассказал нам смешную историю о том, как его знакомый, лондонский купец, написал своему управляющему в Сьюра-Касл, в Индию, чтобы тот на следующем судне выслал ему консервированные лимоны, две большие банки коричного масла и двух-трех обезьян, но он опустил черточку между цифрами и получилось, что он просил двадцать три обезьяны. Управляющий послал ему десять животных и сообщил, что следующим судном он отправит ему еще тринадцать. Мун пожалел, что обезьяны прибыли так поздно, потому что их можно было бы послать воевать против шотландцев. У этих животных сильные руки и острые зубы.

Перед отъездом Мун перецеловал младших детей, а затем повернулся ко мне и сказал улыбаясь:

- Мисс Мари, вы уже, наверное, слишком взрослая, чтобы я мог вас поцеловать.

Я, как дурочка, ему ответила.

- Прапорщик Верне, вы правы, я уже не маленькая!

И он меня не поцеловал, а я жаждала этого поцелуя всей душой! Он снова улыбнулся и уехал, и я понимала, что он больше не станет писать Ричарду. Я отправилась наверх, чтобы выплакаться в моей спальне, но там была Зара. Она причесывалась моей расческой. Я вырвала у нее расческу и надавала нахалке тумаков, а сама отправилась в сад, где начала жаловаться гусям.

Мун не участвовал во Фландрии в сражениях и в осадах городов, а потому ему не светило повышение по службе. Кроме того, никто из командиров не хотел держать у себя лейтенантом такого офицера, как Мун. При нем капитан не мог составлять фальшивые списки личного состава, получать деньги за мертвых солдат или за дезертиров. Фальшивые списки личного состава были очень распространены в армии, и весьма редко обман выходил наружу, потому что часть полученных таким образом денег шла полковнику, и если бы даже генерал пожелал лично проверить роту, командиру могли дать "взаймы" солдат из других подразделений. Зимой первого года Мун стоял в Утрехте, где есть университет, и там он занимался каждый день по восемь и больше часов, чтобы ликвидировать пробелы своего образования. И так продолжалось много месяцев. Он изучал латынь, французский, искусство фортификации и другие науки, необходимые на войне. Но я ничего об этом не знала.

Король очень переживал поражение от шотландцев, готовился отомстить им и постоянно вел консультации с министрами, членами своего Совета. Он не знал, где ему достать деньги, ему все-таки пришлось обратиться к парламенту, в первый раз за годы своего правления. Он надеялся договориться с ним, немного напугав тем, что шотландцы собираются поднять восстание. У шотландцев в это время не было причины для восстания, согласно договору о перемирии они получили все, что требовали. В апреле 1640 года за два дня до открытия сессии парламента король устроил спектакль с письмом от шотландских лидеров к французскому королю, в котором они спрашивали о степени его интереса в делах их страны. Они не просили у него вооруженной помощи, они им скорее всего хотели заручиться, его посредничеством. Оно было написано еще до последних событий и не было отослано - это был всего лишь набросок. Но его зачитали, как свидетельство измены со стороны шотландцев, и король потребовал, чтобы шотландские представители немедленно пожаловали в Лондон. Когда же они отказались повиноваться, он счел это неповиновение, как факт, который мог оправдать войну, ведь король не расставался с мыслью о войне.

Парламент собрался, но очень мало кто был настроен против шотландцев, большинством голосов было решено не обсуждать двенадцать статей субсидий, которые потребовал король для военных расходов, пока король не ответит на вопросы членов парламента. Они составили длинный список нарушений, в которых обвиняли Его Величество и министров, и потребовали, чтобы они были ликвидированы. Король разгневался и распустил парламент после трех недель работы. Но ему все равно были нужны деньги, и он снова начал выжимать их из духовенства, продавать патенты и монополии, увеличил размер акцизного налога. Кроме того, он потребовал, чтобы Лондон дал залог в сумме двести тысяч фунтов. Это была огромная сумма. Сначала он потребовал от олдерменов [Члены муниципального района города.] представить ему списки горожан, которые могут подписаться на определенную сумму. Но как он их ни торопил, они представили только одну пятую требуемой суммы. Он также взимал налоги с судоходства, налоги на обмундирование для солдат, не могу перечислить, какие еще налоги и отчисления. Отец сильно страдал от подобных поборов и постоянно ходил с кислым лицом. Мало кто решался противостоять королю в открытую, все повиновались ему из-под палки, никто не торопился выполнять его приказания. Снова отца обязали послать на войну троих солдат - двух прежних и еще одного бывшего портного. У него сильно ухудшилось зрение, и ему помогали всем миром, так что от него с радостью избавились, хотя и сочувствовали беднягам, будто их посылали на плаху. Они тянули с отъездом, наконец за ними из Оксфорда прислали сержанта, и он увез их силой.

В мае Мун с другими офицерами был вызван из Гааги, где он был в то время, он получил чин лейтенанта, и ему в командование был отдан отряд пехотинцев из "добровольцев" - они должны были отправиться в Шотландию. Многих солдат его роты послали на войну в качестве наказания за их пуританское усердие, и потому в пути на север ему с трудом удавалось сохранять в их рядах дисциплину. Они врывались в церкви, и если им там что-то не нравилось, то они наводили там "порядок", случалось, даже разрушали алтарь, вытаскивали на середину церкви столы для причащения, из которых архиепископ Лод делал алтари в восточном пределе, забирали свечи, которые, как они заявляли, горели напрасно, рвали стихари на носовые платки.

Шотландцы уже знали, что против них что-то готовится, снова собрали армию и с молитвой установили лагерь на прежнем месте. Все было готово к середине августа, королевские солдаты продолжали продвигаться к границе. Это были плохо вооруженные и голодные люди, которых никто не ждал в Йоркшире и в других северных графствах. Там год назад они попортили столько прекрасных пастбищ, воровали зерно, свиней, птицу, награждая хозяев тумаками и проклятиями.

Отлично подготовленная шотландская армия не ждала, пока король распорядится атаковать Эдинбург. Они перешли Твид у Коулдстрима, неся за плечами рюкзаки с овсом и вошли в Англию. Их сопровождала артиллерия, и у солдат было достаточно мушкетов, правда полуголые горцы вместо мушкетов были вооружены луками и стрелами, на них не было кольчуг, потому что им было тяжело тащить их на себе, да и толку от них во время сражения было мало.

Это было действительно странное вторжение - солдатам не разрешали грабить и насиловать, они вели себя как примерные хористы во время торжественной процессии, они говорили, что пришли помочь их товарищам по несчастью в Англии, которые подвергались опасности потерять свободу и их притесняли в религии, как и самих шотландцев, и что они ничего у них забирать не станут - ни цыпленка, ни даже кувшин эля, а если что и возьмут, то только за деньги. Они выражали надежду, что англичане поймут их стремление установить справедливые и равноправные отношения между двумя странами.

В четырех милях от Ньюкасла на южном берегу Тайна было поставлено несколько тысяч королевских солдат, чтобы шотландцы не могли там пройти, но когда они показались, то выяснилось, что ни одна армия не собиралась начинать битву первой, потому что между двумя нациями отсутствовала вражда с тех времен, когда прадед короля, шотландский король, погиб при Флоддене.

Всадники противников поили своих коней в одном и том же ручье, хотя стояли на противоположных берегах. Но вот пьяный английский стрелок разрядил свой мушкет в шотландского офицера, и перемирие было нарушено. Раздались звуки выстрелов шотландской артиллерии, снаряд выпускался каждые три минуты, и англичане отступили от первой линии вырытых окопов. Тайн там был мелкий, и шотландцы вброд перебрались через ручей, а англичане отступили еще за одну линию окопов. Те эскадроны англичан, что не отступили, увидев, что остались одни и почти окружены, тоже отошли назад, потеряв около шестидесяти человек. Шотландцы имели огромное преимущество, ведь у них была артиллерия. Орудий у них было гораздо больше, чем у нас, и стреляли они лучше, у них были очень опытные канониры. Кроме крупных орудий, у шотландцев было также множество портативных небольших опасных орудий не длиннее четырех футов. Это было их собственное изобретение, и орудие могло заряжаться снарядами в два или три фунта весом и поражало все живое насмерть на расстоянии трехсот шагов.

Шотландцы начали двигаться по дороге в Ньюкасл, а рота Муна пришла оттуда в Йоркшир за два дня до того. Мун говорил, что на улицах Ньюкасла творилось нечто невообразимое. К атаке никто не был готов, его солдатам пришлось срочно укреплять фортификации, которые местами пришли в непригодность. Солдаты трудились без отдыха день и ночь. Но потом отряд Муна получил приказ все бросить и отойти, потому что дело было полностью проиграно. Лошадей не хватало, они все оставили врагу. С трудом добравшись до Йорка, они быстрым шагом двинулись назад. Шотландцы, к счастью, не стали их преследовать. Они заняли графства Нортумберленд и Дарем, захватили все шахты и запасы угля, отчего приуныли купцы-угольщики Лондона, домашние хозяйки и булочники, которые без угля - как без рук. Но шотландцы старались не мешать торговле и завоевали благодарность за это. Мун остался без всего, только то, в чем был. Мун не мог вернуть свои сундуки, только через несколько месяцев получил назад один.

Работники Форест-Хилла дезертировали и по очереди возвратились домой как раз к Рождественскому пудингу со сливами. Наш констебль обвинил их в дезертирстве, но мой отец поговорил с ними, они ему рассказали, что их офицеры удрали и ни разу не выплатили полагающиеся деньги, их кормили впроголодь. Так что отец оправдал их. Два бездельника вернулись к пьянству, а у портного глаза стали видеть лучше, потому что он долго не занимался шитьем; и отец посоветовал ему стать лесорубом, что тот и сделал.

Помещики - наши соседи - были настроены против шотландцев, но еще сильнее они презирали английских предателей. Всем было прекрасно известно, что те, кто ненавидел епископов и не любил короля, радовались продвижению шотландцев.

Шотландцы вынудили короля обратиться к парламенту, он не посмел им отказать, и парламент был созван. Это был тот же самый парламент, о котором писала в первой главе. Его членом был сэр Роберт Пай Старший. Конечно, остатки того же парламента до сих пор работают в Вестминстере - уже двенадцать лет, они там натворили много и хорошего и плохого. В те дни парламент был благодушно расположен к шотландцам, хотел, чтобы они оставались в Англии до тех пор, пока не будет подписан благоприятный для двух стран договор. Большинство членов парламента не возражали, что приходится платить восемьсот пятьдесят фунтов в день, пока шотландцы остаются в Англии, и поэтому королю пришлось подчиниться воле парламента. Но остатки английской армии оставались в Йорке, армию пока не распустили, и еще нужно было платить солдатам. Но англичанам деньги поступали не так регулярно, как шотландцам. Затем члены парламента озаботились своей безопасностью тем, чтобы сохранить парламент на долгие годы, они отменили суды, служившие тогда инструментом власти короля. Парламент восстановил право граждан не платить налоги без ведома парламента, отменил все монополии и патенты и наконец ограничил власть епископов.

Мун оставался с остатками армии в Йорке, они были вконец деморализованы, у них не было денег, и он там оставался до Рождества 1641-1642, когда, как опять же я написала в первой главе, моя крестная тетушка Моултон подарила мне дневник в белой кожаной обложке. Теперь, наконец, я дошла до начала повествования, до этого слишком спешила, теперь обещаю больше к началу не возвращаться.

Глава 6

Я впадаю в набожность, но потом становлюсь прежней

Весной 1641 года, когда я выздоровела от предполагаемой чумы и начала помогать по дому, я впала в депрессию, потому что уже привыкла спокойно лежать в теплой постели и мне совсем не хотелось заниматься скучными домашними делами.

Матушка полагала, что я слишком распустилась во время болезни, и решила, что мне нужно пускать полпинты крови ежедневно в течение десяти дней, чтобы я снова пришла в норму. Транко не удалось меня защитить, и мне пришлось покориться. Потеря крови меня ослабила, и я еще сильнее погрузилась в депрессию. Мой отец пригласил доктора Бейтса, врача из Оксфорда, который решил, что у меня цинга, и прописал полынное пиво и горчицу при каждом приеме пищи, отчего у меня разболелся желудок.

А ведь еще предстояло справиться с весной. Наши поэты делают вид, что весна - это радостная пора. Мне кажется, что они заимствовали это мнение у испанцев и итальянцев, у которых к тому времени уже зреют фрукты, а наши деревья только начинают цвести. Весь пост в Форест-Хилл сильно дул восточный ветер. Этот ветер согласно поверьям плохо влияет на все живое. Наш дом был уже старым, в нем гуляли сквозняки. Примулы задержались с цветением, да они и не радовали меня, потому что рядом со мной не было Муна, чтобы нам вместе собирать цветы, но я не забыла его, и всегда связывала букетики, как он мне показал.

Все усугублялось тем, что приближался суд в парламенте над графом Страффордом. Он был главным королевским советником и самым умным командиром. Его обвиняли в нарушениях и предательстве в Ирландии. Всем было понятно, что он верный слуга Его Величества, ибо если бы он был предателем, почему же его хозяин одобрял его действия? Ведь король не мог совершать ошибок! Но члены парламента намеревались приговорить графа к смерти для острастки других, они не собирались уступать ни дюйма, приговаривая "у мертвецов нет друзей". Никто не верил, что Его Величество позволит приговорить к смерти своего верного слугу, с другой стороны, разносились слухи, что если король станет вмешиваться в действия парламента, то в стране разразится гражданская война. Все повторяли слова членов парламента, разделившихся к тому времени на тех, кто выступал против короля, и на роялистов: "Никто не может сказать, как определить высокого и низкого человека, но мы отличаем высокого от коротышки, когда видим их перед собой. Также неизвестно, сколько тайных проступков делают человека предателем, но если мы увидим предателя, то сразу отличаем его от преданного и честного человека".

Мой отец помалкивал, не выражая собственного мнения, но он всегда говорил заступникам той или иной партии:

- Не стану оспаривать ваши слова, но все дурно пахнет и до добра не доведет.

Тем людям, кто пытался усугубить положение вещей, произнося пламенные речи, он говорил также:

- Полегче, сэр, полегче! Помните, что те, кто раздувает пламя, должны опасаться, что им в лицо полетят искры.

Матушка, урожденная Моултон из Вустера, графства, всегда верного королю, вставала на защиту Его Величества и проклинала "грязных собак и предателей под предводительством этого мошенника Пима".

На Страстной неделе моя тетушка Джонс снова пожаловала к нам с дядюшкой Джонсом, очень суровым человеком, который воспользовался моим плохим настроением и начал беседовать со мной о бессмертии моей душе. Он задавал хитрые вопросы о моей совести, не совершала ли я тяжких грехов, спрашивал, надеюсь ли я, что окажусь среди избранных Богом и т. д.

В нашем доме мы с легкостью относились к религии, так же, как отец относился к обязанностям мирового судьи. Мы делали все, что делали другие набожные люди, и то, что требовал от нас закон: аккуратно посещали церковь, но не больше и не меньше, и никогда не терзали себя размышлениями о бессмертии души. Я даже не знала, что моя душа бессмертна, потому что викарий во время службы редко касался вопросов спасения каждого из нас, он больше рассуждал о щедрой любви Бога и о том, как следует жить добрым соседям, приговаривая: "Братья, как чудесно жить и процветать вместе!"

Он нам часто обещал, что если мы станем жить в смирении, будем помогать друг другу и не станем нарушать законы, то церковный приход святого Николая в будущем станет жить в блаженстве. Все пойдут друг за другом по очереди согласно табели о рангах и доходах, и все станут благословенными ангелами и будут славить Бога в раю.

А дядюшка Джонс говорил мне, что я должна помнить о Создателе, а чтобы не настали плохие дни (как это случилось с ним и моей тетушкой), должна говорить, что не жажду удовольствий. Мне это казалось странным, его слова сильно действовали на меня именно в силу их новизны и необычности. Перед отъездом дядюшка оставил мне две книги: Доктора Сиббса "Сломанная тростинка" и Роберта Болтона "Четыре прекрасные вещи и наставления для лучшего утешения нечистой совести". Эти книги были напечатаны в одном и том же году, а последняя даже повторным тиражом.

"Сломанную тростинку" я так и не смогла осилить, но господин Болтон писал вполне просто и ясно. Он меня убедил в том, что у меня есть совесть и что если я призадумаюсь, то пойму, что она отягощена множеством грехов. Я этого раньше не знала и решила, что мне необходимо покаяться, чтобы я смогла предстать перед Богом с чистым сердцем. Мне казалось, что меня начала окружать аура святости и что впереди появилась надежда, как и обещали эти книги.

Все прошло очень быстро - свет святости рассеялся, и вскоре я вернулась в прежнее грешное состояние, как говорится в Библии, точно пес возвращается на блевотину свою. [Библия, Пр. 26; 11.] Я называла себя ужасной с твердокаменным сердцем грешницей и грязным животным. Я перевернула свой дневник и стала писать с конца, тщательно записывая каждый день свои хорошие и дурные поступки. Я всегда четко знала, чего у меня больше - грехов или благородных поступков, еще я записывала свои решения на будущее и смогла ли я их выполнить или нет, Я каялась в обжорстве, потому что обожала сладкое и любила нежную куриную грудку. В тщеславии - у меня было новое платье, пошитое из красного с зеленым ситца, купленного в Лондоне по тридцать шиллингов за ярд. В лени, - потому что я никогда не могла раньше Зары встать с постели, а всегда ждала, когда она оденется и начнет поворачивать ручку двери, чтобы выйти из комнаты. В хитрости и лжи - когда матушка спрашивала меня о чем-то, о чем у меня не было своего мнения, я начинала врать. Еще я часто злилась и возмущалась, когда меня отчитывал кто-то из взрослых, и была жестокой к Транко. Когда меня что-то злило, а я не могла выместить плохое настроение на ком-то другом, и я изливала злобу на Транко, зная, что она меня так сильно любит, что не станет осуждать.

Мне было очень неудобно вести такие записи, потому что я должна была запоминать все грехи, чтобы не забывать к ночи все записать в дневник или же мне приходилось по много раз на дню бегать наверх в нашу спальню, и все по частям записывать в дневник, а для этого следовало отпереть замок, приготовить чернильницу и перо, все записать, посыпать песком и подождать, пока чернила высохнут, а затем снова запереть дневник. Таким образом я постоянно находилась в напряжении и не могла радоваться, даже когда у меня был для этого повод. Я считала, что нахожусь на пути к благодати, но не стала пока святой. Чем больше я изучала свою проснувшуюся душу, тем более ужасным мне казалось мое положение. Чтобы бороться с тщеславием, я перестала следить за волосами и стала небрежной в одежде. Матушка заметила, что я стала мало есть. Я вела себя очень тихо и вежливо отвечала всем окружающим, тогда матушка решила, что я совершила нечто ужасное и пожелала этот проступок от нее скрыть. На второе утро моей новой жизни она позвала меня к себе и начала выпытывать, что же случилось, но мне не в чем было признаваться, кроме некоторых мелочей, на которые она не обратила внимания, матушка решила, что я ее обманываю, и начала возмущаться. Я скромно опустила глаза, но не рассказала ей, что готовлюсь к будущей жизни, потому что боялась, что она станет возмущаться еще сильнее.

Моя матушка часто язвительно издевалась над дядюшкой Джонсом, но не в его присутствии и не в присутствии отца. Она смеялась над его ханжеством и пуританством и называла его лисой, потерявшей хвост в капкане, и поэтому начавшей убеждать всех лис, что лучше всем ходить без хвоста, чтобы самому не чувствовать в их присутствии неудобства. Я в то время была тверда в своей вере, мученицей мне мешал стать мой мягкий характер. Мне не хотелось давать моей матушке повода издеваться надо мной, как над ученицей дядюшки Джонса с его нелепой шляпой. Однажды после обеда матушка выследила, как я отправилась наверх, думая, что меня никто не видит. Она тихо вошла за мной следом и заговорила в тот момент, когда я отпирала замочек дневника. Она молча слушала, пока я трепеща говорила ей, что записываю все мои грехи и что эти записи может видеть только Наш Создатель. Матушка громко расхохоталась и рассказала, что она ощущала тоже самое, когда в моем возрасте влюбилась в нашего отца. И что ей становилось легче, когда она записывала в дневнике свои переживания. Кое о чем она писала прозой, но кое-что записывала и стихами. Потом матушка поцеловала меня и снова рассмеялась. Она сказала, что я могу любить кого угодно, но держать все от других в тайне, как это делала она сама, а самое главное, хранить чистоту и невинность, что весьма ценно, все равно, что обладать настоящей жемчужиной, ее не стоило отдавать какому-нибудь смазливому бездельнику, а хранить до тех пор, пока не назреет время для подходящего брака. Еще она сказала, что надеется, что я не выйду замуж за бедного человека, как это сделала она сама, потому что из-за ее приданого он относился к ней с удивительной добротой, но из-за его пустого кошелька ей постоянно приходилось отказывать себе в самых невинных удовольствиях.

Мне хотелось ее прервать и объяснить, что я люблю только Господа Нашего Иисуса, но я промолчала. Мне казалось, что она сочтет это богохульством и к тому же попыткой ее обмануть, она чего доброго выдерет меня за уши. Кроме того, я не могла скрыть от себя, что по-прежнему люблю Муна, великого грешника, что любовь моя очень сильна.

Потом, если случалось, что я не выполню матушкиных заданий, она могла в присутствии братьев и сестер высмеивать меня и мою влюбленность. Она начинала перечислять самых неподходящих юношей и вопрошать:

- Сознайся, дочь, ведь это не он?

Мне становилось неприятно, и я не знала, что мне делать если она упомянет Муна. Чтобы этого избежать, я попыталась его забыть и любить только Бога. Но забыть Муна было не так-то легко. Мои грехи множились, потому что я не могла быть смиренной. Зара изводила меня, беря пример с матушки, но делала она это глупо, как вредная девчонка.

Спустя пять или шесть дней после Пасхи мы вместе сидели в холле и занимались рукоделием, и она внезапно закричала:

- Я знаю, я теперь знаю! Это - мистер Тиресий! Мы его тогда встретили в Вудстоке! Я подслушала, когда ты просила братца Джеймса, чтобы он рассказал тебе все о Тиресий!

Я бросила тряпицу, которую вышивала, налетела на Зару, расцарапала ей щеку ногтями и начала колотить. Зара стала рыдать, но продолжала орать.

- Значит, это он! Это он! Я угадала! Мари сохнет по господину Тиресию!

Я ее так сильно покусала, что Ричард попытался оторвать ее от меня, схватив двумя руками за мои роскошные волосы.

Меня ждало суровое наказание. Я ужасно согрешила, как я записала в дневнике, и если бы брат Ричард, хвала Господу, не проходил в это время мимо и не услышал бы страшный шум, я могла бы убить сестру, которая только хотела подшутить надо мной. Я себя несколько успокоила тем, что записала в дневнике, что соблазн преодолел мой дух и мою любовь к Богу, но с помощью Ричарда мне удалось устоять. Дьявол подставил мне подножку, но с Божьей помощью я встану и буду продолжать борьбу с соблазном.

Когда я это писала, то услышала, как меня зовет Джеймс. Я пошла к нему, брат меня обнял, поцеловал и сказал:

- Сестренка, ты не каталась верхом уже дней десять. Может, поэтому у тебя такое плохое настроение? Без физической нагрузки кровь застоялась в венах, и там накопился яд. Пошли со мной, вместе прокатимся к Ред-Хилл.

Я была ему очень благодарна, быстро переоделась, и мы отправились. У меня срезу поднялось настроение, как только я оказалась в седле. С нами была гончая, она погнала лисицу. Мы отправились за собакой. Лисица бежала к Бекли и бежала довольно быстро. У меня под седлом была крупная гнедая непослушная кобыла. Я на ней в последнее время ездила нечасто, и она застоялась. Она начала скакать, как сумасшедшая, закусив удила, я не могла с ней справиться. Держась за луку седла, я начала молиться Богу, чтобы он меня пощадил, потому что лисица побежала к старому глубокому шурфу под названием Пастушья Яма, по краям шурфа росли колючие кустарники. Лошадь отклонилась в сторону и попыталась перепрыгнуть на узкую тропинку, ведущую к шурфу, но перекувырнулась через голову, а я упала на локоть в болото и совсем не ушиблась. Лошадь нависла надо мной, но не причинила мне вреда, хотя и наступила мне на ноги.

Это было великое чудо, которое, конечно же, следовало отметить в моем дневнике, но когда мы вернулись домой, затравив лисицу, то я узнала, что в мою корзинку для шитья, которую я оставила в холле, попала искра из очага. Огонь испортил вышивку, подкладка корзинки тоже обгорела. Там еще лежала пара красивых кружевных перчаток, завернутых в мягкую бумагу, и другие ценные для меня пустяки - ленты, шелковые нитки; вся корзинка пропахла гарью.

Не слишком ли это было сильным для меня наказанием? Я знала, что Зара видела, как горели мои вещи, но не потушила огонь, а она стала твердить, что ногой не ступала в холл после нашей драки.

Вечером, закончив записи в дневнике, я подчеркнула все двумя линиями, в знак того, что мое пламенное увлечение религией закончилось, потому что слишком долго ждать заветного рая, а когда так много размышлять о грехе, то это приводит к еще большим грехам. Я надеялась, что Бог не станет слишком сильно наказывать меня за подобное решение, раз я не могла ему служить так верно, как господин Болтон, доктор Сиббс и мой дядюшка Джонс, и как они хотели бы, чтобы я служила Ему.

На следующий день я пролежала в постели на десять минут дольше обычного и это доставило мне огромное удовольствие. Я снова стала сама собой. С тех пор я редко брала в руки религиозные писания, потому что они мне напоминали о драгоценном, но удивительно неудобном даре - о моей душе. Мои родные больше надо мной не потешались, а Зара боялась меня разозлить. Родные помнили, в какой я была ярости, когда она мне сказала, что я влюблена в господина Тиресия.

Джеймс рассказал мне о древнем Тиресии, чье имя позаимствовал тот господин. Он мне сказал, что Тиресий был поэтом или пророком в древние времена и что он был слепым. Когда брат отправился в Лондон, то решил зайти в книжную лавку и спросить, не публиковалась ли пьеса Генриха Лойза (В нее была включена поэма господина Тиресия), и его направили по нужному адресу. Брат купил ее мне в подарок.

Я и до этого читала стихи, особенно длинные и милые сказки в стихах Сэмуэля Даниэля и Эдмунда Спенсера, они хранились у матушки, но мне понравилось их содержание, а не их художественные достоинства. Теперь, когда я отказалась от благочестия, мне нужно было как-то освежить свой ум, и я начала читать стихи. Я была в том возрасте, когда считала себя ценителем искусства, и читала уйму книг, которые Джеймс брал у друзей в Оксфорде. Мне очень понравилась книга, где содержался сценарий праздника и пьеса в стихах, поставленная в Вудвике. Мне показалось, что там присутствовала поэзия высокого класса. В этой пьесе упоминались два брата и сестра, которая заблудилась в диком лесу по вине братьев. Колдун по имени Комус с разным пьяным сбродом находит девушку и пытается ее соблазнить, но девушка напоминает им о том, что она чиста и ни один колдун не имеет над ней силу. Комус говорит, что невинность не такая большая драгоценность, но девушка продолжает сопротивляться. Комус дает ей выпить зелье, чтобы усыпить ее. В этот момент появляются братья с мечами и разгоняют свиту подлого колдуна. Остальная часть поэмы посвящена тому, что братьям приходится развеять чары, приковавшие сестру к креслу, они вызывают на помощь фею, она поет красивую песню, и девушка - свободна.

Я была очарована стихами, созвучиями слов, мне хотелось обсудить с кем-нибудь прочитанное. Я спросила Джеймса, что он думает о пьесе. Но поскольку мне очень понравились стихи, я не желала слышать возражений, и попросила брата внимательно подумать над стихами.

Джеймс сказал, что когда он читал поэму, она показалась ему великолепной, но он усмотрел в ней пару удивительных парадоксов. Первый, - поэма показалась ему мозаикой, сложенной из других ранее прочитанных стихов Генриха де Пуи. Это были стихи на латыни, опубликованные в Оксфорде несколько лет назад. Джеймс сказал, что ему дали задание перевести часть поэмы на греческий язык гекзаметром.

Джеймс добавил, что, бесспорно, новый "Комус" превзошел старую поэму. Стихи лились гладко и были красивы. Он также добавил, что с помощью старых понятий в поэме открывались новые истины.

Второй парадокс состоял в том, что после поединка истинной ценности чистоты и невинности и Комусом, Комус потерпел фиаско, но это поражение было нанесено мечом, а не силой разума. Более того, ему больше всего запомнились строки, когда колдун говорит о неблагодарной роли воздержания, и те, в которых он выступил против манеры пуритан жить, "как живут ублюдки природы, а не ее истинные сыны".

И еще Джеймс сказал мне:

- Человек, написавший эти стихи, должен признать - это очень хорошие стихи, тем не менее чувствует себя скованно наедине со своей фантазией и несчастлив в поединке со своим острым умом. Я могу точно сказать, что он не выпускник нашего университета, мне кажется, что от него несет душком Кембриджа. Там они стараются, чтобы рифмы звучали более резко. Можно восхищаться этой поэмой, но любить ее нельзя. И в этом еще один парадокс - как человек может чем-то восхищаться, не любя? Мне больше нравятся глуповатые и спокойные стихи Тейлора, потому что он ничего не скрывает, и его высказывания весьма ясны, хотя он пишет о пустяках. Нет, я не то хотел сказать, ведь нельзя сравнивать поэта и рифмоплета. Не могу точно объяснить свою мысль. Я могу только привести пример: "Non amote, Licini, nec possum dicere quare - Я не люблю тебя, Лициний, но не могу сказать по какой причине".

Джеймс никак не мог остановиться:

- Дорогое мое сердечко, этот человек Тиресий не дает мне покоя. Ты сказала, что там в саду в Энстоуне он поведал, что собирается расправить крылья. Эти слова можно расшифровать следующим образом: действительно разгладить и расправить крылья или же придать крыльям не свое, а одолженное у других оперение. Если он набрал перья, вырвав их из оперения других поэтов, чтобы превратиться в великую бессмертную птицу Феникс, то он делает это настолько хитро и искусно, что когда оправляет оперенье, эти перья кажутся на нем более красивыми и яркими, чем на прежнем хозяине. Я также могу сказать, что он украл честно заработанный мед из ульев других поэтов и толстым слоем намазывает на собственный хлеб и еще надменно говорит им: "Sic vos non vobis mellificatis, apes - Итак, пчелки, вы собрали мед, но не для себя". Мне кажется, я знаю его секрет - он бешено влюблен в литературную славу, а не в саму поэзию. Но, клянусь, я не могу найти неточность ни в одной его строке, хотя, видит Бог, я очень старался. В нем бушует неспокойный дьявол, и мне кажется, в речах волшебника Комуса он показывает мохнатые копыта.

Я не могла согласиться с Джеймсом. Мне казалось, что "pro" и "contra" невинности находятся друг к другу в строгом балансе и что только меч или принуждение могут изменить баланс в пользу чистоты. Потому что если не будет действовать принуждение закона, то любая женщина может поддаться искушению отдаться первому встречному красивому молодому человеку, который ей понравится. Должна добавить, что нелестные аргументы, которые Джеймс высказывал об университете Кембриджа, показали, что он не был абсолютно объективным в своей оценке. Я стала настаивать, чтобы он мне доказал, что этот поэт плагиатор или простой копиист. Он привел мне десятки примеров, но во всех случаях сходство между старыми и новыми стихами казалось небольшим и случайным. Джеймс, обычно терпеливый и любящий брат, на этот раз потерял терпение и крикнул.

- Господи, дитя, неужели у тебя нет слуха, и ты ничего не слышишь? В его стихах нет ни слова, ни фразы, где бы он что-то не позаимствовал - у Вильяма Брауна из его "Пасторали", а тут Джона Флетчера из его "Пастушки" и еще у Джорджа Пила из "Рассказов старых жен", и так далее, и так далее…

- Нет, я ничего не слышу и не вижу, - сказала я, - это чудесная пьеса в стихах. Что же касается литературной славы, то какой поэт к ней равнодушен? Слава дает ему покровителей и читателей, потому что без них поэт не может состояться, а его стихи остаются запертыми на ключ в шкафу, никто о них не узнает.

- Чем больше поэт стремится к славе, тем меньше он обращает внимания на правду, - заметил Джеймс.

Я начала возражать ему:

- Мне кажется, что поэту совсем необязательно искать правду. Этим должны заниматься философы и святые.

- Сестра, ты совершаешь вульгарную ошибку. Поэзия без правды - все равно что медовый пряник с глазурью.