Макияж для гадюки

Александра положила Венечке в чашку полторы ложки сахара. Она всегда совершенно точно знала, чего он хочет и что ему нравится, знала это гораздо лучше самого Венечки. Он несколько раз пробовал взбунтоваться, положить себе в чай одну ложку или две – но убедился, что это действительно невкусно, одной ложки мало, а двух слишком много, и успокоился, убедился, что Александра действительно знает его лучше, чем он сам.

– Скажи Вике, – наставляла Вениамина бывшая жена, – что я отметила для нее самое важное. Особенно на сто четвертой странице, где про выбор цвета для кухонной утвари. И не забудь про перцы!

– Про какие перцы? – удивленно переспросил Вениамин.

– Вениамин, ты меня совершенно не слушаешь! – воскликнула Александра Сергеевна. – Я ведь сказала тебе, что в доме непременно нужно повесить несколько стручков красного перца! Перец послужит источником энергии, даст вам новый заряд бодрости… достаточно двух-трех стручков, больше не нужно! Подвесьте их где-нибудь наверху, например, прикрепите к карнизу… и еще, никогда не оставляйте открытой крышку унитаза!

– Это еще почему?

– Это же так понятно! Вся положительная энергия уйдет в открытый унитаз…

– Да, это действительно понятно, – признал Вениамин и стал пить свой чай – жидковатый, бледный, совершенно остывший, с полутора ложками сахару.

Следующим номером в злополучном списке шла фамилия Туманян.

Поселок Веселое был разделен грязным, почти пересохшим ручьем на две совершенно разные части. В одной части, ближе к ручью, старые покосившиеся домики теснились вокруг беленого двухэтажного здания, в котором размещались почта и магазин. По единственной пыльной улочке бродили без определенной цели озабоченные куры и выпившие личности неопределенного возраста и пола. Казалось, что время остановило здесь свое течение на уровне приблизительно семьдесят пятого года двадцатого века.

Зато вторая часть поселка, раскинувшаяся за ручьем, состояла из современных коттеджей, которые соперничали бы между собой роскошью отделки и размерами, если бы не прятались по отечественной привычке за высоченными глухими заборами, которые скорее можно было назвать крепостными стенами. В этой-то части поселка и проживал (или проживала) третий человек из злополучного и загадочного списка – А.А. Туманян.

Как в большинстве коттеджных поселков, в этой второй части Веселого не было видно ни души. Табличек на воротах тоже не было, поэтому Павел Петрович медленно ехал по улице, оглядываясь по сторонам в поисках какого-нибудь источника информации.

Наконец возле очередных железных ворот, достаточно высоких, чтобы за ними можно было спрятать телебашню, Павел увидел невысокого сутулого старичка с эмалированным бидончиком в руке.

– Дедушка, не подскажете, где живут Туманяны?

Из-под густых кустистых бровей на Соколова взглянули острые, внимательные глаза, и старичок низким, скрипучим голосом проговорил:

– Джордж Буш тебе дедушка! А мне таких внуков не надо!

Павел Петрович окинул старика взглядом и заметил, что курточка на нем украшена маленьким крокодилом, эмблемой фирмы «Лакоста», из-под манжета выглядывает золотой хронометр, а руки украшены многочисленными татуировками. Павел в таких татуировках не очень разбирался, но где-то слышал, что их делают ворам в законе. Слегка растерявшись, он решил своего испуга не показывать и повторил:

– И все-таки, где дом Туманянов?

Старик пожевал губами и усмехнулся, разглядывая не слишком новый «опель»:

– Поезжай вперед до поворота, потом налево, их дом будет четвертый от угла. Да смотри поторопись, а то опоздаешь, все уже давно приехали!

Павел Петрович хотел спросить, куда или к началу чего он опоздает, но старик уже отвернулся, давая понять, что аудиенция закончена, и скрылся за прорезанной в воротах калиткой.

Доехав до угла и свернув на боковую улицу, Соколов увидел, что возле четвертого от поворота дома скопилось много дорогих и роскошных машин. Ворота были распахнуты, и за ними виднелось множество людей.

Остановив машину в сторонке, Павел Петрович и притихшая Надежда вышли из нее и направились к открытым воротам.

Возле ворот к ним подошел мужчина в черном костюме, с печальным и озабоченным лицом и вполголоса проговорил:

– Венки можете пока отнести к крыльцу.

– Венки? – переспросила Надежда. – Дело в том, что у нас…

– Букеты тоже. – Мужчина был лаконичен. – И проходите в дом, сейчас начнется церемония.

Павел Петрович хотел что-то возразить, но Надежда схватила его за локоть и слегка сжала, призывая к молчанию. Она кивнула и двинулась к крыльцу роскошного трехэтажного особняка. В том же направлении медленно двигались все окружающие их люди. Этих людей отличали от Надежды и Павла две вещи: во-первых, они были одеты исключительно в черное, и, во-вторых, все они без исключения были богаты.

Богатство чувствовалось в покрое черных костюмов и платьев, в неброских, но явно очень дорогих украшениях женщин и в массивных золотых часах мужчин, а самое главное – в их холеных, уверенных лицах и тех взглядах, которыми эти люди обменивались.

– Так это… – прошептал Павел Петрович, склонившись к уху Надежды.

– Да, – она чуть заметно кивнула, – это похороны.

– Что мы здесь будем делать? Это же неприлично! Мы никого не знаем! Нас отсюда просто выставят!

– Никто нас не выставит! – ответила Надежда вполголоса. – На похоронах всегда масса незнакомых людей! А мы должны кое-что выяснить…

– Что?

– Одну вещь я, кажется, уже выяснила.

Надежда задержалась возле крыльца, где на специальном помосте возвышалась целая гора роскошных венков.

Роскошные венки из живых цветов были перевиты черными шелковыми лентами с золотым тиснением. Надежда одну за другой читала надписи: «Любимой жене от скорбящего мужа», «Дорогой мамочке», «Любимой сестре от безутешного брата», «Дорогой Ариадне Аветисовне от коллег»…

– По крайней мере мы выяснили, кто такая А.А. Туманян. Точнее, кем она была. Правда, поговорить с ней нам не удастся…

– Простите, – раздался вдруг рядом с Надеждой молодой женский голос, – вы, наверное, мамина одноклассница?

Надежда Николаевна обернулась. Рядом с ней стояла темноволосая девушка с огромными черными глазами. Лицо ее было сильно напудрено – должно быть, девушка пыталась скрыть следы слез.

– Простите, я сама посылала вам приглашение, но забыла, как вас зовут.

– Надежда Николаевна.

– Да, конечно… – Девушка смотрела сквозь собеседницу, ломая пальцы. – Вы не представляете… вы просто не представляете…

– Да, огромное горе! Я глубоко сочувствую вам. – Надежда произнесла обязательные в таком случае слова.

– Она была совершенно здорова! Кто бы мог подумать!

– А что с ней все-таки случилось?

– Никто не понимает! – Девушка порывисто схватила Надежду за руки. – Но я думаю, что мама просто замучила себя! Извела бесчисленными диетами, косметическими процедурами… конечно, всякая женщина старается хорошо выглядеть, тем более что отец… он всегда нравился женщинам. – При этих словах девушка бросила взгляд на появившегося на крыльце высокого лысого мужчину с такими же, как у нее, выразительными черными глазами. – Но все-таки нельзя же так изводить себя… она давно могла бросить работу, но ни за что не соглашалась на это…

– Друзья! – громко произнес черноглазый мужчина. – Кажется, теперь уже все собрались, так что можно ехать на кладбище.

Девушка как слепая двинулась к отцу.

– Надя, – проговорил Павел Петрович, – пойдем отсюда. Нехорошо получается, у людей горе, а мы тут вынюхиваем…

– Да-да. – Надежда отступила в сторону, пропуская двух мужчин с огромным венком. При этом она оказалась рядом с мусорным баком. Небольшой, аккуратный пластмассовый контейнер был переполнен. Видимо, в суматохе похорон обычные хозяйственные дела в доме выполнялись кое-как. Из-под приподнятой крышки виднелось содержимое бака. Надежда вдруг сделала стойку, как почуявшая дичь охотничья собака.

Сверху, на груде апельсиновых корок, лежала картонная коробочка.

Красивая золотистая коробочка с характерным черным трилистником и надписью «Ликофарм».

Воровато оглянувшись, Надежда достала из сумочки бумажную салфетку и этой салфеткой вынула из мусора золотистую коробочку. Павел Петрович не заметил ее маневра, он с тоской смотрел по сторонам.

– Ну, мы едем наконец? – прошептал он злым шепотом. – Ненавижу чужие похороны!

– В каком смысле чужие? – опешила Надежда. – Ты разве присутствовал когда-нибудь на своих собственных похоронах и можешь сказать, что они лучше?

– Типун тебе на язык! – разозлился Павел Петрович. – Я хотел сказать, что когда, не дай Бог, помирает кто-то из родственников или близких друзей, то, конечно, надо отдать долг покойному и прийти, а вот что некоторые люди находят приятного в похоронах незнакомого человека – я не понимаю!

– Интересное дело! – тут же завелась Надежда. – Думаешь, мне это нравится? Но надо же выяснить, от чего эта женщина умерла!

– Ты думаешь, это имеет отношение к нашей истории? – с сомнением спросил Павел Петрович, и Надежда тотчас сообразила, что он устал, хочет есть, пить и принять горизонтальное положение перед телевизором.

Еще она поняла, что ему все надоело, что он в глубине души примирился с мыслью о потере Парижа и хочет только, чтобы его оставили в покое. Надежда же была уверена, что в покое его не оставят, но попробуйте доказать что-нибудь мужчине, когда он устал и голоден! Это чревато неприятными последствиями. Конечно, профессор Соколов – человек интеллигентный и драться не станет, но обругать может. Она, Надежда, ему не спустит, и дело кончится тем, что они окончательно рассорятся.

– Ладно, Паша, едем сейчас домой, – решительно сказала Надежда.

Обрадованный Павел Петрович побежал к машине, тем более что все остальные уже уехали, Надежда же заметила в стороне опрятную женщину скромного вида, в которой сразу же опознала прислугу. Женщина помахала вслед машинам рукой и утерла набежавшую слезу, после чего на лице ее проступила озабоченность, и она направилась к дому, но была по дороге перехвачена Надеждой. На вопрос, от чего же все-таки умерла ее хозяйка, женщина, снова прослезившись, ответила, что от удушья. Вдруг задышала быстро-быстро, лицо посинело, а когда «скорая» приехала, все уже было кончено, врачи только руками развели. И никакой астмы у нее не было, и на сердце никогда не жаловалась. Вообще вела здоровый образ жизни, очень за собой следила…

Павел Петрович уже сигналил, и Надежда полетела к машине.

По дороге она решила никаких разговоров про историю с папкой не заводить, чтобы не нарваться на грубость. Она велела Павлу остановиться у супермаркета, накупила продуктов преимущественно быстрого приготовления и дома, пока утомленный профессор принимал душ, быстренько нажарила готовых котлет, отварила картошки и настрогала салат из огурцов и помидоров. Конечно, не слишком прилично угощать голодного человека полуфабрикатами, но в данном случае имело значение не качество пищи, а ее количество, а также быстрота приготовления.

Сегодня на улице было не так жарко, так что у самой Надежды аппетит был отменный. За едой Павел Петрович несколько оживился, но после обеда осоловел и начал клевать носом. Надежда заварила крепкого чаю с лимоном, подвинула ему целую коробку сдобного печенья и поняла, что разговора снова не получится. Незачем человеку портить настроение. С другой стороны, это же ему надо, мысленно возмутилась Надежда, но тут же поняла, что сейчас Павлу Петровичу ничего не надо, и заторопилась домой, где ожидал ее еще один голодный индивидуум мужского пола – кот Бейсик.

Павел Петрович, позевывая, сообщил, что завтра он с Надеждой встретиться никак не может, поскольку должен принимать экзамены у третьего курса. У Надежды язык не повернулся сказать ему, что появляться в институте для него тоже опасно – парни в черном могут узнать место его работы. Но нужно надеяться на лучшее.

Возле подъезда дежурила соседка Мария Петровна. Увидев Надежду, она направилась к ней с таким решительным видом, что та поняла – расспросов не избежать. Мария Петровна начала издалека. Поговорили о погоде, о том, что ее скотчтерьер Тяпа стал ужасно ленивым – все спит да спит днем – наверное, от жары, потом соседка как бы невзначай поинтересовалась, что это за мужчина живет у Надежды в квартире.

– Да это приятель мужа! – сказала Надежда, чтобы, не дай Бог, соседка не заподозрила, что она поселила у себя в квартире своего знакомого мужчину тайно от Сан Саныча.

– Иногородний, что ли? – продолжала расспросы соседка.

– Да нет, здешний, просто ему временно жить негде, – уклончиво отвечала Надежда.

Но не так-то просто было избавиться от Марии Петровны, когда она этого не хотела:

– Соседи, что ли, залили, или пожар был?

– Да нет, – медлила Надежда, с тоской думая, что соседка ни за что не отстанет. – Понимаете, он с женой разводится… хотел квартиру снимать, а Саша мне и говорит: «Пусти его к себе пожить, чего же он будет такие деньги платить, когда квартира пустует…»

– А он не пьет? – осторожно спросила соседка.

– Да что вы! – возмутилась Надежда. – Приличный человек, профессор, между прочим, в Электромеханическом институте! А что с милицией такая петрушка получилась, так это он по рассеянности забыл сигнализацию выключить. Но с кем не бывает? А так он человек очень порядочный, в рот не берет, да ведь у него же машина!

– Точно, – протянула соседка, – машина есть… А только если он такой хороший, так отчего же его жена выгнала? Добром-то люди не бросаются!

– Да с чего вы взяли, что выгнала? – подскочила окончательно завравшаяся Надежда. – Просто характерами они не сошлись, теперь квартиру меняют, он и ушел, чтобы не отсвечивать…

– Значит, площадь у него своя будет потом? – Мария Петровна о чем-то напряженно размышляла.

– Ясное дело, будет! – подтвердила Надежда. – Не бомж же он какой-нибудь!

Тут на скотчтерьера Тяпу наскочил ошалевший американский бульдог, и Мария Петровна бросилась на защиту любимой собаки. Надежда, воспользовавшись случаем, убежала.

Четверг, 22 июня

Виктория Юрьевна со вздохом, переходящим в кряхтенье, слезла со стула и, задрав голову, посмотрела на два стручка ярко-красного перца, подвешенных на карнизе. Откровенно говоря, она совершенно не понимала, за каким чертом нужно вешать в доме перец, но раз Александра сказала, что так надо… Александра лучше разбирается в таких вещах. Будем надеяться только, что Вениамин ничего не перепутал.

Виктория Юрьевна внезапно чихнула – не то от запаха перца, не то на карнизе скопилась пыль. Нужно бы снова залезть на стул и протереть карниз, но она ужасно устала за время уборки, да еще эти чертовы перцы… Она хотела было крикнуть мужа и поручить ему такое простое дело, но представила, как Вениамин удивится и скажет, что Александра никогда не загружала его такими пустяками. Если же Виктория Юрьевна будет настаивать, то муж согласится с тяжелым вздохом, полезет на стул с видом мученика, и в результате дело кончится либо сломанным стулом, либо обрушившимся карнизом. И большая удача, если муж не повредит себе никакого органа. Так было под Новый год, когда Виктория велела ему вытащить из стенного шкафа синтетическую елку. Пока он искал коробку с игрушками, с верхней полки свалилась старая пишущая машинка и мало того что вдребезги расколотила коробку немецких елочных шаров, так еще и муж сломал мизинец на ноге. Целый месяц он сидел потом на больничном, капризничая и беспрестанно жалуясь на судьбу, и Виктории Юрьевне приходилось еще отпрашиваться с работы, чтобы сопровождать его в поликлинику.

Виктория Юрьевна решила махнуть рукой на пыльный карниз и тут вспомнила, с каким трудом она слезла со стула. Александра права, как ни противно это признавать, у нее лишний вес. С этим нужно как-то бороться, и вообще больше заниматься собой, своим здоровьем и фигурой. Но у нее совершенно нет времени, потому что нужно готовить и убирать, да еще и работа…

С тех пор как у нее в доме поселился Вениамин, забот значительно прибавилось, а вот радости… Откровенно говоря, радовалась Виктория Юрьевна всего неделю, не больше.

Они с Александрой Сергеевной были знакомы с детства. Мамы их были подругами, почти одновременно вышли замуж, с разницей в несколько месяцев родили детей, можно сказать, что дети были знакомы еще до рождения.

Родители их дружили домами, все распланировали заранее и хотели поженить своих детей, чтобы дружба и дальше крепла. Но, как уже говорилось, вместо мальчика Саши у родителей Александры Сергеевны родилась девочка.

Родители Виктории Юрьевны не стали рвать отношения с друзьями из-за того, что те подложили им такую свинью, но, однако, так сложилось, что вскоре они переехали на другой конец города и стали видеться реже.

С самого детства в отношениях маленькой Вики к маленькой Саше наблюдалась удивительная закономерность. Что бы ни увидела Вика у Саши – плюшевого игрушечного медведя, куклу с закрывающимися глазами либо новое платьице, – Вика тотчас требовала себе точно такое же. Не эту игрушку или одежду, а все новое, но точно такого же цвета и фасона. Саше купили ярко-красный двухколесный велосипед – Викин папа вынужден был обегать полгорода в поисках красного велосипеда, хотя прямо под боком спортивный магазин был просто завален точно такими же велосипедами зеленого и синего цвета.

В седьмом классе Саше купили розовое кримпленовое платье, и каков же был ужас Викиной мамы, когда дочка показала ей в витрине магазина точно такое же и потребовала немедленно его купить. Викина мама неплохо шила и обладала хорошим вкусом, так что, глядя на форменное чучело, в которое превратилась полноватая Вика, надев розовое кримпленовое платье, ей оставалось только рвать на себе волосы. Вика была упряма как мул, всегда умела настоять на своем и прислушивалась только к мнению Саши.

Когда девочки повзрослели, ничего не изменилось. Саша едет в отпуск в горы – Вика в последний момент сдает путевку в шикарный пансионат в Сочи, покупает «абалаковский рюкзак» и тоже устремляется в горы. Саша достала для ванной голубой кафель – Вика буквально заболевает от зависти, берет на работе три дня за свой счет и как ненормальная рыщет по всему городу в поисках точно такого же голубого кафеля. Надо отдать должное ее упорству, Виктория всегда добивалась своего, тратя на это массу времени и энергии. После получения заветной вещи Виктория счастливо вздыхала, иногда даже тихонько плакала от радости и наслаждалась жизнью примерно недели две, после чего начинала звонить подруге с тайным опасением, не появилось ли у той еще что-нибудь новенькое. И все начиналось сначала. Родители давно уже махнули на нее рукой, разменяли квартиру и предоставили дочку самой себе.

Виктория Юрьевна поздно вышла замуж, потому что искала себе точно такого же спутника жизни, какой появился у Александры Сергеевны. Сначала она была полна энергии и надежд, по прошествии же некоторого времени надежд несколько поубавилось. Но Виктория долго не опускала рук, пока до нее не дошло, что точно такого же Венечку она найти никогда не сможет, потому что в ближайшем окружении еще одного такого же просто не существует. Нет, возможно, где-нибудь далеко в Новосибирске или в Комсомольске-на-Амуре и живет себе тихонько такой же Венечка – абсолютно беспомощный, не приспособленный к жизни, не желающий работать и умеющий только болтать на отвлеченные темы, но вся беда в том, что Виктория Юрьевна может никогда не побывать в Новосибирске или Южно-Сахалинске. А ведь страна очень большая, городов много…

Но время шло, годы неумолимо бежали вперед и перешагнули уже роковой сорокалетний рубеж. Тогда Виктория Юрьевна решилась на самые крайние меры. Раз она не может найти такого же мужа, как у Александры, нужно отобрать у нее этого. Не следует думать, что Виктория Юрьевна идеализировала Венечку и не отдавала себе отчета в собственных действиях. Просто чувства в данном случае преобладали над разумом.

Несмотря на некоторую полноту, Виктория Юрьевна была женщиной весьма привлекательной, так что ей не составило никакого труда увлечь Венечку и убедить его, что с ней он будет гораздо счастливее, чем с Александрой Сергеевной. Александра же отпустила мужа к близкой подруге на удивление легко, так что та даже слегка забеспокоилась, нет ли тут какого подвоха. Но Венечка убедил свою молодую жену в том, что Александра Сергеевна – исключительно интеллигентная женщина и желает им только добра, оттого и не стала устраивать скандал. Словом, все решилось к обоюдной радости, и эту радость Виктория Юрьевна испытывала неделю: даже меньше, чем в тот раз, когда с огромным трудом раздобыла точно такую же антикварную настольную лампу, какая совершенно случайно досталась Александре Сергеевне от умершей тетки.

Летняя сессия подходила к концу, но в коридоре Электромеханического института было по-прежнему людно. Студенты обсуждали характер преподавателей, зубрили последние билеты, обменивались конспектами и шпаргалками. К двери деканата подошли двое мрачных мужчин в строгих черных костюмах, несколько необычных в этот жаркий день и в этом месте, где преобладала простая и легкомысленная молодежная мода. Один из людей в черном, тот, что поменьше ростом, заметно прихрамывал и то и дело потирал ушибленный затылок.

Толкнув дверь деканата, «люди в черном» вошли внутрь. Здесь, за огромным столом, заваленным бумагами, сидела маленькая невзрачная девушка, почти девочка, в легкомысленном розовом сарафане. Девушку звали Тося. Девушка чуть не плакала. Она совсем недавно пришла работать в деканат. До сих пор ей приходилось только выполнять мелкие поручения Татьяны Зосимовны, много лет блестяще справлявшейся с обязанностями секретаря деканата. Татьяна Зосимовна знала в лицо не только каждого преподавателя, но и каждого студента своего факультета, помнила, сколько экзаменов завалил нахальный Гоша Мурзин с третьего курса и какая половица постоянно выпадает в триста четвертой аудитории. Она блестяще составляла расписание, учитывая характер и возраст преподавателей, численность студенческих групп и особенности аудиторий. Под крылом великой Татьяны Зосимовны Тося чувствовала себя легко и уверенно. Но сегодня утром Татьяна Зосимовна позвонила Тосе и сказала, что на нее оставили внука Митьку, потому что он покрылся какими-то подозрительными красными пятнами и его не принимают в садик, так что придется Тосе справляться в деканате самой до тех пор, пока с Митькиными пятнами дело не разъяснится. И вот теперь Тося поняла, как это трудно. У нее все валилось из рук, она все путала. Двое преподавателей оказались в одной аудитории, отличник Тресков возмущался, что его не допустили до экзамена, а известный хвостист Мурзин каким-то непонятным способом попал в список на повышенную стипендию.

Увидев на пороге двоих мужчин в черном, Тося подняла на них затравленный взгляд и спросила, что им нужно.

– Нам нужно найти профессора Соколова, – отчеканил старший из двоих – тот, который не хромал.

Тося облегченно вздохнула: вопрос был простой. Она вытащила из-под груды бумаг помятое и исчерканное красным карандашом расписание и на всякий случай осведомилась: