История Крестовых походов

Третий случай связан с теми четырьмя годами, что он оставался в Святой земле после того, как его братья вернулись во Францию. В то время наши жизни подвергались большой опасности, потому что весь этот период король провел в Акре, где на одного человека из его армии приходилось тридцать жителей города (когда Акра была взята сарацинами). Сам я не могу придумать ни одной причины, по которой мусульмане не появились в это время и не захватили нас в Акре, разве что Божья любовь к королю вселила такой страх в сердца наших врагов, что они не осмелились напасть на нас. Ибо разве не написано: «Бойся Бога, и все будут бояться тебя». Так что, несмотря на советы своих ближних, король остался в Святой земле, подвергая опасности свою жизнь, дабы защитить народ этой земли, который ждала бы гибель, не останься король помогать ему.

В четвертый раз король подвергся такому же риску, когда мы, возвращаясь домой из-за моря, плыли вдоль берегов острова Кипр. Наше судно с такой силой бросило на скалы, что корабль потерял почти три метра киля. Король послал за четырнадцатью опытными капитанами со своего судна и с других и спросил их, что он должен делать. Все они посоветовали ему перейти на борт другого судна, потому что они не видят, как этот корабль сможет выдержать удары волн, потому что почти все гвозди, скреплявшие доски обшивки, уже потеряны. Они привели королю пример опасности, которой подвергается корабль, рассказав, что, когда мы плыли в заморские земли, один из наших кораблей был потерян точно таким же образом. (Я сам встречал женщину и ребенка, которые были единственными выжившими с этого судна.)

На что король ответил: «Мой добрые господа, я знаю, что, если оставлю корабль, он будет обречен на гибель. Насколько мне известно, на борту его находится больше восьмисот душ. Поскольку каждый из людей дорожит своей жизнью так же, как и я, то, если я оставлю корабль, никто не рискнет остаться на нем, и все окажутся на Кипре. Вот почему, с Божьего благословения, я не подвергну своих людей опасности гибели, а останусь на своем месте и спасу их». Так что король остался на борту своего корабля, и Бог, в которого мы веруем, спасал нас от опасностей морских глубин, пока мы не вошли в гавань.

Могу добавить, что некий Оливье де Терм, который, пока мы были за морем, достойно вел себя и неоднократно являл примеры своего мужества, фактически бросил короля и остался на Кипре. Мы не видели его полтора года. Тем не менее король, оставшись на корабле, спас всех восемьсот человек своих людей от больших бед.

Во второй части этой книги я поведаю вам о смерти короля Людовика и о благостности, с которой он принял кончину.

Как я говорил вам, господин мой, король Наварры, я обещал моей королеве, вашей матери, — да благословит ее Бог, — что составлю эту книгу, и сейчас, выполняя свое обещание, я написал ее. И поскольку я не могу представить, кто бы имел на нее больше прав, чем вы, ее наследник, я посылаю книгу вам, чтобы вы и ваши братья — и любой, кто сможет прочитать ее, — почерпнули из нее хорошие примеры и воплотили их в жизнь, заслужив тем самым благоволение Господа.

Часть первая

Глава 1

СЛУГА БОЖИЙ

Во имя Господа Всемогущего, я, Жан, сеньор Жуанвиля, сенешаль Шампани, веду рассказ о жизни нашего доброго короля Людовика IX Святого, где поведаю все, что я видел и слышал за те шесть лет, в которые вместе с ним совершил паломничество за море, после чего вернулись во Францию. Но прежде, чем я расскажу вам о его великих деяниях и выдающемся мужестве, хочу поведать то, чему сам был свидетелем, — о его мудрых поучениях и богоугодных разговорах, дабы они предстали в должном порядке, пригодном для обучения тех, кто будет читать эту книгу.

Этот святой человек любил Господа нашего всем сердцем и во всех своих поступках следовал его примеру. Это ясно из того факта, что, как Господь наш умер ради любви, которую Он испытывал к своему народу, так и король Людовик по той же причине не раз подвергал свою жизнь опасностям. Опасностям, которых он легко мог избежать, как я поведаю вам дальше.

Великая любовь, которую король Людовик испытывал к своим людям, видна из того, что он говорил, когда лежал смертельно больной в Фонтенбло, своему старшему сыну, моему господину Людовику. «Мой дорогой сын, — сказал он, — я убедительно прошу тебя добиться любви всего твоего народа. Потому что я предпочел бы иметь шотландца из Шотландии, который хорошо и справедливо правил бы королевством, чем видеть, как ты на глазах всего мира неправедно правишь им». И более того, этот благородный король так истово любил правду, что, как я позже расскажу вам, никогда не шел на ложь даже по отношению к сарацинам из уважения к тем договорам, которые он заключал с ними.

Он был настолько умерен в своем питании, что я никогда, ни разу в жизни не слышал, чтобы он заказал для себя какое-то особое блюдо, что позволяют себе многие богатые и известные люди. Наоборот, он всегда ел с большим удовольствием все, что готовили его повара. Я никогда, ни одного раза не слышал, чтобы он о ком-то говорил плохо; также я никогда не слышал, чтобы он произносил имя дьявола — хотя оно широко употребляется по всему королевству, — поскольку его использование, в чем я не сомневаюсь, не нравится Господу.

Обычно он разбавлял свое вино водой, и делал это очень разумно, исходя из крепости напитка. Когда мы были на Кипре, он как-то спросил меня, почему я не разбавляю вино водой. Я ответил, что поступаю так по совету моих докторов, которые сказали, что у меня крепкая голова и надежный желудок, так что я не могу опьянеть. Он ответил, что врачи обманывали меня, потому что, если я в молодости не научусь разбавлять вино водой и захочу это делать в пожилом возрасте, то мной овладеют подагра, желудочные колики, и я никогда уже не буду в добром здравии. Более того, если я и в старости продолжу пить неразбавленное вино, то каждый вечер буду пьяным, а такое состояние нетерпимо для любого настоящего мужчины.

Как-то король спросил меня, хотел бы я пользоваться уважением в этом мире и после смерти попасть в рай. Я ответил ему, что да, хотел бы. «В таком случае, — сказал он, — ты должен сознательно избегать слов и действий, которые, стань они широко известны, заставили бы тебя устыдиться, когда пришлось бы признать — «Я сделал это» или «Я сказал это». Он также посоветовал мне не возражать и не ставить под сомнение то, что сказано в моем присутствии, — разве что молчание будет означать одобрение чего-то неправедного или нести в себе угрозу для меня лично, потому что резкие слова часто ведут к ссорам, которые могут кончиться гибелью большого количества людей.

Он часто говорил, что должно одеваться и вести себя таким образом, чтобы зрелому человеку никогда не могли бы сказать, что он уделяет слишком много внимания одежде, а молодому человеку — что он слишком мало занимается ею. Я повторил это замечание нашему нынешнему королю, когда зашла речь об изысканной вышивке на плашах, которая сегодня в моде. Я сказал ему, что во время нашего путешествия за море я никогда не видел таких вышитых плащей ни на короле, ни на ком-либо еще. Он ответил мне, что у него есть несколько таких предметов одежды с вышитыми на них его гербами и что они обошлись ему в восемьсот парижских ливров. Он мог бы найти этим деньгам лучшее применение, сказал я ему, пожертвовав их Господу, и носить одежду из хорошей плотной тафты со своим гербом, как поступал его отец.

Как-то король Людовик, послав за мной, сказал: «У тебя такой острый и проницательный ум, что я с трудом осмеливаюсь говорить с тобой на темы, касающиеся Господа. Так что я пригласил двух монахов, потому что хочу задать тебе вопрос. Поведай мне, сенешаль, — затем сказал он, — каково твое представление о Боге?» — «Ваше величество, — ответил я, — Он — нечто такое хорошее, что лучше и быть не может». — «Да, действительно, — сказал он, — ты дал мне очень хороший ответ; потому что точно такое же определение приведено в книге, которую я держу в руках. А теперь я спрошу тебя, — продолжил он, — что ты предпочитаешь: заболеть проказой или совершить смертный грех». И я, который никогда не лгал ему, ответил, что я скорее совершу тридцать смертных грехов, чем стану прокаженным. На следующий день, когда монахов тут больше не было, он призвал меня к себе, усадил у своих ног и сказал мне: «Почему ты вчера сказал это?» Я ответил ему, что и сейчас могу это повторить. «Ты говорил не думая, как дурак, — сказал он. — Ты должен понимать, что нет столь ужасной проказы, как находиться в состоянии смертного греха; в таком случае душа твоя любезна дьяволу, и ни одна проказа не может быть столь гнусна. Кроме того, когда человек умирает, тело его излечивается от проказы; но, если он умирает, совершив смертный грех, он никогда не может быть уверен, успел ли он при жизни раскаяться и искупить его, чтобы Господь даровал ему прощение. Следовательно, он куда больше проказы должен бояться греха, который может длиться так долго, пока Господь обитает в раю. Так что я со всей серьезностью прошу тебя, — добавил он, — ради любви к Господу и ради любви ко мне готовь свое сердце, пусть оно примет любую беду, которая может постичь твое тело, будь то проказа или любая другая болезнь, — но только не смертный грех, который завладеет твоей душой».

В другой раз король спросил меня, омывал ли я ноги беднякам на Страстной неделе. «Ваше величество, — воскликнул я, — что за ужасная идея! Я никогда не буду мыть ноги низшему сословию». — «В самом деле, — сказал он, — говорить об этом очень непросто, но ты никогда не должен отвергать того, что делал Господь, подавая нам пример. Так что я прошу тебя, первым делом из-за любви к Богу и лишь потом из-за любви ко мне — приучи себя к омовению ног беднякам».

Этот добрый король так любил людей, которые почитали Бога и любили Его, что он назначил Жиля ле Бруна, который был родом не из его владений, верховным коннетаблем Франции, потому что из-за веры в Бога и преданности Его заповедям он обладал очень высокой репутацией. Другой человек, мэтр Робер де Сорбон, знаменитый своим благочестием и ученостью, благодаря этим своим достоинствам был приглашен обедать за королевским столом.

Когда мы с почтенным священником сидели рядом за обедом и о чем-то тихо беседовали, король укорил нас, сказав: «Говорите вслух, а то ваши соседи могут подумать, будто вы говорите о них что-то плохое. Если в застольной беседе ваши суждения могут всем доставить удовольствие, то говорите о них громко — или же храните молчание».

Когда король бывал в шутливом настроении, он мог забрасывать меня вопросами, как, например: «Сенешаль, можете ли привести мне причины, по которым умный и порядочный мирянин лучше, чем монах?» Таким образом между мэтром Робером и мною началась дискуссия. Мы уже некоторое время вели спор, когда король высказал свое мнение. «Мэтр Робер, — сказал он, — я охотно обрел бы известность, как умный и порядочный человек, в том случае, если я в самом деле являюсь таковым, — а вы можете забирать все остальное. Ум и порядочность — такие прекрасные качества, что даже при упоминании их во рту остается приятный вкус».

С другой стороны, он всегда говорил, что безнравственно прибирать к рукам собственность другого человека. «Приобретать», — говаривал он, — такое тяжелое дело, что даже при произнесении этого слова першит в горле, потому что в нем есть буква «р». Это «р», так сказать, словно грабли дьявола, которыми он подтягивает к себе всех, кто хочет «приобрести» то, что они забрали у других. Дьявол же делает все это очень тонко; он работает на крупных захватчиков и грабителей таким образом, чтобы они отдавали Господу то, что хотели вернуть людям».

Как-то король вручил мне послание для передачи королю Тибо, в котором он предупреждал зятя быть осторожнее, а то ему придется взять на душу тяжелый грех в виде чрезмерных трат денег на строительство дома для монахов-доминиканцев в Провансе. «Умный человек, — сказал король, — имеет дело с их собственностью, как и полагается душеприказчику. Первое, что делает хороший душеприказчик, — это разбирается с долгами покойного и возвращает чужую собственность — и лишь потом свободен прикидывать, сколько остается денег на цели благотворительности».

На Троицу благочестивому королю довелось быть в Кор-бее, где собрались все короли. После обеда он спустился во двор около часовни и стоял у дверей, разговаривая с графом Бретенским, отцом нынешнего графа — да хранит его Господь! — когда повидаться со мной пришел мэтр Робер де Сорбон и, подхватив обрез моей накидки, подвел к королю. Я сказал мэтру: «Мой добрый сир, чего вы хотите от меня?» Он ответил: «Я хотел бы спросить вас — если король сидит в этом дворе, а вы выйдете и сядете на скамейку, оказавшись выше, чем он, строго ли вас осудят за это?» Я сказал ему, что, должно быть, так и будет. «Вы в самом деле заслуживаете упрека, — сказал он, — потому что одеты богаче, чем король. На вас отороченная мехом мантия прекрасного зеленого сукна, а он таких вещей не носит». — «Мэтр Робер, — ответил я, — если вы позволите мне сказать, я никоим образом не заслужил упреков за то, что на мне зеленое сукно и мех, поскольку я унаследовал право носить такую одежду от моего отца и матери. А вот вы, с другой стороны, куда больше достойны осуждения, потому что, хотя ваши родители были людьми не знатного происхождения, вы избегаете их стиля одежды, а предпочитаете носить добротную шерстяную ткань, которой пользуется сам король». Я сравнил подкладку его мантии и той, что носил король, и сказал мэтру Роберу: «Убедитесь, что я говорю правду». Но тут король взял сторону мэтра Робера и стал решительно защищать его.

Затем король подозвал своего сына, принца Филиппа (отца нашего нынешнего короля), и короля Тибо. Сев перед входом в молельню, он хлопнул по земле и сказал двум молодым людям: «Присаживайтесь поближе ко мне, чтобы нас не могли подслушать». — «Но, господин наш, мы не осмеливаемся сидеть так близко к вам». Тогда король сказал мне: «Сенешаль, садитесь и вы сюда». Я подчинился и сел рядом с ним так, что моя одежда касалась его одежды. Король заставил остальных двух сесть рядом и сказал им: «Учитывая, что вы мои сыновья, вы действовали очень неправильно, сразу же не подчинившись мне. И я прошу вас, чтобы это больше не повторялось». Они заверили его, что такого больше не будет.

Король сказал мне, что подозвал нас, дабы признаться, что был не прав, защищая мэтра Робера передо мной. «Но, — продолжал он, — я видел, что он был настолько растерян, что очень нуждался в моей помощи. Посему вы не должны придавать слишком большое значение тому, что я произнес в его защиту. Как правильно заметил сенешаль, вы должны одеваться хорошо, в соответствии с вашим положением, так, чтобы вы были любимы женой, а ваши приближенные испытывали к вам уважение. Ибо, как сказал мудрый философ, наши одеяния и наше оружие должны быть таковы, чтобы зрелый человек не мог сказать, мол, мы слишком много тратим на них, а молодой — что мы тратим слишком мало».

Теперь я расскажу вам об одном из уроков, который король Людовик преподал мне во время нашего возвращения из-за моря. Так уж получилось, что ветром гарбино, который не относится ни к одному из четырех главных ветров, наш корабль понесло на скалы у острова Кипр. Опасность привела матросов в такое отчаянное смятение, что они стали рвать на себе бороды. Король спрыгнул с постели босиком — ведь была ночь — и, накинув лишь плащ, подошел и, раскинув руки в форме креста, лег перед алтарем с телом Господа нашего, как человек, который не ждет ничего, кроме смерти.

На другой день после этого тревожного события король отозвал меня в сторону, чтобы поговорить наедине, и сказал мне: «Сенешаль, Господь только что показал нам лишь отблеск Его огромной силы. Одного из этих легких ветров, столь легкого, что он даже не заслуживает этого названия, хватило, чтобы едва не утопить короля Франции, его детей, жену и приближенных. Святой Ансельм говорит, что такие вещи служат предупреждением от Господа нашего, словно Бог хотел сказать нам: «Смотрите, как легко Я мог бы погубить вас, будь на то Мое желание». — «Боже милостивый, — сказал святой, — почему Тебе надо угрожать нам? Ибо когда Ты так поступаешь с нами, это не служит Твоей выгоде, не приносит пользы — если Ты приговоришь нас к гибели, то не станешь ни беднее, ни богаче; точно так же, как если бы Ты спас нас. Так что предупреждение, которое Ты послал нам, служит не Твоей пользе, а нашей».

«И посему, — сказал король, — воспримем это предупреждение, которое послал нам Господь, следующим образом: если мы чувствуем в своих сердцах и душах то, что может огорчить Его, мы должны без промедления избавиться от этого. И если, с другой стороны, мы можем придумать то, что может обрадовать Его, то должны столь же незамедлительно делать это. И если мы будем действовать подобным образом, то Господь наш даст нам благословение в этом мире, а благословение в грядущем мы даже и представить себе не можем. Но если мы не будем вести себя как подобает, то Он поступит с нами так же, как господину полагается относиться к непослушным слугам. Ибо если они, получив предупреждение, не изменят свое поведение, то господин покарает их смертью или тяжелыми наказаниями».

И посему я, Жан де Жуанвиль, говорю: «Пусть король, ныне правящий нами, поостережется, дабы избежать опасностей, которые подстерегали нас, — или еще больших. И посему пусть он отвратится от неправедных деяний, чтобы Господь не обрушил жесткие кары на него или на его владения».

При разговоре со мной этот святой король приложил все силы, чтобы внушить мне твердую веру в принципы христианства, данные нам Господом. Он говорил, что мы должны иметь такую неколебимую веру в постулаты веры, чтобы ни страх смерти, ни телесные раны не смогли заставить нарушить их словом или делом. «Враг рода человеческого, — добавил он, — действует так хитро, что, когда человек находится на краю смерти, он всеми силами старается, чтобы человек, умирая, испытывал сомнения в каких-то установках нашей религии. Лукавый советчик хорошо знает, что не может лишить человека заслуг за те добрые деяния, что тот совершил; знает он и то, что душа человека будет потеряна для него, если тот скончается, полный истинной веры. И посему, — говорил король, — наша обязанность — обороняться и защищать себя от силков врага рода человеческого, когда он искушает нас: «Убирайся прочь! Ты не отвратишь меня от крепкой веры в постулаты моей религии. Если ты даже отсечешь мне все члены, я все равно буду жить и умру, как истинный верующий». И любой, кто будет действовать таким образом, одолеет дьявола тем же самым оружием, которым враг рода человеческого собирался уничтожить его».

Кроме того, король Людовик сказал, что в христианскую религию, как она изложена в Символе веры, мы должны верить безоговорочно, пусть даже наши убеждения основаны на молве. Тут он спросил меня, как имя моего отца. Я сказал, что Симон. Затем он спросил, откуда я это узнал, а я ответил, что убежден в этом и безоговорочно верю, потому что мне рассказывала мать. «Тогда, — сказал он, — ты должен быть столь же безоговорочно убежден во всех постулатах нашей веры, о которых слышишь в воскресных песнопениях Символа веры».

Как-то король повторно рассказал мне то, что Гийом, епископ Парижский, поведал ему о некоем известном богослове, который прибыл для встречи с ним и сказал епископу, что хотел бы поговорить с ним. «Говорите совершенно свободно, сир, как вам нравится», — сказал епископ. Но как только теолог попытался заговорить с ним, он разразился слезами. На что епископ сказал: «Говорите все, что вы собирались сказать, сир, и не впадайте в отчаяние; нет такого грешника, которого Господь не мог бы простить». — «Действительно, мон-сеньор, — сказал теолог, — я не мог сдержать слез. Поскольку боялся, что должен оказаться отступником, ибо не мог заставить сердце поверить в таинство алтаря, как учит святая церковь. Хотя хорошо понимал, что это искушение, которому нас подвергает враг рода человеческого». — «Прошу, признайтесь мне, — попросил епископ, — испытываете ли какое-то удовольствие, когда враг подвергает вас такому искушению?» — «Наоборот, монсеньор, — сказал теолог, — это предельно беспокоит меня». — «А теперь, — сказал епископ, — я спрошу вас, приняли бы вы любое количество золота или серебра, если вам предложат изрыгнуть из своих уст хулу на святость алтаря и другие дары нашей святой церкви?» — «Монсеньор, — сказал его собеседник, — заверяю вас, ничто в мире не заставит меня сделать это. Скорее я позволю вырвать из тела любой его член, чем соглашусь сказать нечто подобное».

«А теперь, — сказал епископ, — я подойду с другой стороны. Вы знаете, что король Франции ведет войну с королем Англии; вы также знаете, что замок, ближайший к линии границы, что разделяет их владения, — это крепость Ла-Рошель в Пуату. И я задам вам вопрос. Представьте, что король поставил вас оборонять замок Ла-Рошель, а мне поручил возглавить охрану замка Монлери, который стоит в самом центре Франции, где царит мир. Как вы думаете, кому из нас к концу войны король будет больше обязан — вам, который, не понеся потерь, охранял Ла-Рошель, или мне, который в безопасности находился в Монлери?» — «Во имя Господа, монсеньор, — вскричал теолог, — конечно, мне, который сберег Ла-Рошель и не сдал ее врагу». — «Сир, — сказал епископ, — мое сердце подобно крепости Монлери, потому что я не подвергался искушениям и не испытывал сомнения в святости алтаря. По этой причине говорю вам, что если Господь дарует мне свою милость из-за того, что моя вера тверда и нерушима, то вчетверо больше Он даст вам, который смог уберечь свое сердце от поражения и, более того, явил такое преклонение перед Ним, что никакой страх пред телесными муками не заставит вас отвергнуть Его. Так что хочу успокоить вас, потому что ваше положение куда больше радует Господа нашего, чем мое». И когда теолог услышал это, он преклонил колени перед епископом, довольный тем, что обрел мир в своей душе.

Король как-то рассказал мне о четырех людях из альбигойцев, которые пришли к графу де Монфору, в то время охранявшему их земли для его величества, и попросили его прийти и убедиться, как плоть и кровь в руках священника претворяются в тело Господа нашего. Граф ответил им: «Идите и смотрите сами, вы, которые не верят в это. Что же до меня, то я твердо верую, в соответствии с учением церкви о святости ее обрядов. И знаете, — добавил он, — что я обрету в смертной жизни, веря учению святой церкви? Корону на небесах, прекраснее той, что на ангелах, ибо они видят Господа лицом к лицу и не могут не верить».

Король Людовик рассказал также о большом собрании клириков и евреев, которое состоялось в монастыре Клюни. В то время в нем пребывал некий бедный рыцарь, которому аббат из-за любви к Богу часто давал хлеб. Рыцарь попросил аббата дать слово ему первому, и аббат, хотя и не без сомнений, удовлетворил его просьбу. Встав, рыцарь оперся на свой костыль и попросил, чтобы перед ним предстал самый важный и самый ученый раввин среди собравшихся здесь евреев. И как только такой еврей появился, рыцарь задал ему вопрос. «Могу ли я узнать, сир, — сказал он, — верите ли вы, что Дева Мария, которая выносила Господа нашего в своем чреве и баюкала Его на своих руках, была девственницей при Его рождении и воистину ли она матерь Божья?»

Еврей ответил, что не верит ни в одно из этих утверждений. Тогда рыцарь сказал еврею, что он ведет себя как дурак, когда — не веря в Деву и не любя ее — он ступил ногой в этот монастырь, который является ее домом. «И видит небо, — воскликнул рыцарь, — я заставлю тебя заплатить за это!» Вскинув костыль, он нанес еврею такой удар ниже уха, что тот рухнул без сознания. Тогда все евреи обратились в бегство, унося с собой тяжело раненного раввина. На чем собрание и закончилось.

Аббат подошел к рыцарю и сказал, что он действовал очень неумно. Рыцарь возразил, что аббат поступил еще более глупо, созвав на такую встречу этих людей, потому что здесь есть много добрых христиан, которые еще до конца встречи обретут сомнения по поводу своей религии, пусть даже и не совсем поймут евреев. «Вот я и говорю тебе, — сказал король, — что никто, разве что самый знающий богослов, не должен вступать в спор с такими людьми. Но мирянин, едва только услышав оскорбления христианской религии, не должен пытаться защитить ее устои иначе, как при помощи меча, до самого конца засадив его в живот такому негодяю».

Глава 2

СЛУГА СВОИХ ПОДДАННЫХ

В середине того времени, когда он занимался делами своих владений, король Людовик так организовывал свой день, что у него было время выслушать песнопения хора в уставные часы молитвы и мессу реквиема без музыки. Кроме того, если получалось, он слушал дневную обедню без музыки или мессу с музыкой в День Всех Святых. Каждый день после обеда он ложился отдохнуть, а поспав и освежившись, с одним из своих капелланов в своем помещении мог прочесть поминовение всех почивших. В конце дня он посещал вечерню, а иногда оставался на всенощную.

Однажды повидаться с ним пришел монах-францисканец. После возвращения во Францию король расположился в замке Йер. В своей проповеди, которую он прочел по указанию короля, францисканец сказал, что, читая Библию и другие книги, в которых говорилось о нехристианских властителях, он нигде, ни у язычников, ни у христиан, не мог найти упоминаний, чтобы было потеряно королевство или сменился правитель, иначе чем в случаях, когда они не обращали внимания на справедливость. «Таким образом, — сказал он, — пусть король, который ныне вернулся во Францию, следит, чтобы отправлялось правосудие, и проявляет заботу о своих людях — и Господь наш даст ему в мире править своим королевством до скончания его дней». Мне было сказано, что этот достойный человек, который преподал королю такой урок, погребен в Марселе. Он никогда не соглашался оставаться с королем больше одного дня, как его величество ни уговаривал его. И в то же время король никогда не забывал поучения доброго монаха и правил своим королевством заботливо и с полном соответствии с Божьим законом.

Обычно, покончив с каждодневными делами, король посылал за почтенным графом Суасонским и за нами, которые уже прослушали мессу. Он просил нас пойти и выслушать жалобщиков у городских ворот, которые ныне назывались воротами Просьб.

Вернувшись из церкви, король посылал за нами и, устроившись в изножье своего ложа, приглашал нас устроиться вокруг него, после чего спрашивал, случались ли дела, которые не могут быть разрешены без его личного вмешательства.

После того как мы излагали их суть, он приглашал к себе обе стороны и спрашивал их: «Почему вы не приняли предложение, которое сделали наши люди?» — «Ваше величество, — отвечали те, — потому, что они предлагали нам слишком мало». — «Вам стоило бы, — говорил он, — разобраться в том, что они хотят вам предложить». Наш святой король всеми силами старался внушить им правильный и справедливый образ мышления.

Летом, прослушав мессу, король часто отправлялся гулять в Венсенский лес, где садился спиной к дубу и рассаживал нас вокруг себя. Те, кто хотел представить ему какое-то дело, могли беспрепятственно говорить с ним без всяких подсказчиков. Напрямую обращаясь к ним, король спрашивал: «Есть тут кто-то еще, чье дело нуждается в разрешении?» Те, у кого таковое имелось, вставали. Затем он говорил: «Всем остальным хранить молчание, а вас, в свою очередь, выслушают одного за другим». После чего он вызывал Пьера де Фонтена и Жоффруа де Виллета и говорил одному из них или обоим: «Разберитесь для меня в этом деле». Если он видел в рассказе того, кто выступал в свою пользу или в пользу других людей, то, что нуждалось в исправлении, он мог сам вмешаться и внести необходимые изменения.

Порой в летние дни я видел, как король отправляет правосудие своим подданным в общественных парках Парижа, одетый в простой шерстяной плащ, куртку без рукавов из грубой ткани; на плечах черный капюшон из тафты, а на голове — шляпа с белым павлиньим пером. Он расстилал ковер, чтобы все мы могли рассесться вокруг, а те, что пришли с каким-то делом, стояли за нами. Затем он выносил суждение по каждому делу, как он часто поступал — и я об этом рассказывал — в Венсенском лесу.

Я наблюдал за королем и в другом случае, когда все прелаты Франции хотели бы поговорить с ним, и он отправился в свой дворец, дабы выслушать все, что они собирались ему сказать. Среди них присутствовал епископ Гюи из Осера, сын Гийома де Мело, и он обратился к королю от имени всех прелатов. «Ваше величество, — сказал он, — здесь присутствует духовный владыка этого королевства, и он повелел мне сказать вам, что дело христианства, которое вы обязаны охранять и защищать, гибнет в ваших руках». При этих словах король перекрестился и сказал: «Прошу, скажите мне, как это может быть».

«Ваше величество, — сказал епископ, — сейчас отлучение от церкви воспринимается так легко, что никто не думает, что может умереть, не получив отпущения грехов, и не хочет обрести мир в лоне церкви. И посему Дух Святой требует от вас, ради любви к Богу и потому, что это ваша обязанность, приказать вашим начальникам полиции и судебным приставам искать тех, кто остается в отлучении от церкви год и день, и принуждать их под страхом лишения собственности получать отпущение грехов.

Король ответил, что он охотно отдавал бы такие приказы, если кто-то убедительно, без всяких сомнений докажет ему, что лицо совершило эти порочные деяния. Епископ сказал ему, что прелаты ни в коем случае не примут такое условие, поскольку оно ставит под сомнение их право выносить решения по этим делам. Король ответил, что не будет делать ничего иного, чем то, что он сказал, ибо это противоречит Божьим установлениям, праву и справедливости, если он станет заставлять человека искать отпущения грехов, когда клирики несправедливо поступили с ним.

«Как пример, — продолжил он, — я расскажу вам о деле графа де Бретань, который целых семь лет, отлученный от церкви, выдвигал обвинения против епископов своей провинции и добился, что в конце сам папа осудил его противников. И если бы в конце года я заставил бы графа молить об отпущении грехов, то согрешил бы и против Бога, и против этого человека». Так что прелаты отказались принимать такое положение дел, и я никогда больше не слышал, чтобы они выдвигали такие требования.

Чтобы установить мир с королем Англии, король Людовик отказался от подсказок своих советников, которые говорили ему: «Сдается нам, что вашему величеству не стоит отказываться от земель, которые вы передали королю Англии; он не имеет прав на них, потому что они были просто взяты у вашего отца». — «Видите ли, — сказал он, — наши жены сестры и, соответственно, наши дети — близкие родственники. Поэтому нам так важно, чтобы они жили в мире друг с другом. Кроме того, я обрету почет для себя, если заключу мир с королем Англии, потому что теперь он мой вассал, каковым не был раньше».

Любовь короля к честности и открытости видна из его поведения в деле некоего Рено де Трита. Тот представил королю грамоту, гласящую, что наследники покойной графини де Булонь даровали ему округ Даммарген в Гуле. Но печать на грамоте оказалась сломанной, так что от нее почти ничего не осталось, кроме половины ноги фигуры, представляющей короля, и подставки, на которой она покоилась. Король показал эту печать всем нам, членам его совета, и попросил нас помочь ему принять решение. Мы единодушно высказали мнение, что он не обязан принимать такую грамоту во внимание. Он попросил Жана Саразена, своего камергера, передать ему грамоту, о которой шла речь. Как только она оказалась в его руках, король сказал нам: «Господа мои, тут печать, которой я пользовался до того, как отправился за море, и, глядя на нее, могу уверенно сказать вам, что сломанная печать производит точно такое же впечатление, как и целая. Таким образом, по совести, я не могу отобрать эти земли». Король послал за Рене Тритским и сказал ему: «Я возвращаю вам эту землю».

Часть вторая

Глава 1

ВОЛНЕНИЯ СРЕДИ СЕНЬОРОВ

1226–1242 годы

Во имя Господа Всемогущего мы приступаем к описанию благочестивых высказываний и мудрых поучений нашего праведного короля Людовика, чтобы те, кто будут изучать этот труд, увидели все эти вещи в их правильной последовательности и извлекли из них куда больше пользы, чем ежели бы о них упоминалось среди прочих его деяний. Вот с этого, во имя Господа и во имя короля Людовика, мы и начинаем рассказ.

Как я от него слышал, король Людовик родился в День святого Марка Евангелиста, вскоре после Пасхи. Во многих местах существовал обычай нести кресты в процессии, которых во Франции называли «черные кресты». Их в каком-то смысле можно было считать предвестником для многих, кто погибнет в двух Крестовых походах — то есть в Крестовом походе в Египет и в том, в котором сам король скончался в Карфагене; и тот и другой вызвали глубокую скорбь в мире и большую радость в раю за тех, кто погиб как истинный крестоносец во время этих двух паломничеств.

Король Людовик был коронован в первое воскресенье Рождественского поста (29 ноября). Воскресная месса открывалась словами: «К тебе, Господь, я устремляю мою душу. О Бог мой, я верую в тебя». И действительно, король всегда испытывал глубокую веру в Господа, с детства и до самой кончины; в последних словах, лежа на смертном одре, он призывал Господа и его святых, особенно святого Иакова и нашу покровительницу святую Женевьеву.

Господь, на которого он полагался, всю жизнь не оставлял его своим попечением, с детства и до самого конца; особенно в ранней юности, когда он так нуждался в защите, о чем вы вскоре услышите. Что же до его души, Господь оберегал ее добрыми наставлениями, которые ребенок получал от своей матери, которая учила его и верить в Бога, и любить Его; она же приводила его в общество религиозно мыслящих людей. Когда Людовик был ребенком, она заставляла его повторять ежедневные молитвы, а в дни больших празднеств слушать проповеди. Он всегда помнил, что она как-то сказала ему, что будет скорее мертвой, чем виноватой в смертном грехе.

В юности король Людовик очень нуждался в Божьей помощи, потому что у его матери, которая была родом из Испании, не имелось ни родственников, ни друзей во всем королевстве Франция. Более того, поскольку король был ребенком, а королева, его мать, — чужеземкой, бароны сделали графа Булонского, дядю короля, его наставником и относились к графу так, словно именно он был их государем. Поле коронации некоторые сеньоры выдвинули требование, чтобы им передали крупные поместья, а когда королева отказала, они и другие сеньоры собрались в Корбее.

Праведный король как-то поведал мне, что ни он, ни его мать, с которой он был тогда в Монлери, не осмеливались возвращаться в Париж, пока на выручку к ним не пришли вооруженные горожане. И он вспоминал, как весь путь от Монлери до Парижа дороги были усеяны толпами людей, вооруженных и безоружных, которые взывали к Богу даровать их юному королю долгую и счастливую жизнь и были готовы оберегать его и защищать от врагов. И Бог ответил на их моления, как вы позже услышите.

На встрече, которую бароны собрали в Корбее, ее участники решили, что их, так сказать, «добрый рыцарь», граф де Бретань, должен поднять мятеж против короля; они договорились между собой, что, когда граф примет приглашение короля прибыть к нему, остальные отрядят ему сопровождение, не более чем по два рыцаря от каждого. Они условились об этом, потому что хотели убедиться, сможет ли граф добиться успеха у «этой иностранки», у королевы. Многие считали, что графу удастся подчинить себе королеву и ее сына, если Бог не поможет королю в этот час нужды, — но Он никогда не отказывал в этом.

Бог оказал Людовику помощь в том, что граф Тибо Шампанский, который потом стал королем Наварры, прибыл с отрядом в триста рыцарей и предоставил себя в распоряжение его величества. Поскольку этот граф оказал такую поддержку королю, граф де Бретань был вынужден отдать себя на милость своего суверена и, так сказать, заключить с ним мир, отдав графства Анжу и Ле Перш.

Поскольку вам важно получить ясное представление о некоторых вещах, которых коснусь позже, то именно здесь я сделаю небольшое отступление. Посему я поведаю вам, что добрый граф Шампанский, известный как Анри Благородный, имел от своей жены Марии — которая была сестрой короля Филиппа Французского (Филипп II Август. — Ред.) и невесткой короля Ричарда Английского (Ричард I Львиное Сердце. — Ред.) — двух сыновей, старшего из которых звали Анри, а другого — Тибо. Старший сын отправился в Святую землю в то время, когда король Филипп II и король Ричард I осадили Акру и взяли ее.

Как только Акра пала, король Филипп II вернулся во Францию, за что его сурово осуждали. Король же Ричард I остался в Святой земле и совершил там столько доблестных деяний, что сарацины трепетали от его имени. Настолько, что вы можете найти в книге о Святой земле рассказы, что, как только ребенок сарацина начинал плакать, его мать, чтобы успокоить ребенка, говорила ему: «Прекрати, а то придет король Ричард». Стоило только лошадям сарацина или бедуина остановиться в кустарнике, хозяин говорил им: «Вы что, думаете, там король Ричард?»

После долгих переговоров этот король договорился о браке молодого графа Анри Шампанского, который оставался при нем, с королевой Иерусалима, которая унаследовала это королевство от своего отца. У графа Анри от этой королевы были дочери, старшая из которых стала королевой Кипра, а младшая вышла замуж за графа Эрарда де Бриена, от которого и пошла эта благородная линия, как известно всем во Франции и Шампани. С этого места я больше не буду упоминать жену графа Эрарда де Бриена, а расскажу о королеве Кипра, поскольку она имеет отношение к предмету, о котором я веду речь.

А теперь вернемся к моей истории. После того как король Людовик, так сказать, сорвал планы графа Бретанского, остальные французские дворяне так разгневались на графа Тибо, что решили послать за королевой Кипра, которая, как вы знаете, была дочерью старшего сына Анри Благородного, — чтобы лишить владений графа Тибо, чей отец был младшим сыном графа Анри.

Тем не менее часть сеньоров предприняла шаги для примирения графа Пьера и графа Тибо и добилась в этих переговорах такого успеха, что последний пообещал взять в жены дочь графа Бретанского. Уже был назначен день, в который граф де Шампань должен был заключить брак с этой молодой женщиной. Ее доставили на церемонию в аббатстве премон-странтов (норбертинцев) рядом с Шато-Тьерри, которое, насколько мне помнится, называлось Вал-Секрет. Французские сеньоры, почти все из которых были в родственных отношениях с графом Пьером, составили эскорт его дочери. После того как она была доставлена в Вал-Секрет, графу Тибо, который тогда находился в Шато-Тьерри, было послано сообщение о ее прибытии.

Когда граф скакал в Вал-Секрет, торопясь на свою свадьбу, он встретил Жоффруа де Шапеля с верительной грамотой от короля. «Мессир, — сказал тот, — король слышал, вы заключили соглашение с графом де Бретань, что береге в жены его дочь. Посему он предупреждает вас, что, если вы не хотите потерять все, что вам принадлежит во Французском королевстве, вы не должны этого делать, поскольку граф нанес королю больше вреда, чем кто-либо из живущих». Так что по совету своих спутников граф Шампанский вернулся в Шато-Тьерри.

Когда граф Пьер и французские сеньоры, ждавшие прибытия графа Тибо в Вал-Секрет, услышали о его поступке, они были вне себя от ярости от оскорбления, которое он нанес им, и немедленно послали за королевой Кипра.[5] Сразу же по ее прибытии они договорились собрать как можно больше вооруженных людей и вторгнуться в Брие и Шампань с французской стороны, в то время как герцог Бургундский, чья жена была дочерью графа Роберта де Дрё, войдет в Шампань со стороны Бургундии. Они назначили день сбора своих сил у Труа, чтобы попытаться взять город.

Герцог Бургундский созвал всех, кто был в его распоряжении, а сеньоры, собрали своих людей. Феодалы двинулись вперед, сжигая и разрушая все на своем пути; бургундцы творили то же самое со своей стороны. Тем временем король Франции подступил с другой стороны, чтобы атаковать их. Граф Шампанский был занят тем, чтобы успеть сжечь все свои селения до того, как до них доберутся враждебные ему сеньоры, — и оставить противника без пропитания. Среди городов, которые разрушил граф Тибо, были Эперне, Вертю и Сезан.

Когда жители Труа поняли, что не могут рассчитывать на поддержку своего сеньора, они обратились с просьбой к Симону, хозяину Жуанвиля, отцу нынешнего лорда, чтобы он пришел к ним на помощь. Едва только получив это послание, он созвал всех своих людей с оружием, в тот же вечер оставил Жуанвиль и на следующее утро еше до рассвета появился у Труа. Так что план враждебных феодалов взять Труа был сорван. Пройдя перед Труа, они не стали ничего предпринимать и разбили свои шатры на лугу Иль, где уже встал лагерем герцог Бургундский.

Король Франции, услышав об их появлении, двинулся прямиком, чтобы напасть на них. Феодалы же попросили его воздержаться отличного участия в сражении и выставили против графа Шампанского, герцога Лотарингского и других людей короля триста рыцарей, меньше, чем было в армии графа и герцога. Король прислал в ответ сообщение, в котором говорил, что не позволит им сражаться против его людей, если он сам не возглавит их. Феодалы же, со своей стороны, передали королю, что охотно готовы убедить королеву Кипра заключить мир. Король ответил, что не даст согласия на мир ни при каких условиях и не позволит графу Шампанскому пойти на него, пока сеньоры не отведут свои войска из владений графа.

Феодалы согласились с его требованием, но лишь в той части, что отошли и встали лагерем к югу от Жюля. Король же разбил свой лагерь в том месте, откуда выставил их. Едва только услышав об этом, бароны свернули свою стоянку и двинулись к Шаорси, но, не осмелившись дожидаться появления короля, перебрались к городу Лень, что принадлежал графу де Неверу, который был с ними. Король уговорил графа Шампанского и королеву Кипра прийти к соглашению, и мир был заключен на условии, что граф передает королеве поместье, которое приносит примерно две тысячи ливров в год, вместе с единовременной суммой в сорок тысяч ливров.

Король уплатил эту сумму за графа Шампанского, а тот в возмещение продал королю четыре из своих феодов, а именно графства Блуа, Шартр, Сансер и Шатодён. Кое-кто говорил, что король взял эти феоды в залог, но это было не так, потому что я спрашивал его величество о них, когда мы были за морем. Что же до поместья, которое граф Шампанский передал королеве Кипра, то теперь оно частично принадлежит графу де Бриену, а частично — графу де Жуаньи, потому что прапрабабушка графа де Бриена, которая была дочерью королевы Кипра, вышла замуж за знаменитого графа Готье де Бриена.

Чтобы вы могли понять, каким образом граф Шампанский обрел владение теми феодами, которые он продал королю Франции, я поведаю вам, что у его предка, великого графа Тибо, что ныне покоится в Ланьи, было три сына, старшим из которых был Анри, вторым — Тибо, а младшим — Этьен. Анри, который стал графом Шампани и Бри, был известен как Анри Благородный. Имя это он получил по заслугам, потому что был благороден во всем, что касалось отношений и с Богом, и с миром. О благородстве его в отношениях с Богом до сих пор свидетельствует собор Святого Этьена в Труа и другие прекрасные церкви, что он возвел в Шампани, а о благородстве в земных делах говорит дело Арто из Ножана, как и много других случаев, о которых я с удовольствием рассказал бы вам, не опасайся я перегрузить мою книгу.

Этот человек, Арто, был гражданином Ножана и одним из тех, кому граф Анри доверял больше всех в мире. Он стал настолько богат, что за свой счет возвел замок Ножан л'Арто. И вот как-то в Троицу, когда граф Анри спускался по ступеням своего замка в Труа, собираясь на мессу в церковь Святого Этьена, у подножия лестницы появился некий бедный рыцарь и преклонил колени перед графом. «Мессир, — сказал он, — я прошу вас дать мне немного денег, чтобы я мог выдать замуж своих двух дочерей, которые стоят перед вами». Арто, стоявший за спиной графа, сказал просителю: «Мой добрый рыцарь, с вашей стороны не подобает просить денег у моего сеньора, потому что он уже роздал столько, что у него ничего не осталось раздавать». Великодушный граф повернулся к Арто и сказал ему: «Мой добрый виллан, ты не прав, когда говоришь, что у меня не осталось ничего, что можно было бы отдать, потому что у меня есть ты. Бери его, рыцарь, потому что я отдаю его тебе и, более того, я ручаюсь за него». Рыцарь, который никоим образом не смутился, схватил Арто за плащ и сказал, что не позволит ему уйти, пока не обговорит с ним все дела. И чтобы освободиться, Арто выплатил рыцарю сумму в пятьсот ливров.

Тибо, второй брат графа Анри, владел графством Блуа, а третий, Этьен, — графством Сансер. Это двое братьев получили от графа Анри все, что им причиталось по наследству, включая их графства со всеми правами и привилегиями. И потомки графа Анри, которому принадлежала Шампань, подтверждали их права на эти феоды, пока граф Тибо не продал их королю.

А теперь разрешите вернуться к моей истории и рассказать, как после всех этих событий, о которых я уже поведал вам, король Людовик собрал весь двор в Семюре в Анжу. Я был там и могу заверить вас, что такого великолепного двора мне еще не приходилось видеть. За главным столом рядом с королем сидел граф де Пуатье, которого его величество посвятил в рыцари в День святого Иоанна; рядом с ним — граф де Дрё, еще один новоиспеченный рыцарь; далее — граф де ла Марш, а рядом с ним добрый граф де Бретань. За королевским столом лицом к графу де Дрё сидел мой господин, король Наварры,[6] в атласном плаще и куртке, затянутой прекрасным кожаным поясом с пряжкой и в шляпе с золотым шитьем. Я был приставлен разрезать ему поданное на стол мясо.

Брат короля граф д'Артуа стоял лицом к его величеству, готовый резать для него мясо, а за спиной графа располагался добрый граф Жан де Суасон с острым ножом наготове. Имберт де Боже, который позже стал великим коннетаблем Франции, вместе с Ангсрраном де Куси и Арчимбодом де Бурбоном стояли в карауле у королевского стола, а за ними — примерно тридцать их рыцарей в атласных плащах, охранявшие своих сюзеренов. За ними толпился большой отряд оруженосцев в костюмах из тафты, на которых были вышиты гербы графа де Пуатье. Сам король был облачен в тунику синего атласа, ярко-красный жакет и плащ из того же материала, подбитый мехом горностая. На голове у него была шерстяная шляпа, которая вряд ли могла служить головным убором для того, кто еще считал себя молодым.

Король созвал это пиршество в зале Семюра, который, как говорили, был построен великим королем Генрихом Английским (Генрих И Плантагенет, 1133–1189, король с 1154 года, владел обширными землями во Франции. — Ред.), чтобы он мог устраивать в нем свои пиры. Зал этот был возведен по образцу крытого свода в монастыре цистерцианцев, но я не могу поверить, что есть еще какой-то зал, превосходящий его по размерам. Объясню, почему я так думаю. В стенах зала, в котором обедал король, окруженный своими рыцарями и оруженосцами, занимавшими очень много места, хватало места для стола, за которым размещались примерно двадцать архиепископов и епископов и рядом с этими прелатами в дальнем конце зала стоял стол королевы-матери Бланш — лицом к тому, который занимал король.

Вместе с королевой Бланш были граф де Булонь, который позже стал королем Португалии, добрый граф Гуго де Сен-Поль и молодой, лет восемнадцати, юноша из Германии, о котором говорили, что он сын святой Елизаветы Тюрингской. И можно сказать, именно поэтому королева Бланш в знак особого внимания поцеловала юношу в лоб.

В самом конце крытого сводчатого зала, по другую сторону, размещались кухни, винные погреба и кладовые, из которых короля и королеву-мать обносили мясом, вином и хлебом. Справа и слева от главного зала и в центральном дворе обедало рыцарей больше, чем я мог сосчитать. Многие люди говорили, что никогда раньше, ни на каком празднике они не видели такого количества шелковых одеяний, шитых золотом. Говорили, что присутствовало не менее трех тысяч рыцарей.

После того как празднество подошло к концу, король отправился в Пуатье, взяв с собой графа де Пуатье, чтобы вассалы последнего могли поднести последнему ленную подать за свои феоды. Но, прибыв в Пуатье, его величество не смог вернуться в Париж, чего хотел всем сердцем, потому что узнал, что граф де ла Марш, который обедал за его столом в День святого Иоанна, в соседнем городе Лузиньяне собрал всех своих вооруженных воинов. Король оставался в Пуатье без малого две недели, поскольку не мог оставить город, пока не придет к соглашению — не могу сказать, каким образом, — с графом де ла Маршем.

Я заметил, что в это время граф несколько раз прибывал из Лузиньяна в Пуатье, чтобы поговорить с королем, и каждый раз он брал с собой жену. В прошлом она была королевой Англии[7] и матерью нынешнего короля. Многие считали, что король и граф де Пуатье договорились о мире с графом де ла Маршем на весьма неудовлетворительных условиях.

Вскоре после возвращения короля из Пуатье король Англии вторгся в Гасконь, чтобы начать войну со своим сюзереном. Наш праведный король, собрав все силы, которые были при нем, поскакал на битву с ним. Король Англии и граф де ла Марш двинулись, чтобы вступить в сражение перед замком Тайебур у реки Шаранты в том месте, где ее можно было пересечь лишь по очень узкому каменному мосту.

Как только король Людовик достиг Тайебура и две армии предстали друг перед другом, наши люди, которые были на той стороне реки, где стоял замок, не жалея сил, стали перебираться на другую сторону. С большим риском для себя они форсировали эту водную преграду на лодках и подручных средствах, чтобы вступить в бой с англичанами. Разгорелась яростная и жестокая битва. Король, видя, как разворачиваются события, вместе с другими рванулся навстречу опасности; но на каждого человека, который рядом с ним пересекал реку, приходилось не менее двадцати англичан. Тем не менее, когда англичане увидели короля, они, по велению Божьему, упали духом, растерялись и отступили искать убежища в городе Сент. Несколько наших людей кинулись вслед за ними в город, но потерялись в толпе англичан и были взяты в плен.

Те из наших, что были пленены в Сенте, позже рассказывали, что слышали разговоры о серьезной ссоре между королем Англии и графом де ла Маршем, в которой король обвинял графа, что тот послал за ним, заверив, что во Франции ему будет оказана большая поддержка. Во всяком случае, в ночь отступления иод Тайебуром король Англии оставил Сент на реке Шаранта и вернулся в Гасконь.

Граф де ла Марш, увидев, что помощи ему ждать не стоит, сдался королю Людовику IX и взял с собой в тюрьму жену и детей. Поскольку теперь граф находился в его власти, король, заключая мир с ним, мог получить большую часть его земли, но не могу сказать, как много, потому что в то время я еще не был рыцарем.[8] Тем не менее мне рассказывали, что, кроме земель, которые таким образом перешли к королю, граф де ла Марш уплатил в королевскую казну десять тысяч парижских ливров и обязался платить такую же сумму каждый год.

Когда я был с королем в Пуатье, то встретил рыцаря Жоффруа де Рансона, которому, как мне рассказывали, граф де ла Марш нанес великую обиду. Поэтому он дал обет на святом Евангелии никогда не стричь волос, как это принято у рыцарей, а носить их длинными, словно у женщины, до того времени, пока граф де ла Марш не получит отмщения, от его ли или от другой руки. Как только этот рыцарь увидел, как граф де ла Марш, его жена и ребенок стоят на коленях перед королем, моля о милости, он немедленно послал за небольшим стулом и в присутствии короля, графа дела Марша и прочих тут же обрезал себе волосы.

Во время последней кампании против короля Англии и сеньоров король Людовик IX сделал немало щедрых денежных даров, как мне рассказывали те, кто вернулся из этого похода. Но, несмотря ни на размер этих даров, ни на расходы, которых потребовала эта экспедиция, ни на любые другие, он никогда не просил и не принимал никакой денежной помощи ни от своих вассальных сеньоров, ни от рыцарей и других подданных, ни от одного из своих городов таким образом, чтобы это могло вызвать недовольство. И не стоит этому удивляться; он действовал так по совету своей мудрой матери, которая была рядом с ним и подсказкам которой он всегда следовал — а также советам мудрых и достойных людей, которые верно служили короне еще во времена правления его отца и деда.

Глава 2

ПОДГОТОВКА К КРЕСТОВОМУ ПОХОДУ

1244–1248 годы

Год или два спустя после описанных мной событий случилось, что по Божьей воле король Людовик XI, который был тогда в Париже, очень серьезно заболел и был настолько близок к смерти, что одна из двух дам, которые ухаживали за ним, собралась было накрыть простыней его лицо, решив, что он уже скончался. Но вторая, которая стояла по другую сторону ложа, не позволила ей это сделать и сказала, что не сомневается — его душа еще не покинула тело.

Но пока король лежал, слушая спор этих двух дам, Господь наш позаботился о нем и тут же вернул его в такое состояние, что если недавно он не мог вымолвить ни слова, то теперь снова обрел дар речи. Как только Людовик смог заговорить, то попросил дать ему крест, что и было незамедлительно сделано. Едва только королева-мать услышала, что к нему вернулась речь, она преисполнилась несказанной радости. Но, поняв, что он попросил крест, — что она услышала из его собственных уст, — королева-мать опечалилась так, словно увидела его лежащим на смертном одре.

После того как король принял крест, его примеру последовали три его брата: Робер, граф д'Артуа, Альфонс, граф де Пуатье, и Шарль, граф д'Анжу, который позже стал королем Сицилийского королевства. К ним мы должны добавить Гуго, герцога Бургундского, Гийома, графа Фландрского, брата недавно почившего Гюи, графа Фландрского, и его племянника Готье. Последний мужественно вел себя за морем, и проживи он подольше, то еще проявил бы свои достоинства.

В число тех, кто возложил на себя крест, я должен включить графа де ла Марша и его сына Гуго ле Брюна, а также двух моих кузенов — графа де Сарребрука и его брата Жубера д'Апремона. Учитывая наши родственные отношения, я, Жан, хозяин Жуанвиля, позже отправился за море в их обществе на судне, которое мы совместно наняли. К тому времени мы представляли собой отряд из двадцати рыцарей, девять из которых были людьми графа де Сарребрука, а девять — моими.

К Пасхе года от Рождества Господа нашего 1248-го я собрал своих людей и тех, кто владел полученными от меня феодами. В канун Пасхи, когда все, созванные мной, явились, моя первая жена, которая была сестрой графа де Гран-пре, родила мне сына Жана, сеньора Ансервиля. Мы пировали и танцевали всю неделю. Мой брат, сеньор Вокулёра, и другие богатые и достойные люди с понедельника Пасхальной недели (Светлой седмицы) три последующих дня закатывали пиры один за другим.

В пятницу я сказал им: «Друзья мои, я скоро отправляюсь за море и не знаю, вернусь ли. Пусть каждый, у кого есть какие-то претензии ко мне, выйдет вперед. Если я поступил с ним несправедливо, я исправлю эту ошибку; излагайте и требования, которые у вас есть ко мне или к моим людям». Каждый раз я разбирался так, как у моих подданных считалось справедливым; чтобы не влиять на их решения, я устранился от обсуждений, а затем беспрекословно принимал их советы.

Поскольку я не хотел забирать с собой ни одного соля и даже денье, на которые не имел бы прав, то отправился к городу Мец в Лотарингии и заложил большую часть моих земель. Заверяю вас, в тот день, когда я оставлял нашу страну, отправляясь в Святую землю, я, поскольку моя матушка была еще жива, владел доходом не больше тысячи ливров от всех моих владений. Тем не менее я двинулся в путь, взяв с собой девять рыцарей и еще двух баннеретов рыцарей, имеющих право на собственное знамя. Я обращаю на это ваше внимание, чтобы вы могли понять — если бы Бог, который никогда не оставлял меня, не приходил ко мне на помощь, вряд ли я смог бы продержаться шесть долгих лет в Святой земле.

Когда я готовился к отъезду, Жан, сеньор Апремона и граф Сарребрук, прислал сообщение, что он полностью готов к походу за море и берет с собой девять рыцарей. Он предложил, если на то будет мое желание, совместно нанять судно. Я согласился; посему мои и его люди отправились в Марсель и наняли для нас корабль.