Бембиленд. Вавилон.

Пойдем дальше и сменим объектив, я хотел сказать, объект, совпадающий с тем, на что он смотрит и одновременно поддерживает, чтобы у смотрящего, когда он увидит меня, не подломились колени. Еще один, см. фото 3, улыбаясь во весь рот, фотографируется с вырванным из моей груди сердцем. Я должен на это смотреть, но ничего больше не вижу. Вот она, настоящая пытка! Прошу вас, позовите еще раз врача, но не того, что уже был, он такой грубый, ради бога, позовите не откладывая, другой делает все лучше. Все знают, что он здесь, этот доктор, оно здесь, это событие, то, что он делает, касается лично каждого, вот только не видно ничего, ничего больше не видно. Ты знаменит на весь мир и ничего от этого не имеешь! Вон тот, что стоит там, как раз держит перед камерой мое сердце, мое сердце, мое сердце! Все вокруг рыдают, все воют, даже не замечая, что держат в руках всего лишь фото, на котором, само собой, мое сердце находится под землей. Где ему и положено быть. Вероятно, оно покоится под грудой химического оружия. Вы, должно быть, хорошо слышите, как я кричу! В таком случае вы, надо думать, испытываете фантастическое удовольствие от того, что все это случилось не с вами, ибо ваши приключения сегодня и всегда случаются, по причине дождя, в благодатном, точнее, благостном покое. Все всегда становится явным, все надо тащить за ушко на солнышко, чтобы как следует просушить, но оно, это все, тут же вновь промокает, над ним надо вновь раскрывать зонтик. Да, все моря слез следует безотлагательно осушить, это приказ, правда, они нужны нам, чтобы ввести в берега этот прекрасный большой поток, сейчас у него нет постели-русла, чтобы улечься на ночь, он пока что беспорядочно вытекает из моей плоти и все блуждает и блуждает вокруг, так как не может найти свое русло, поэтому нам нужна река слез, чтобы излучина, или меандр, да-да, так это называется, я сам узнавал, нашел, наконец, свое лежбище, река слез должна, если понадобится, провести его туда, но до такого вряд ли дойдет, река всегда течет под уклон, зато нам понадобится влажная земля, мы выжмем ее, как губку, тогда в ней найдется местечко, куда она могла бы опорожниться, земле ведь тоже нужно испражняться, чтобы другим было что есть из унитаза с обильным сливом, а вот кровь не находит русла, не находят русла слезы, и мы очищаем русло, а потом аккуратненько укладываем в него слезы, одну слезинку за другой. Они не должны напирать друг на друга, как прежде. И это, уверяю вас, будет продолжаться до тех пор, пока слезы не сольются в одно целое. Итак, я не собираюсь приводить вас в волнение, в движение, я и сам стараюсь не волноваться и не двигаться, чтобы не втянуть в изображение и вас, я-то держусь спокойно, я, но не изображение, оно дрожит в ваших руках, но я веду себя хорошо, я спокоен, пока вы без помех разглядываете на снимке мое тело, которое еще совсем недавно пребывало в своей шкуре.

Я вообще этого не делал. Не делал я и фотографий. Себя самого я тоже не делал, но вопреки всему сделан я очень даже неплохо! Ничего не скажешь. Мне бы следовало быть чуть прочнее, да что уж тут. Я тоже поработал вполне квалифицированно, так что сейчас вы вряд ли сможете отделить нас друг от друга, меня и эти мои снимки! Вы можете содрать с меня кожу, но не фотки! Нет, даже кожицу, которой я лишился при стрижке деревьев, при обрезании, но и без него, сотворил не я, поэтому не думайте, что можете вот так запросто ее у меня отобрать. Как ни всматривайтесь в снимок, все равно ничего у меня не отнимете. Ничего не позаимствуете. Ну что же, иногда люди нравятся самим себе на фото. Мне это непонятно, и все же повторю еще раз: выдающаяся стратегия иммунной системы, о которой здесь пойдет речь, и заключается в терпении по отношению к самому себе. Это сеть, которая должна улавливать и подавлять только чужеродные тела, а собственное щадить. И эту сеть, полную изображений, мы теперь вытягиваем и втягиваем в себя, изображения в ней – наша добыча. Вот так и создается терпимость по отношению к себе. Смотрите, что происходит! Возможно, абсолютно ничего, потому что эта дурацкая иммунная система, однажды образовавшаяся, ничего больше в себя не впускает, не впускает даже нас самих. Притом что мы – нечто большее, чем мы сами! Она права, эта иммунная система! Итак, теперь вы можете, ни о чем не беспокоясь, спрашивать своих советчиков по части медицины, с вами ничего не случится, оба советчика, тот, что на бумаге, и тот, что во плоти, ответят молчанием на упреки, которых вы им даже не делали.

Сдирание кожи, плодотворное увлажнение земли – не моя работа, но увлажняться она будет несмотря ни на что, вплоть до самой кожи, стоп, это моя кожа! до тех пор, пока она, земля, не втянет все в свои артерии, и вот по этим пологим берегам, должно же хоть что-то быть пологим и мягким, земле по крайней мере свойственна жалость, я, значит, по этим берегам, словно река, впадаю в море. Снимки со мной делали другие. Я говорил вам об этом уже сотни раз, все всегда делали другие, и все, все я уже сказал, написал, сделал, нет, не сделал: это сделали другие, которым я никогда не посылал писем по е-мейлу, не писал открыток с фронта, которым никогда не звонил, и которых никогда не любил, ах, да, парочку писем по электронной почте я все же отправил, должен был, потому и написал их, эти письма, что не видел людей, которым писал, и теперь вижу, что я не только не любил их, я их никогда не видел, я даже не знал об их существовании! No Sir. Это сделали со мной чужие люди, и чужие люди теперь разглядывают мое фото, оно переходит из рук в руки, от глаза к глазу, с разрезом или без, я имею в виду глаз, не снимок; окажись на моем месте вы, разве ваши близкие сделали бы с вами нечто подобное? На телевидении фото провозгласили личностью, простое фото, хотя относящейся к нему личности с содранной кожей уже нет на свете. Ее просто убрали, не затевая судебного процесса. Как будто со мной и не может быть иного процесса, кроме как вынуть мое нутро из тела, я хочу сказать, собрать выброшенные гильзы. Тут есть своя логика. Хотели солдат на выброс, вот и получили их, в конце концов, они за это платят. За что платят, то и получают, ни больше, ни меньше. Используют тебя, а потом выбрасывают. Они тебя выбрасывают, и тебя больше не существует. Я выхожу из себя, отделяюсь от себя, чтобы послужить парочке парней, которые хотят аккуратненько так делать на мне барыши и которым наплевать, уютно я чувствую себя в своей шкуре или нет; следом за мной идут тысячи желающих получать тысячу в день, я уже называл эту цену, но необученные наверняка готовы делать то же самое и за меньшее вознаграждение, они рвутся вслед за мной туда же, но нет, туда я больше не попаду, меня уже отделили от меня, хотя я решительно запретил это делать. Вы все можете подтвердить, я не раз твердил об этом. Но кому есть до меня дело? Только мне самому.

Я настаиваю: добровольно я не уйду. Прошу вас, помогите! Помогите сейчас, тогда вы поможете вдвойне! Помогите мне, доктор! Помогите избежать вашей врачебной ошибки! Огонь уже немного помог, но мы нуждаемся в еще большей помощи, значительно большей. Да, и от вас. Доктор! Человек – гость на этой земле, гласит народная мудрость, и этот гость, от удивления или от жадности, всегда стоит с широко разинутым ртом. Так, как они сделали это на фотографиях с чужими задницами: капюшон на голову, а потом сунуть туда что-нибудь симулирующее, чтобы они не знали, где верх, где низ, что снаружи, а что внутри. Народная мудрость теперь уже разевает рот по-настоящему и никак не может его закрыть. Нет, народ никогда не закрывает рот. Скорее у вас поплывет земля под ногами! Может быть, люди именно потому симулируют страстные объятия при осветительных вспышках, чтобы узнать, что снаружи, а что внутри? На войне границы между снаружи и внутри сразу исчезают, люди становятся неизлечимо свирепыми, так как обязаны своей жизнью случаю и удаче, хотя каждый всем и всегда хотел бы быть обязанным своей работе. В сущности, парадокс вот в чем: войны затеваются для того, чтобы сдвигать границы по собственному желанию, но они и без того сдвигаются сами собой! Что я представляю собой здесь, зачем я здесь? Границы вроде бы во мне не нуждались, они бы и сами по себе сдвинулись вовне, чтобы внутренне подвижные люди могли до тех пор метать свои глазные яблоки на наши фото, пока их поле зрения не начнет вонять от сплошных отбросов, да-да. А там и первые гиены появятся. Теперь и вы принадлежите к посвященным, нет, не к моим потрохам, просвечиваемым вспышками, вы меня неверно поняли, итак, в среде посвященных можно ожидать уважения, но от уважения тут же улетучится хорошее настроение, так уж лучше не впустим его к себе, хотя каждый, действительно каждый хочет его иметь, тоскует по нему, тоскует по кому-то, неважно кому, главное, чтобы он был гол, но гол только для себя, это же ясно. Нет, не ясно, так как сейчас он голый и для нас. Голее голого быть нельзя. Можно бы содрать и кожу, но кто захочет учинить над собой такое? Да еще перед фотокамерой! И все-таки! Этого жаждет каждый! Потому что на него смотрим мы. Глядя на него, мы отнимаем у него самоуважение. Его вид останется с ним, вид мы ему оставим, этим мы его немного стесним, но вид надо оставить ему в принципе. Как утомительно в тысячный раз повторять самоочевидные вещи! Человеку нужно оставить то, чего нельзя у него отнять. Я слишком много говорю. Мне без этого нельзя. Но сейчас я устал, устал, устал. Это можно было предвидеть, так как человек, в том числе и я, не может быстро двигаться, он может лишь плохо себя вести. Война не поддается расчету, ее можно сравнить с растением, чей рост не может сдержать никто и ничто. Залить, засушить, вырвать с корнем, другая возможность сейчас, впопыхах, не приходит мне в голову, и вот я уже все быстрее скольжу к этой быстрине потока или тока, что образовался во мне, я ведь теперь река, нет, пока не река, сперва мне надо выскользнуть из себя, прикрепиться к какому-нибудь мосту, уцепиться за мостовые перила, причем совсем без моего нового внешнего вида, они мне его, разумеется, забыли придать, типичная история.

И все-таки я знаю: там, где я теперь, низ это низ, неважно, сколько человеческой красоты уже успело там побывать, неважно где. Она чаще всего сверху. Красота всегда, как блестки жира, плавает сверху. Они, люди, всегда хотят куда-нибудь протиснуться, и это притом, что в их распоряжении очень много места, правда, всегда где-нибудь еще, но только не наверху, оттуда, сверху, они легко могли бы снимать пенки, но и другие тоже могли бы. То, что они снимают, не красота, а всегда лишь питательная накипь, которую они собой представляют. Неважно, ее нужно снять. То, что сверху, должно опуститься. Люди в наше время напирают все сильнее, и если где появляется место, они тут же лезут туда. Где есть место, туда им надо сперва поехать на экскурсию, там, по крайней мере, коридор прилета, нет, не коридор вылета, вы не туда попали, это только для военных, вы найдете достаточно места где-нибудь еще, да-да, обязательно найдете, оно, место, всегда где-нибудь там, вы найдете его, чтобы встать рядом, все равно с чем, где бы они ни стояли, они главное действующее лицо, но к таким ужасам они прибегают только в том случае, если хотят сфотографировать кого-то или сфотографироваться сами, тогда они улыбаются, тогда они кивают головой, тогда они прихорашиваются, им нужно отойти на определенное расстояние от человека, которого они собираются фотографировать. Это совершенно новые фото, они пока неизвестны даже мне! Что ж, посмотрим. Едва успели взглянуть, как нас уже превзошли другие! Помимо прочего, уже есть подходящие по цвету видео, есть и кожаный брючный костюм, но только не вашего размера, теоретически можно было бы предложить любой другой телесный цвет, но у нас таких нет; ясное дело, темнокожие спрашивают что посветлее, тут и возразить нечего, скоро их будут показывать даже в прямом эфире, подождите, ждать осталось совсем недолго, публику будут привозить на автобусах, чтобы она могла высказать свое мнение о быстрой смене кожи перед каждым выходом, ах нет, смена кожи уже и есть выход! Боюсь, я пришел сюда слишком рано, боюсь, меня, цепляющегося за перила, постепенно оттеснят на задний план, ведь вы захотите увидеть еще более непринужденные, еще более естественные изображения, которые в ближайшие недели, когда меня тут уже не будет, наверняка не останутся без внимания. Вы в самом деле хотите, чтобы я привел что-нибудь для примера? Сейчас у меня ничего нет, но один я все же могу найти, всего один, маленький, пять голых заключенных, уже с капюшонами на голове, стоят в темноте, прижавшись к стене, как раздавленные мухи, свет падает от фотокамеры или от кого хотите, от всего, что мерцает, от того, кто подает его в камеру, да, это всегда тот, кто, по крайней мере, способен светиться, чтобы фотокамера, глазок фотокамеры мог видеть то, что потом увидим мы все, да, каждый из узников должен мастурбировать, ну, встал он, наконец, нет, все еще нет, он симулирует, к счастью, это сразу видно, ну, мы ему поможем подняться, я и Линнди и парочка других дадим ему такого пинка, что его пенис взлетит аж до ушей, мы вряд ли станем дожидаться, пока он встанет, у нас ведь сидячее место, пригодное и для габаритных клиентов, и места для ног достаточно, может так случиться, что кто-то пойдет по нашим стопам, а для этого нужно свободное место. Я утверждаю, что это нам было приказано, и теперь добровольно беру все на себя, наваливайте на меня еще и вашу одежду, весь гардероб, я возьму на себя все, только бы не висеть на этом мосту, что угодно – только не это. Мы, правда, слишком уж часто оказываемся в месте, где нам не хотелось быть, в ненужном месте в неподходящее время, но результат все же получился неплохой, разве нет? Слегка расплывчатый, но все же нам помогает то, что не нужно устанавливать диафрагму и измерять расстояние до того, другого, и двое других мужчин в капюшонах, это ведь мужчина, разве нет? Да, они тоже голые, свет от фотокамеры подсказывает мне, что это мужчины, прошу, подайтесь немного назад, они, значит, crouched at their feet[20], то есть у ног тех, что мастурбируют стоя. Теперь, наконец, можно с уверенностью сказать, что это не симулянты, такое нельзя симулировать, даже если ты профи. Плоть или встает, или остается лежать. Вас, видимо, тоже просвещали огнем, как и меня, так что вы не можете отличить одно просвещение от другого. Или все же можете?

Просвещение огнем, по мнению детских психологов, нежелательно и не подразумевается, хотя охотно предлагается. Разведка боем – пожалуй, как вам угодно, – башня поворачивается, люки закрывают, вот так, свистят пули, а нас всего тридцать танков, ну да, тридцать наберется, к несчастью, уже убиты все те, кто был здесь, да, мы их хорошо видели! – мастурбировать им уже было некогда или им просто было не до того, такие дела делаются только когда все вокруг спокойно, это же ясно. Мы, значит, катим по их окопам, которые открываются перед нами и преподносят нам себя, словно они сами по себе подносы. Мы, стало быть, катим по ним в наших танках, не правда ли, в каждом окопе их примерно двадцать голов, и мы просто катим по ним, не обращая внимания на белые флаги, нет такого закона, что мы должны это делать. Флаг следует почитать, его следует приветствовать, но на него можно не обращать внимания, если на то нет желания. Решение принимает солдат. Стоит однажды начать, и ты понимаешь, что обладаешь ультимативной властью над жизнью и смертью. Уже эти фото имеют власть над светом и мраком, значит, и вы можете сотворить себе образ, мы ведь вам показали, как это делается. Все объяснили и приложили инструкцию. Говорю вам, ничто так не подстегивает, как убийство, потому и хочется все время делать только это. Это и ничего другого. Если убийство не произведение морального искусства, тогда я просто опускаю руки! Это прототип морального искусства, да, когда-то мне пришлось быть первым, и я никому не позволю его у меня, это первенство, отнять. Убийство – дело абсолютно моральное! Мне приказали набросить веревку на шею пленного, хотя это было ни к чему. Мы, значит, делаем свое дело и тогда, когда это излишне. Произведение морального искусства завершено еще до того, как было начато. Как мы обосновываем нашу мораль? Мы просто думаем, что будет весело. Да, так мы говорим. Против этого нечего возразить. Картина и впрямь получается веселенькая. Но теперь, когда я ее вижу, она меня шокирует, хотя я сам отдавал приказ. Шокирует, потому что все кончилось, а не потому, что миновало. Я смеюсь против воли. Но я прошу понимания, даже если вы не хотите меня понять: эти люди представляют собой отвратительное зрелище, после того как мы измазали дерьмом их четыре буквы, нет, буквы в таком виде нам ни к чему, мы приверженцы и придатки изображений. Слова для этих изображений нам не нужны, да их у нас и нет, мы их не находим, а если находим, то они нам не нравятся. И никогда не понравятся! Даже и пробовать не стоит. Мы так и так за изображение. Мы за изображение еще до того, как оно попалось нам на глаза, до того, как мы составили о нем представление. Мы никогда не были виновны, стало быть, мы, как и положено, как и следует, делаем выбор в пользу изображения, а не четырех букв. Они ведут себя, как хозяева, но хозяйничаем здесь мы! Мы здесь господа! Мы им покажем, кто в доме хозяин! Осмеливаются что-то из себя изображать! У меня бы на такое не хватило духу. Как начальник я бы эти их изображения ни за что не взял, а начальник тут все же я, только я.

Меня, правда, сразу же полностью вытащили из меня. Тогда я еще думал, что могу справиться с кем угодно. Еще до того, как появился в газете. До того, как вообще попробовал позировать. Им надо было всего лишь вынуть свой член, я бы сейчас с удовольствием это сделал, будь он у меня, вы и представить себе не можете, что сотворил с ним огонь, с ним в первую очередь, а я лучше не стану себе представлять. Да и не должен. Выньте-ка теперь свой, только не завидовать, моего ведь больше нет, потому и сравнивать нечего. Наконец-то больше не нужно сравнивать один конец с другим, вот это облегчение. Вон там один наблюдатель уже облегчается, чуть дальше еще один, и вон тот тоже. У того, на фотографии, конец, конечно же, еще имеется, иначе бы его не стали фотографировать. Another photograph shows a prisoner handcuffed to the outside of a cell door. He repeatedly slams his head into the green metal, leaving streaks of blood before he ultimately collapses at the feet of a cameraman[21]. Вот до чего мы дошли. Я кончаюсь. Все, точка, явилась старуха с косой. Свидетельство о смерти подделают или выдадут позже. Теперь, имея эти сотовые с картинкой, эти смартфоны, вы, наконец, и сами можете фотографировать! Теперь вы сможете выдать себе свидетельство о собственной смерти и тем самым доказать, что вы мертвы! Да и время подошло. И нечего брюзжать по этому поводу. Вы сами виноваты, что у вас такой вид! Наконец-то эти штуки вы в состоянии оплатить, эти смартфоны, которые, как и все остальное, можно направить на себя, против себя, вам вообще больше никого не надо, кроме вас самих, чтобы наверняка оказаться мертвыми. У каждого аппарат, каждый с аппаратом и каждый сам аппарат. А мы, в роли моделей, обычно менее сдержанны, чем вот эти, которых мы, в конце концов, задержали и оставили для себя. Для нас они не имеют цены, зато для всех остальных имеют. Уже давно никто не боится ясности, люди говорят все что хотят и кому хотят, с абсолютной ясностью, даже если их вовсе не желают слышать и видеть. Раньше верили, что маленькие фигурки на фотографиях могут смотреть на человека, и как будто даже боялись их. Где теперь эти времена? Только ничего не бойтесь! Тем более этой фотографии, неважно, на чьей вы стороне, не бойтесь, она ведь не кусается! Я-то знаю, что верность природе может оказывать куда более непривычное воздействие, чем привычная природа и вошедшая в привычку неверность человека. Я знаю, что любовь к природе может быть сильнее любви к людям. Но и в этом случае мы имеем дело с людьми, которые не смогли долго хранить верность своей природе или натуре. Вероятно потому, что они знают ее, эту природу или натуру, уже давно. И поэтому стали бесчеловечными, вот до чего доводит грубое обращение человека со своей собственной натурой, он не хочет ей подчиняться и сопротивляется до тех пор, пока она не подчинит его себе. Никогда не смотри в объектив фотоаппарата! Всегда смотри мимо! Смотри так, будто за ним есть еще что-то. А там нет ничего. Зато у нас масса времени. Используйте его, чтобы врасти в пространство за фотоаппаратом! Не можете? Слишком слабо освещены? Не понимаю, вас же освещают автоматически. Радуйтесь, что вспышка теперь длится не так долго, как раньше. Если вам приходится слишком долго ждать, прежде чем станет виден результат, тогда всмотритесь-ка лучше в себя, чем смотреть из себя, но этого-то вам делать и не хочется. Вас так и тянет выйти из себя, когда вы всматриваетесь в себя? На вашем месте я бы этого не делал. Ваш внутренний мир нечесан, немыт под душем, плохо одет и вообще отвратителен. Слава богу, хоть запаха на фото пока не ощущается. Природа человека и природа вообще тупо пялятся друг на друга. Стоит какому-нибудь листочку чуть шевельнуться, как он тут же становится назойливым и навязчиво требует, чтобы его сняли на кинопленку. Природа надоедлива, и борьба с ней требует времени и терпения.

С таким фотоаппаратом, вообще с аппаратом, с любым беспомощным аппаратом, который мы не должны потерять, дело обстоит так: сначала мы разряжаем валяющийся на земле аппарат, потом регистрируем его, даже если он сломан, да-да, тщательно регистрируем, и многие из этих поврежденных аппаратов содержат в себе, как бы это выразиться, обугленные остатки, ошметки человеческих тел. Признайтесь, вдруг вы и меня хотите превратить в уголь? Нет, вы этого не можете сделать, уж я-то знаю, что бывает, когда обугливают по-настоящему. Знаю также, что бывает, когда обугливают тебя самого, у меня японская малолитражка, купил подержанную, я часто езжу на ней по ночам. Итак, вы поступаете следующим образом: вы направляете аппарат на себя и перед ним снимаете с себя кожу, если, конечно, у вас остается свободной рука. Когда человек еще в себе, в своей шкуре, он самого себя не видит. Поэтому ему нужно иметь фото. Все всегда хотят иметь фото. Потому-то и были изобретены эти сотовые телефончики с картинкой, эти смартфончики. С их помощью можно в любой момент зафиксировать все то, что в следующий миг исчезнет. Человек ищет развлечений! Но чтобы найти их, ему нужно основательно выйти из себя. И использовать свой смартфон, иначе смартфон используют против него самого. Нам понадобится небольшое расстояние, но это как раз и хорошо. Если у кого смартфон переполнится картинками, ему не надо вставлять в аппарат новую пленку, он просто стирает, смывает память и прикладывает палец к губам своих глаз. Мол, ничего и не было. Но то, что отправили в небытие, как раз и было, не так ли, доктор? Тут уж ничем не поможешь. Кроме того, никто так не делает, не говорит тссс! своим глазам. Нельзя же изрезать каждый глаз еще до того, как он поглотит все, что его окружает. Н-да! До этого медицина еще не дошла. Во всяком случае, теперь я знаю, что значит наложить на кого-то руку. Главное, что ты еще что-то видишь. К счастью, мне по крайней мере не пришлось фотографировать самого себя, но все еще впереди, последний раз это делали другие. Танка, Анка, Данка, другие! Всегда найдется человек, желающий что-то запечатлеть. К счастью, я больше ничего не чувствую, я что-то учуял, но у меня это «что-то» отняли, то, что я хотел сохранить в памяти, поверьте. Я бы с удовольствием сам себе стал поперек дороги, наблюдать, но я – лишь объект наблюдения, и это «что-то» едва ли вышло за пределы портянок, которыми обмотали мою кровь, чтобы она не вылетела из меня слишком быстро и не попала в кого-нибудь не того, я бы непременно сохранил в памяти то, что сделали со мной они.

Стоп, вы видите, что на этих фотографиях все же кто-то есть! Моя мечта сбылась. Но теперь я рад, что все это так скучно. Орел тоже не каждый день клевал бы печень, но другой жратвы ему не дают. Я бы хотел, чтобы они сделали это с кем-нибудь другим, я знаю немало болванов, кто заслуживает этого больше, чем я. Вон они встают в очередь, чтобы получить свои посттравматические расстройства, их выдают там как продуктовые пакеты. Вон у того коллеги голени стянуты струбцинами, слава богу, хоть голени сохранились, он говорит, без струбцин он бы то и дело спотыкался о собственные ноги. Лучше уж быть мертвым! Не так ли, господин доктор, не так ли, госпожа Инструкция?! Это ваш этический идеал, тогда у вас было бы меньше работы. Лучше каждый вечер испытывать страх перед сном, чем спать вечным сном! Это моя точка зрения. Теперь я знаю, что значит быть объектом наблюдения, хоть ты и мертв и висишь на перилах моста, разделанный, как скотина на бойне, я хотел сказать, уделанный, персонала тут достаточно, в том числе медицинского, арабы, эти обмотанные тряпками головы, прут отовсюду и заполняют собой все. Если мы их впустим, затопчут даже нас. Это такие массы, о которых вы, честно говоря, не имеете никакого понятия, даже приблизительно не представляя себе их объемы. Если они потеряют тысячу-другую, а то и десять, то даже этого не заметят. Их более чем достаточно. Как, все еще мало? Все говорят об этом ослепленном, но он сам так с собой поступил, потому что трахал свою мать, нет, не делайте этого ни при каких обстоятельствах, об этом даже писать нельзя, не говоря уже о том, чтобы делать, а если все же сделаете, посмотрите на себя, хорошо ли вы получились на фото, хорошо ли все вышло, ну да, этот перевозчик, этот паромщик тоже попал в кадр, он знает эти воды, как свои пять пальцев, посмотрим, что получится, если вас тем временем снимут, нет, не отворачиваться, смотреть сюда! Дело стоит того, смотрите, пока не выкололи себе глаза ледяным шипом, по крайней мере, у вас есть возможность бросить последний взгляд, разок взглянуть все еще можно, последний взгляд, последний раз. А теперь щелкайте! Последний взгляд можно бросить в любой момент, а потом он навсегда застынет. Типичная история. И я тоже навсегда застыну. Опять-таки типичная история. Это такой феномен, когда переживаешь после смерти что-то, что невозможно описать, давайте я вам это сниму, вы сможете разглядывать почаще. До тех пор, пока не поверите. Чтобы испытать такое, вам бы самому позволить доконать себя, отправившись в одиночку за приключениями, это предел того, что можно увидеть и испытать самому, к тому же вы обойдетесь без каких бы то ни было затрат, напротив, вы станете богаче, прежде чем в случае удачи вернетесь к своей даче, чтобы помыться и переодеться, нет, обойдетесь без переодеваний, вам все равно отсюда не выбраться! Зато меня вытащат из собственной шкуры. Правда, вам эти каникулы доставят не так уж много удовольствия, вы подхватите кишечную инфекцию, но в конце концов не все коту масленица. У вас же есть иммунная система! Сколько можно повторять: используйте ее! Используйте по назначению! И что вы имеете в итоге? Две тысячи снимков и довольно неприятную инфекцию. Но тот, кто разглядывает эти снимки, чувствует себя абсолютно беспомощным, он не знает, куда девать руки. Но и на руки найдется управа, найдется тот, кто их отнимет. Вы разглядываете снимок человека, с которого сегодня содрали кожу, извините, это же форменная глупость, и пока вы его разглядываете, я тем временем спрашиваю себя, почему именно беспомощные испытывают такой страх и столь высоко оценивают свой риск оказаться среди жертв? Речь всегда идет о лицах среднего и пожилого возраста, находящихся под медицинским наблюдением, а молодые среди нас, да-да, именно среди нас, те, что должны быть под нашим наблюдением, но всегда из-под него уходят, мы обязаны их беречь, они наше будущее, но им неведомо чувство обреченности, они делают с вами все, да-да, все то, что вы сами хотели бы делать, потому что еще не знают, чем все это кончается. Доктор! Прошу вас!

Вот, к примеру, моя кожа. Она висит лохмотьями и почти полностью содрана. И жировые шишечки слетели с парнишечки. Они расплавились и больше ни на что не годны. Из них ничего не сделаешь. Обратитесь к молодым и отдайте им приказ, они его исполнят! Молодым еще в удовольствие заставлять людей, как собак, бегать на четвереньках, ползать на коленях, да, и лаять им велено, лаять как можно громче, а если не могут, молодые бьют их в морду, селезенку и мошонку. Стариков среди нас, – а они бережно относятся к своим органам, – надо думать, немного осталось, они еще с нами, хотя и не в непосредственной близости, они тоже пытаются отыскать что-то для себя в нашем замечательном вознаграждении, прошу, не отходите пока от наших фотоаппаратов, ведь среди нас есть старики, старики остаются с нами, они ведут себя тише некуда. Если бы я еще мог, я бы поднял вопрос о значении фактора беспомощности этих стариков. Ибо поднять его сами они не могут. Они, как уже сказано, пребывают с нами и нуждаются в том, чтобы мы их защищали, потому и не могут сами подняться. Они раздавлены, размазаны среди нас, но им не стоит падать духом, ведь именно для этого старость и предназначена. Поэтому о старости нужно заботиться в молодости, к счастью, только о собственной. Есть частные пенсионные фонды, да еще один чудак впридачу, тот, что сулит бессмертие после смерти, к сожалению, мы не знаем его в лицо, поэтому вот вам иная, частная версия: кое-кто подначивает бога войны, то есть заходит слишком далеко в своем нежелании выдать Богу тайну своей неуязвимости, потому что ее, этой тайны, у них нет, но Бог им не верит, ну да, но тут гремит гром, в скалу вонзается парочка снарядов, и идеальный солдат, проявлявший чудеса стойкости, обрушивается вместе со своей скалой в реку смерти. Привет, папа, вот и я! Тебе не стоило вновь поднимать из-за этого такой тарарам! Тебе не следовало швыряться своими мозгами, а Тартар уже существовал, эту реку тебе не было нужны создавать заново, она существовала задолго до тебя!

Доктор! Разве вы не слышите сигналы? Они скоро просверлят дырку в вашем паху! They said we will make you wish to die and it will not happen! They stripped me naked. One of them told me he would rape me. He drew a picture of a woman to my back and makes me stand in a shameful position holding my buttocks[22]. И так далее и тому подобное, нет, к сожалению, ничего подобного, и все же: слава богу, что картинки научились быстро перемещаться, иначе они так бы и оставались там, где появились, теперь же они передвигаются по миру быстрее нас, быстрее света, нет, так быстро у них не получится. Поступать так со старым человеком они не решатся, не потому, что он стар, а потому, что на снимке он выглядел бы глупо, вам не кажется? Кто-нибудь вроде меня, в моей собственной, как у Силена, келье, на флейте играю, обо всем забываю, я, пожилой облысевший бюргер! По мне, так уж лучше умереть! А потом в игру вмешается еще и этот Мидас[23], которого мы хотели вывести на сцену только во второй части, но раз уж он появился, пусть остается, и эта задница, пока еще без ушей, спрашивает меня, в чем секрет моего успеха. Она, эта задница, разумеется, думает, что для успеха достаточно уже одного того, что живешь на свете, и в чем-то он прав, но я, тем не менее, втолковываю ему, что успех мимолетен, особенно если не основан на бесконечных тренировках. То есть и не успех вовсе. Самым лучшим было бы никогда не родиться. Второй по значению вариант – как можно скорее умереть. И, наконец, третий – научиться играть на флейте. Аполлон, любой Аполлон сам по себе куда привлекательнее, в таком случае имеет смысл заставить молодого, хорошо сложенного парня мастурбировать в присутствии солдат женского пола, в присутствии дам. Но этот Аполлон не соглашается. Значит, подыщем другого? Да, подыщем другого. Тогда из этой затеи что-нибудь и получится. Аполлон слишком горд для такого дела. А другому мы возьмем и прикажем. Уж его-то стыд не переживет, он сам переживет свой стыд, если понадобится, то и в лагере смерти.

Стало быть, о вас, моя прекрасная дама, о таких, как вы, людях без возраста, но нет, о них мы поговорим позже, нам сейчас не до женщин, прежде всего потому, что на этот раз они, в виде исключения, должны взять на себя активную роль и тем самым перестать быть женщинами. Наконец-то им это удалось – не быть женщинами. Я давно от души желал им успеха в этом деле. Осмелюсь утверждать, что они и раньше уже не были женщинами, но доказать это, разумеется, не могу. В их поле зрения попала материальная выгода, и вот они уже не могут без нее обойтись, ни дня без прибытка, так-то вот, а сейчас поговорим спокойно, совершенно спокойно, о доходах, ведь мы, не имеющие ничего общего с женщинами, мы здесь свои люди, как говорит поэт, все люди должны иметь хороших подруг, стало быть, поговорим, и пусть следы усталости от дневных трудов и многочасовых тренировок наползают на наши щеки, пусть темные тени угрожающе ложатся на темные горные склоны и на темную воду, на «Блэкуотер», да, на тот участок по ту сторону границы, уж не знаю, какой, там, где люди должны учиться у партнеров, собственников, инвесторов. Не торопясь, поговорим об этом еще раз. Когда кто-то принимается строить дом, он и не подозревает, что фирма «Блэкуотер» сразу же возьмется возводить что-то рядом. Она ведь часть новой процветающей индустрии, той индустрии, что сулит стабильность и протягивает тебе руку, когда ты обнаруживаешь свое обгоревшее, изуродованное тело на автостраде, на автостраде в Фаллудже[24] или как там зовется это место. Но нет, протягиванием руки они не ограничиваются, у них в запасе нечто иное, обещающее еще большее удовлетворение, как бы не так, одной благодарности им мало. За двадцать один миллион долларов они, например, охраняют гражданского управляющего – ах, его уже нет, неприятная история, но вот прибыл новый управляющий, будет и следующий, если они его впустят, а если не впустят, все равно прибудет, правда, уже другой, – двадцать один миллион сумма предельная, другие дают меньше, а большинство и вообще ничего не дает. Но куда важнее то, что в страну приходят крупные заказы, жирный кусок нужно как можно скорее разделать и разделить, солнце жарит беспощадно, если оно и дальше будет так жарить, для разнообразия разделают и охраняемого, а охраняемый – это, к несчастью, я! Такая вот незадача! Доктор, умоляю, принесите эту дурацкую инструкцию или позовите врача! Позовите себя самого! Охраняемый или защищаемый – я, но это одно название, потому что я всегда работаю без всякой защиты. Во вражеской стране. А доходом фирма делится весьма неохотно. Эта фирма, она широко пользуется любыми возможностями, одни возможности порождают другие, которыми она также пользуется, каждой в отдельности. «Блэкуотер», темная вода – или мутная? Мы вполне доверяем качеству вашей работы, фирма. Усваивайте дух войны! Да здравствует здоровье воина! Да здравствует, здравствует, здравствует и еще раз здравствует! Эту фирму основал человек, которого никто не знает в лицо. Это был не я, хотя мое лицо тоже неузнаваемо, так оно изуродовано. Я мог бы им быть, хотя и не таким удачливым, но это был не я. Никто не видел его, кроме нескольких, которые видели. Ему тридцать четыре года, он возглавляет фирму, примерный республиканец и мультимиллионер. И значит, он не нуждается в моих советах, он даже не пожал бы мне руку, если бы мы встретились, он бы не отнесся ко мне дружески, скорее ему свойственно недружелюбие. У него охраняемый письменный стол в охраняемом офисе, и он, как я уже сказал, недружелюбен из принципа. Кое с кем он все же дружелюбен. Например, с моими работодателями. Сейчас он работает над тем, чтобы слегка сократить цепь подчинения, на которой Линнди держит этого темнокожего, да-да, он тоже темнокожий, он когда-то любил прекрасное, но то, что делает Линнди, значительно эффективнее. Оно дает доход. Значит, этого пса в облике человека можно взять на короткий поводок и направлять куда надо. Там, где военным требуется 160 человек, нам, частной фирме, хватит и 25. Раньше он был здесь, а теперь снова убрался, этот человек из Северной Каролины. Поэтому у меня для вас есть масса налоговых уловок, мистер принц, да, для вас, вы что, не слышите, шеф, вы, что были здесь и снова куда-то смылись, как и кое-кто из ваших служащих, у меня для вас есть несколько уловок, да, для вас, даже если я вам несимпатичен и вы в этих уловках не нуждаетесь. Один маленький пример, и потом я опять замолчу, потому что именно в этом месте вам захочется услышать от меня еще больше, но вы ничего не услышите, вы и так все знаете, вам это не нужно. У вас есть все. Но тем не менее я расскажу вам, что сделала до вас другая фирма, такая же, как ваша, но другая, вы могли бы поступить точно так же, хотя вы наверняка уже давно показали другой фирме, как это делается: девять лет подряд подлежащие налогообложению доходы снижались и снижались, оседали в оффшорах, оффшоры получали их за здорово живешь. А когда лавочка перешла в руки оффшорной фирмы, появилась официальная возможность переводить доходы от неуплаченных налогов иностранным собственникам, то есть в оффшоры на Карибском побережье или в других жарких местах, залитых испепеляющим солнцем, с невиданно свободными, не переполненными людьми пляжами. Прежние собственники превращаются в пользующихся налоговыми льготами служащих со всеми социальными привилегиями, которые положены наемным работникам. Все, больше я ничего вам не выдам. Да, знаю, я садист, дал вам лизнуть крови – и в сторону. Не стану рассказывать, как можно еще и на налогах сэкономить. Это вам придется узнать самим, другие наверняка об этом тоже узнают, в верном месте и проверенным способом, узнают для вас. Да, война оживила бизнес, но, к сожалению, не оживила и людей, заполнивших эту площадку для авантюрных игр песком, в который они зарывают или сразу запахивают других, ведь война – золотоносный рудник! Но до него еще надо добраться. Стоит лишь царапнуть поверхность, как тут же начинает вытекать вонючее расплавленное золото тления. Вдруг выходит наружу все что угодно, любое, и впрямь любое свинство, любая мясная лавка, в которую вы вложили инвестиции, говорю без обиняков, вы потом сможете еще раз сэкономить на налогах. И израсходовать на это дело целую кучу людей. Поскольку они принадлежат не вам, получится неплохой бизнес, не так ли? Но следует не только убирать отжившее, следует строить, и тут появляется строительный концерн, да-да, сначала сносить, потом строить, и вот, значит, появляется концерн и ставит всех к стенке, которую сам же и возвел. И никто уже не спрашивает, кто ты – военный моряк, подводник или субподрядчик?

Мы добились того, что уважение к нам основательно возросло. Там, у стены, которой знакомы лишь ваши спины, нет, и рожи тоже, я вижу их, смирных, – смирно!, это я вам, – я вижу, как они стоят с поднятыми руками, пока не почернеют. Эти люди замышляют недоброе только потому, что они люди, всего лишь люди, но ведь люди же, разумеется, против нас, против всего, что не их бог, но одного они не делают: все эти люди, что сидят на корточках на полу, воинственно, нет, раболепно выпятив задницы, не чокнутся даже за мою смерть, когда она, наконец, наступит, так как они не пьют! Не пьют – и все тут! А кто не пьет, тот не поет. И, само собой, не побеждает. Не люди, а нелюди! Звери! С ними вообще нельзя иметь дела, значит, тогда им придется иметь дело с нами. Это они уже поняли. Но что они сделают с нами? Вот что любопытно. Тем более что пришел мой черед. Не волнуйтесь, своего череда дождется каждый. Раньше или позже. Они для того и нужны, чтобы бить их, не зная пощады, но если придет черед их бить – тогда держись! Ну да ладно. Для начала мне хотелось бы вернуться в свою шкуру, вы же понимаете. Не хочу выпускать из рук удачу, хочу быть с ней на ты. Хочу спокойной старости, но она вряд ли выпадет на мою долю. Вот чего я хочу больше всего на свете – старости с ее страхами, смешно: кому уже нечего терять, тот более всего обуян страхом. Значит, старость со своими страхами порождает сильные поведенческие реакции на нечто, что еще не наступило, в этом и заключается суть страха: бояться того, что еще не наступило. Прошу вас, входите, чтобы я перестал, наконец, бояться. События, будьте так добры, отстаньте от меня! В нашем любимом испытании беспомощность выпячена явно недостаточно. Но если что не выпячивается, просто потому что не может, так это старость. Но кто об этом говорит, кто? Наша старость никогда не наступит, потому что все мы умрем в своих домиках на колесах, что-нибудь более дешевое мы, ветераны, не можем себе позволить, мы, группа бывших истребителей танков, крепко держимся друг за друга, как газ и нефть. Серу мы отделяем, а потом купаемся в ней. Даже в аду не чувствуешь себя так уютно, как здесь. Здесь мы в любой момент можем умереть, могли бы умереть, поэтому мы строим планы только на сегодня. И никогда на завтра. Тем более на послезавтра. Только на сегодняшний день. Даже на сегодняшний вечер не строим. Мы живые мертвецы. Мы и вчера уже не имели права жить, так как всякий иск о возмещении ущерба за причиненные нам войной увечья, даже имеющий обратную силу, был отклонен. Отклонен и проштемпелеван. Сначала мы сильно пугаемся и наживаем травму, потом вешаем себе эту травму на шею, шея оказывается зажатой, словно шнуром, и мы никогда, никогда уже не сможем заснуть. И за все это мы даже не получаем возмещения ущерба! Быть может, у всех нас уже поводок на шее, и Линнди дергает за него, так как думает, что этот очень весело. Могу понять. И могу только повторить: так она и делает. Уж лучше я погибну человеком без возраста, без страха, нет, это я на себя наговариваю, я человек боязливый, находящийся под медицинским наблюдением, и моя пассивная способность справляться с трудностями соответствует, так как я уже имею опыт самопожертвования, моей высокой социальной дезорганизации. Ветеран стар, болен или мертв. А наемник всегда очень одинок, он бредет по пустыне, один как перст, под ногами обжигающе горячий песок, это знал уже Фредди Квач. Бездомны многие на земле, они бездомны, но не без моих денег. Не без моих денег! А с моими деньгами и подавно.

Приведу пример. Пример инвестирования. После того как был взорван прекрасный корабль под названием «Cole»[25], мы по этому образцу, по образцу «Cole», построили учебное судно, в конце концов, надо же чему-то научиться, прежде всего строить, а не сносить, лучше сначала строить, а потом сносить, и тогда настанет черед восстановления с протеинами и минеральными веществами, да еще нужно бороться с обезвоживанием; я уже говорил, строительство – это наш способ жизни и наша задача, а теперь мы построили еще и открытый авианосец, для совершенствования ВВС Маршалла. Ничего похожего у вас нет, и у вас тоже. Да и у меня. Итак, меня сжигают заживо, помешать этому я не могу, вешают на мосту, и этому я помешать не могу, ради бога, сказали мне, вернитесь в страну, откуда прибыли, но я этого не хотел, thank you that you let me live in your country, только и сказал я, идиот, больше они мне ничего сказать не дали, не успел я открыть рот, как уже сидел в самолете. Всех на обратный рейс. Мы вежливо просим вас вернуться в страну, откуда прибыли. Я бы все равно это сделал. Но тогда я еще не знал, что они не дадут мне жить и в другой стране. Вот в чем загвоздка. Или гвоздь проблемы. Всегда найдется гвоздь, на котором мы будем висеть, на который нас повесят, как забытое кожаное пальто, нет, кожа с меня уже содрана. Стало быть, если вы спросите меня, чего мне больше не дано, я отвечу: это и впрямь выглядит жутковато, мертвый я не похож на самого себя, это значит, что при жизни я наверняка больше походил на самого себя, чем сейчас, теперь эта похожесть исчезла, меня отделили от меня, о чем я уже не раз говорил, я не думал, что от этого будет толк, да и нет никакого толку. Чем чаще об этом говоришь, тем меньше толку. Сравните эти снимки: до и после. У меня остался только мой снимок, чтобы зацепиться за меня самого, я хочу, чтобы меня узнали хотя бы после смерти. Если хочешь быть узнанным, соответственно нужен снимок, чтобы обзавестись имеющим законную силу документом, для документа требуется определенного вида фото, а для фотографирования надо только одно: свет свет свет. Я глубоко втягиваю его в свои легкие. Неважно, откуда он падает, он нужен – и точка. Или конец. Но даже эти новые снимки не проливают свет на тех, кто построил эти пирамиды из человеческих тел, и это сделано не тысячи лет, а всего несколько месяцев тому назад. Даже родная мать не узнала бы меня на этих снимках. Притом что я с самого начала хотел выглядеть иначе, правда, скажи кто-нибудь, что я хотел выглядеть, как на этих снимках или что я очутился здесь ради того, чтобы скопить денег на пластическую операцию, это было бы слишком, кстати сказать, пластическая операция очень даже подошла бы нашей Линнди, с ее рожей долго не побегаешь, нет, так далеко от самого себя я не стал бы убегать ради того, чтобы стать красивее. Но здесь, где я отделился от себя, полуобугленный, висящий на перилах моста, до этого момента получавший тысячу долларов в день, здесь я обрел, наконец, другой вид, соответствующий тому миру, из которого вышел. Не имею понятия, подходит ли это соответствие иному миру, тому, в который иду.

Кстати, где трое других? Одного я вижу, он висит рядом, чуть выше меня, но нас вроде было четверо, разве нет? Для тех двоих, которых я сейчас не вижу, найдется другая форма превосходства, это уже не моя забота. Этот мир – сплошная частная собственность, моя фирма – частная собственность, я тоже частное лицо, и эти мои снимки должны бы, собственно, представлять частное лицо. Так я думал. Все эти леса, озера, деревни, города, которые могли бы неплохо получиться, отставим пока в сторону и основательнее займемся мной. Боюсь, в мире ином это будет не совсем кстати, но в этом сойдет, плевать я на все хотел, раз мои любимые места исчезли из моего поля зрения, их больше нет и никогда не будет. В моих ребрах свистит ветер, я никогда уже не буду с наслаждением разглядывать лес, озеро, деревню или город. Мне остались только эти железные перила. Я их вижу. Ветер поет свою песню, используя мои ребра как лиру, а вот появляется и этот глуповатый блондин Аполлон с обесцвеченными волосами и с вечной лирой в руках, другие играют лучше, он пока не очень хорошо, но меня он победит, это он сумеет, он хочет и будет совершенствоваться, но и тогда найдутся те, кто играет лучше, чем он, он же захочет играть еще лучше, и так далее, ну, его-то мы теперь заполучили, этого всезнайку с Запада, там он все больше уходит в тень, этот солнечный бог, этот блондин. Стоп, вот он приближает свое приветливое и в то же время строгое лицо ко мне, и я замечаю, что он не настоящий блондин! Настоящих блондинов вы найдете среди – нет, среди солдат вряд ли – среди несчастных червяков, по темным корешкам волос, хотя и очень коротко подстриженных, я вижу, что этот человек их однажды покрасил, а потом забыл постоянно делать то же самое. Он обесцветил волосы, сделался белокурым, потому что счел это стоящим делом. Неоновый блондин, ну да, для снимка нам столько света не нужно, а этот неоново-блондинистый, несмотря ни на что, сидит на обвисшей ветке, я осмеливаюсь дать этот прогноз, здесь и сейчас! Он слышит, как кто-то другой пытается играть на его инструменте, а потом перестает, на реберном своде как на лютне, стоя на голове, вверх ногами, головой вниз, снизу вверх, но всегда сверху, как ему и положено, он играет всегда одну и ту же мелодию, издает одни и те же звуки, дилетант несчастный! На флейте из человеческого тела лучше не сыграешь. Тут надо знать куда дуть и где в половом члене оставлять дырку, да и поворачивать его нельзя, он ведь одним концом прочно прирос к телу. И все же повторю еще раз: упражняться упражняться упражняться! Снова и снова повторять заученное! Иначе ничего не выйдет. Наконец-то я могу познакомиться с самим собой, на этом мосту можно идти только налево или направо, если смотреть с моего места, а если с вашего, то вперед или назад. Или прыгнуть вниз. Но на это я бы не решился. Да у меня и времени не было. Трое из нашей четверки были штатскими, и среди них, конечно же, я! И зачем это я лезу вперед? Я сказал «штатские», люди со стороны, Аполлон, такого идиота, как ты, мне еще не доводилось видеть. Ты одно из самых глупых созданий западной гемисферы! Когда думаю, что ты выиграешь это соревнование, я просто с ума схожу. Говоря объективно, это любой подтвердит, ты, Аполлон, бездарен, может, к чему-то у тебя и есть талант, но однозначно не к музыке, хотя ты постоянно твердишь, что она в твоей компетенции. Сожалею, но я должен тебе это сказать. А судья нам больше не понадобится, он все равно был бы необъективен, даже если бы и нашелся такой, мы все равно не стали бы ждать его суда. Мы не ждем больше ничьего суда, мы слишком долго ждали, ждали всего, и знаем, что последний суд еще не значит, что за ним последует Страшный суд, но будет апелляционный суд, в этом я абсолютно уверен, и будет Страшный апелляционный суд всех времен и народов, в том числе и самых древних, его нельзя будет избежать, ни один из нас не доживет до своей естественной старости, но мы все же будем ждать, хотя никогда не умели этого делать. А потом наступит то, что обычно наступает для того, кому надо делать свободный выбор: разбрасывать камни, сжигать заживо, сжигать до смерти, сжигать без остатка, совсем не сжигать, кого-то обезглавливать, топтать, бить, колоть ножом, ну да, все по полной программе. Опустошить бутылку, пока идет программа. Встряхнуть ее так, чтоб брызги полетели. Вы этому уже научились, хотя и не вполне. Вам всегда чего-то недостает.

Вы повесили меня здесь. Совершенно бесстыдно, не спросив моего согласия. Доктор, помогите! Немедленно позовите врача, я вижу, инструкция у вас, наконец, появилась, а теперь позовите врача, иначе виновником моей смерти будете вы! Я бы с удовольствием снова оказался в собственной шкуре, я не устаю это повторять, говорю уже второй или третий раз и буду повторять впредь, хотите пари? Времени у нас хватает. Повторение – моя специальность, потому что мне в голову приходит мало мыслей, вот и приходится по десять раз повторять одно и то же. Я без конца читаю мораль, но этого, как видите, недостаточно! Зато моя иммунная система теперь достаточно натренирована, вы не находите? Что лично до меня, то я не нахожу. Я так часто повторяю те немногие мысли, которые приходят мне в голову, что едва раскрываю рот, как люди с воплями разбегаются в стороны. А мне всего лишь хотелось громко закричать. А если к тому же они меня видят, их ничем не удержать! Один я, натурально, не могу сдвинуться с места. Итак, что же они собираются делать с моей кожей, спрашиваю я себя? Пустят на переработку? Во что, скажите на милость, и для чего? Во всяком случае, переработают во что-то необычное, так как кожа повреждена. Обожжена и повреждена. Они могут развесить ее на верхушках деревьев, на перилах моста, на дорожных знаках, на виадуках, меня, мое тело, павшее на поле боя, нет, это в любом случае не поле боя, там, где я пал, не погибает никто, кроме меня! Это поле боя для одного человека. Я нахожусь в недоступном ни для кого месте, оно доступно только для фотоаппарата, который определяет мою сущность, ибо определять группу крови или делать анализ ДНК уже слишком поздно, моя группа крови и моя наследственность мне уже не понадобятся. Кому я их передам? Да и зачем? Чтобы мою прекрасную флейту вырвали у меня из рук и швырнули в реку, а потом кто-нибудь подобрал и снова отдал Аполлону, и все началось бы сначала, только теперь уже я не смог бы оставить после себя наследника? Я даже не могу оставить за собой свое гарантированное наследие, свою жизнь, единственным наследником которой являюсь, и передать ее кому-нибудь тоже не могу. Большая часть меня совершенно обуглилась. То, что осталось, даже не задница с ушами вроде упомянутого выше Мидаса, этого судьи, третейского судьи в вопросах искусства, эта задница с ушами не расслышала, что Аполлон играет много лучше меня, причем только из-за того, что он фальшивит, Мидас должен был услышать, если не совсем оглох, что Аполлон фальшивит, этот блондин, эта крашеная белокурая бестия Запада, этот обманщик, ловкач, прилепивший к заднице уши, одно слева, другое справа, а потом еще раз слева и справа, потому что судья отдал первенство не богу, а просто, хотя и не чисто человеку, надо же. Вот так – судье, как только он присел на корточки, чтобы лучше слышать, тут же приклеивают к заднице уши. Он мог бы слушать и стоя, тогда ушам не пришлось бы покидать свое место, чтобы лучше слышать. А что получу я, проигравший? Некогда белокурый, а теперь обугленный? Доктор, прошу, немедленно позовите врача! Он наверняка достанет для меня новое тело, я непременно попрошу его об этом, он ведь слишком поспешно отправил старое в прозекторскую. Так. За новое тело! Но кто прежде стащил мои голени? И что будет представлять собой совершенно черный, обугленный торс? Такое и представить себе нельзя. Валяется на мосту, потом его повесят на перилах. Придется поднять и слегка почистить. Кто спер мои красивые бедра, которые я так долго тренировал, по крайней мере, для меня они были достаточно красивы? Ну что это за вид: я вишу на мосту, ноги ополовинены, а где остальное, где голова? Раньше я бы ни за что не поверил, что все зависит от головы! Только когда ее лишишься, замечаешь, что она вполне пригодилась бы – для игры на музыкальном инструменте и вообще. Раньше за нас всегда думали другие, но стоит только захотеть думать самому, как голова тут же слетает с плеч. Тогда вид становится особенно некрасивым, это и впрямь переходит всякие границы, хотя любое последующее дорожно-транспортное происшествие по причине алкогольного опьянения легко могло бы учинить то же самое, стоит только починить свое средство в автомастерской и захотеть прокатиться с ветерком. Это переходит границу, определяющую мою человеческую сущность, тут решается вопрос, человек я, зверь, бог или минеральная вода. Я еще наполовину суверенное существо, но я не суверен, я не голова своему телу, она у меня как раз отсутствует. А мозги – их найдут позже в чьем-нибудь огороде.

О Господи: всемогущий, нет, не бог, а другой, свалился вчера с велосипеда, я выдаю вам эту тайну, но прежде чем вы поймете смысл моего поступка и сделаете мое предательское сообщение своим достоянием, он снова будет здоров, все его ссадины заживут. Всемогущий содрал кое-где кожу, что неудивительно. Вокруг толпятся врачи, что-то советуют. Даже самый отъявленный, самый закоренелый недоброжелатель не смог бы представить это происшествие с нашим сувереном как покушение на убийство, тем более как попытку самоубийства. Нет, жертвой он тоже не был, это не входит в его обязанности, его обязанность – быть богом, он своего рода Аполлон, неплохо для его возраста. Ни в одной цивилизации глава государства не подвергается обычному судебному преследованию, его могут всего лишь отрешить от власти, но отрешение от власти означает для него лишение рассудка, который у него, к счастью, пока еще есть, один бог знает, зачем он ему нужен, он носит под костюмом какой-то прибор, причем на спине, из него-то и выходит рассудок; всемогущий топчется вокруг, он не знает, где искать пропажу, он, всемогущий, глуп, как и все всемогущие, его рассудок лежит совсем рядом, только руку протяни, а он его не находит, вот же он, за спиной, но протянуть руку за спину ему не приходит в голову – вероятно, из-за шока, вызванного падением с велосипеда. Ой-ой, что-то случилось с телом суверена? Несчастный случай. И где он сейчас, этот несчастный случай? Не знаю, но сейчас узнаю. Суверен ведь всегда неразлучен с фотокамерой, а его мозги в маленьком рюкзачке пристегнуты ремнями за спиной. На этот раз с ним были его фотокамера, его хранители и защитники, его личный врач и, к счастью, его мозги. Но эти свидетели молчат. Sorry, сейчас я вас разоблачу, они не молчат, отнюдь! Я слышу крики, они идут не от властителя Аполлона, они доносятся из святого месяца Рамбазамба или из святого месяца Реммидемми, оттуда, где с особой жестокостью мучают пленных в их камерах, Петр, я взываю к тебе, я взываю к самому себе, или же призови хотя бы самого себя к порядку! Что этот месяц для них дело святое – всего лишь, в лучшем случае, дополнительный повод! В это трудно поверить, но даже генерал должен присутствовать при битье до забытья и отправке в небытие! Собственной персоной! Какая честь! Притом что очень многие из нас умирают в одиночестве, без генерала. Высшее присутствие при полном отсутствии человечности, с ума сойти! And they took pictures of everything. Велосипед со свалившимся, нет, не мы его свалили, это происшествие со свалившимся президентом не увидишь ни на одной фотографии. Хотя фотоаппарат там был. Это несправедливо, я хотел бы хоть раз запечатлеть образ бога, к тому же в момент его победы.

У нас не оказалось под рукой женских трусиков, мы, мужчины, разумеется, не носим их с собой, чтобы наложить на исцарапанное, но, несмотря на боль, улыбающееся лицо свалившегося бога. Жаль, об этом мы могли, даже должны были подумать заранее! Это вызвало бы сострадание, страх и ужас, помогло бы нам избавиться от этих побуждений и никогда больше не баловать других состраданием, страхом и ужасом. Утешает меня в какой-то мере то, что мы удовлетворены. Властитель упал с велосипеда: чем не пожертвуешь во имя нашей демократии, только уж, конечно, не самой демократией! Это не я сказал, нет, нет. Может, это сказал наш Беньямин[26], ему ведь тоже время от времени хочется что-то изречь? Нет, скорее всего не он. Забавная фигура этот наш Беньямин, еще более жуткая, чем моя нынешняя, а меня ведь уже нет там, где висит мое тело, да-да, смешон этот озорник, который уже все знал, но, к сожалению, не успел поделиться с нами своим знанием, представляете, как он, с потрепанным портфелем в руке, где труд его жизни, словно вцепился в эту большую пачку бумаги, будто его труд, этот вечный счетчик кандидатов на бессмертие, идет хоть чему-нибудь в счет, представляете, как он топает через Пиренеи, нет, он такого нам не говорил, этот жалкий городской житель в бросающейся в глаза одежде, в непригодной для горных троп обуви. Дешевые тапочки были бы куда практичнее. Итак, значит, я, ни разу в жизни не слышавший ни слова о нашем Беньямине, тоже хочу взять слово, ну да, я знаю, что говорю уже давно, но к этому человеку, который, вероятно, и не наш вовсе, очень трудно подобраться поближе, сквозь мостовые перила сделать это значительно легче; я, значит, нахожусь вне правового поля, потому что не служу в регулярных войсках, я приватизирован, как и вся война в целом. Войну не превзойти никому. Она – дело общественное и в то же время частное, приватизированное. Она освещает путь вперед, но никогда – назад, к дому. Она светит человеку в задницу, мы вставили ему туда жезл с горящей лампочкой – не такие ли светящиеся палки раздают детям, когда отмечается национальный праздник, чтобы их внутренний огонь разгорался для своей страны, а не пропадал где-нибудь втуне? Свет быстро теряет свой блеск, дети тоже не хотят вечно сидеть дома, поэтому из него уходят. Они уходят, как исходит свет, который тоже хочет вырваться наружу. Он, свет, устал, но уже не хочет вернуться назад, внутрь. Возможно, потому, что, оставаясь снаружи, может видеть и знать, где сейчас находятся дети. Но свет изошел, сын ушел и где-нибудь тоже истек кровью, закатилась его звезда и не будет нам светить никогда. Да-да. Сейчас этот свет, к сожалению, не виден, он засунут в чью-то задницу, ой-ой-ой. И что только лезет вам в голову. Заткнуть рот и делать как мы! Ротозеев поражает только флейта. Но есть более толстые предметы, которые можно ввести в чужую задницу, если ты вводила/заводила, как то: огурцы, бананы, палки от метелок, бутылки, мужские члены, прошу, продолжите этот ряд, иначе в нем образуется разрыв, а нам этого не хочется, мы держимся за руки и поминаем павших, и пусть наша цепь растягивается до тех пор, пока мы не разорвемся сами. Это бесконечное перечисление нельзя прерывать. Не переживайте. Все это – дело сугубо частное, публичны лишь снимки. Люди, как тюрьмы, все больше замыкаются в себе, но их снимки становятся, прямо пропорционально процессу, все более публичными. Все более публикуемыми. Мимо них уже никак не пройти. Они повсюду. Они наводняют мировую сеть, хотя было бы лучше, если бы сеть сама их ловила. Да, тюрьмы тоже приватизируются, тут вы правы, но почему бы и нет, война ведь давно уже дело приватное. Эти делишки мы обделываем строго меж собой. И этот член мы тоже уделаем, отделим от тела, раз уж дошла очередь и до него, и положим рядом с другими такими же членами. Мир принадлежит прилежному, по крайней мере, тот клочок, на котором он, этот прилежный, стоит, да, но поскольку я вишу, весь обугленный, на мосту, и подо мной нет ни миллиметра твердой почвы, за меня никто не отвечает, я нахожусь по ту сторону права, подвешенный во внеправовом пространстве, в котором я, должен признать, до сих пор с удовольствием обращался. Нет, не бойтесь, это внеправовое пространство не диктатура, оно – зона потустороннего мира, именно там я теперь и пребываю. Это место, в котором каждый может напасть на каждого, и от такой напасти нет защиты. Но там не все так плохо, как вы могли подумать, там всего лишь, как бы это сказать, неприятно и непривычно. Но оттуда как раз исходит фосфоресцирующий свет, силится проникнуть в мою задницу, надо же, в задницу белокурого человека, не думают же эти рваные головки, что могут доставить радость моей заднице. Итак, значит, я действительно уже не Аполлон, а скорее его жертва, ну, с этим я бы еще справился, но исправить горбатого мне не по силам, вот Аполлон, аполитичный из принципа, живущий только своим талантом, может себе это позволить: я даже не его жертва, я его я, которое отделили от себя самого, к несчастью, насильно. Я не я западного бога, я мое собственное я, поэтому мне и пришлось себя потерять. И меня не должно уже быть. Иного выхода нет. Уши у этой задницы Мидаса оттопыриваются очень даже красиво, так, по крайней мере, мне кажется, может, в нее заткнули слишком много светящихся палок? Только космическая операция помогла снова приладить уши к заднице, его уши. Аполлон в бешенстве. Аполлон крайне недоволен. Аполлон вне себя от гнева, он не приемлет любой звук, что издает его ивовая флейта, не приемлет принципиально, с тех пор как случилась эта история, вы не поверите, до чего он тщеславен. Уже игравшая на флейте Афина возненавидела свое отражение в озере, где должны были состояться олимпийские состязания по плаванию под парусами, возненавидела раздувающиеся и опадающие щеки, что вдувают воздух в дудку. Куда лучше было бы вдуть его в задницу Марса, тогда он, возможно, услышал бы голоса, идущие изнутри, из глубины, присвоил бы себе их мелодии и получил бы в награду патефон или что-нибудь в этом роде. Иным вдувают в задницу сахар, и он выходит потом наружу в виде горькой пилюли, бог знает где.

Победитель получает не все, победитель все отнимает у побежденного, у меня он захотел отнять мою кожу – и отнял. And they took pictures of everything. Сильно сказано, но так оно и есть! Вы бы не выдержали в вашем столь изогнутом пространстве, в котором вы пытаетесь нагнуть свой обрубленный торс влево, и даже этого не можете сделать, но вы появились на свет с чувством защищенности, эти слова я тоже повторял по меньшей мере раз сто, ибо они звучат так соблазнительно. Ужасно позволять языку вот так вводить себя в соблазн, но есть вещи похуже. Всего несколько букв – и смотрите, какой эффект! Она совсем близко, эта защищенность, как и моя кожа, но к ней не подойдешь и в нее не попадешь. Вы не найдете такое право, которое захотело бы войти в это чрезвычайное положение, точнее, в положение, чрезвычайно удобное для съемки, в каком я сейчас нахожусь. Увидев меня, право первым в ужасе убежит. Разумеется, государство должно, обязано, имеет право себя защищать, но в этой сосущей пустоте, когда воздух со свистом проходит сквозь мою грудную клетку, задевает мои обнаженные, выставленные напоказ жилы и играет на них, как на скрипке, словно они одновременно и ремень и бритва, которая пытается сама себя заострить, так как все вокруг предельно обострено, в этой пустоте, стало быть, ничто уже не имеет силы, ни право, которое можно было бы восстановить, ни болезнь, которую можно было бы привить, ни падаль, которая, наложив в штаны, могла бы с головы до ног обдать приторно-льстивой вонью сильных мира сего, ни защита, которая могла бы хоть кого-то защитить, ни норма, которую можно было бы ввести, ни нарушение нормы, на которое можно было бы закрыть глаза, ни бедственное положение, с которым можно было бы покончить, когда истощится живая сила и останется по одному человеку с той и другой стороны. И кто захочет с ним, с бедственным положением, покончить? Ах, так, его, это положение, как положили – так оно и лежит? Ну и ладно, зачем его поднимать. Начисления к заработной плате и без того поднялись до небес. Каждый предмет, не исключая и меня, тщательно обработанного мертвеца, состоит из множества отдельных частей, которые можно докупить, то больше, то меньше. Из заработной платы все вычитают и вычитают, накладные расходы, расходы на содержание рабочего места, прочие расходы, пожалуйста, сделайте так, чтобы и я чего-нибудь стоил! Ух ты, вот это да! Спасибо! А если сосчитать всё вместе, те части тела, которых я лишился, да добавить еще и голову, которая в нормальном состоянии должна быть у меня на плечах, получится громадная сумма, Но в том, что человек вдруг так подешевел, когда все вокруг только и делает, что дорожает, нет ничего удивительного, человек не продает себя по дешевке, разве только в том случае, если произведен за границей, где мы сейчас и находимся, очень даже практично, не нужно ехать туда за свой счет, успокойтесь! За границей пятьсот погибших – ничто! Просто ерунда! Природные катастрофы, наводнения, даже когда затонет паром – утонут всего-то человек двести, почему вас так волнует эта заграница, там все раз в десять дешевле, там один наш идет за дюжину их, тут за дюжину их не дадут и одного нашего. Лично меня произвели на свет еще на родине, со всеми чрезмерными затратами, которых потребовало это производство. Мое производство на свет тогда еще не перенесли в страну с дешевой рабочей силой, как позже меня самого, тогда еще не додумались, что людей дешевле производить, а потом разрушать за границей. Но в таком случае и налог отрезал бы, урвал бы себе кусок от высоких доходов, охотнее всего они обрезают человека, вплоть до самых костей, но здесь-то как раз у них все отняла эта свора, этот все сметающий сброд, обычно же этот кусок достается налогу, вот так мы основали огромную оффшорную фирму, тем временем все превратилось в оффшоры, но это несущественно, так как и они, само собой, принадлежат нам, так вот, эта оффшорная фирма теперь предлагает мое тело, и смотри-ка, поставки моего тела вдруг оказываются дешевле издержек на его производство, нет, я готов добровольно сознаться в чем угодно, только прошу как можно скорее снять меня с этого моста, меня мутит, и будь сейчас со мной моя голова, меня бы вырвало прямо в реку. Но вернемся к моему производству, мы можем спокойно рассмотреть его во всех деталях, ведь я теперь мертв, сожжен и обезглавлен, я и сам не знаю, что еще со мной сделали, у нас много времени, кому же еще знать об этом, как не мне, и у кого может быть больше времени, чем у меня; так вот, оффшор поставляет меня по более низкой цене, чем все остальные, находящиеся внутри страны, и мы, таким образом, передаем оффшору исключительное право на поставки, скажем, на ближайшие десять лет. Нефти будет хватать еще долго, но не намного, много не осталось ни нефти, ни времени. Одни говорят, хватит еще на сорок лет, другие – на восемьдесят. Это те, что вечно замечают бревно в чужом глазу и находят буровые вышки то в какой-нибудь совершенно безобидной стране, то в ни о чем не подозревающем океане. Стало быть, когда они что-то найдут, от меня уже и следа не останется. And they took pictures of everything. Я чувствую себя польщенным, так как они сочли меня достойным этих снимков, возможно, они так разделали меня специально для того, чтобы сфотографировать? Даже спустя несколько недель, когда от меня уже ничего не останется, все еще будут приходить поставляемые для меня части, это я вам гарантирую. Короче, поскольку это никого не интересует: мое тело из года в год будет становиться все дороже, хотя я давно уже исчезну с лица земли, стало быть, меня выдают за по дешевке произведенного на свет в этой стране третьего мира, а потом отбирают обратно, только этот отбор становится все жестче, оффшорная фирма выписывает все новые и новые счета, но я-то тут уже ни при чем, понимаете? Понимаете, доктор? Эта страна будет еще долго платить за меня, будет, хотя меня уже не будет, будет платить своей кровью, будет платить чужой кровью, будет платить кровью сердца, нефтью, чтобы, к примеру, как следует помазать, я хочу сказать, подмазать умирающего бога, в конце концов, земля все еще смотрится как новенькая, потому что она отменно смазала себя, защищаясь от Аполлона, да-да, она, страна, будет платить и при этом упорно делать вид, будто произвела меня на свет, а не сжила со света! Она будет лгать и твердить, что меня произвела. У кого только они этому научились? Ожидать, что доход фирмы упадет до крайних пределов и все все все, включая налоги, которых мы так боимся, будут смотреть на это сквозь пальцы, тогда как мне приходится смотреть сквозь собственные ребра, ожидать этого, естественно, не имеет смысла. Природа хотела сделать одно, а сделала другое. Она действовала решительно, и оффшор становился еще богаче, и на десятый год после заключения договора о поставках фирма, собравшая меня из отдельных деталей, оказалась, наконец, на грани краха, так как ничего за меня не получала. Уже сейчас она выручает за меня совсем немного. И с каждым днем будет выручать все меньше. Я всего лишь один из тысячи. Но не переживайте, спасение уже близко, оффшор возьмет на себя обязанность предлагать мое давно истлевшее тело, просто скупит всю лавочку – и дело с концом.

Пока, значит, я жду, когда меня уберут и раскупят, двадцать два певца уже записывают отрывки моей отмеченной призом мелодии, сыгранной на ребрах, каждый вырезает из нее то, что ему больше всего понравилось, и, кроме того, каждый покупатель на родине может скомпоновать отрывки по-новому, так, как ему захочется, и пока вы все это время прослушиваете купленную по случаю праздника пластинку, проверяя, не испортилась ли она и не наигрывает ли что-нибудь не то, я нахожусь в пространстве, лишенном права, абсолютно бесправном, и как же мне в таком случае оказаться правым? Нет, так я никогда не буду прав. И не получу полагающееся мне по праву. Я, служивший в моторизованном частном подразделении, которое было создано, а затем планомерно уничтожено. Перемолото и перетерто, не сравнить со ссадинами того господина на велосипеде, ну да, нашего властителя, о котором я рассказывал. О котором высказывался весьма несдержанно. Скоро мы получим другого, я хочу сказать, властитель не изменится, но благодаря демократии к власти скоро придет другой. And they took pictures of everything. Да, снимают и его, Аполлона. Аполлона, этого крашеного блондинистого актера, на которого я, к сожалению, совсем не похож, того самого, которого один слабоумный, душевнобольной тип волок до самой Трои, пока он снова не приволокся в кино и в наши сердца, это тянется и будет тянуться еще долго, пока благодаря персональному тренеру он не наберет, наконец, окончательную форму и не потянется вместе с многочисленными кораблями к Трое и будет тянуться до тех пор, пока не втянется в роль всей своей жизни, в роль питбуля, питбуля Ахилла, который потерял терпение и тоже тронулся, тронулся в путь, прихватив с собой других, так что море до самых краев переполнили корабли, оно, море, блевало кораблями, так много их в нем накопилось, сплошные трюки, и на все это ему, Ахиллу, не понадобилось даже веревки, не то что мне, я-то без веревки не обошелся, итак, значит, актер, нет, не Аполлон, Ахилл, скорее всего это был Ахилл, он, скотина. Один сплошной трюк! Он, Ахилл, заполонил собой весь фильм, а я сбит с панталыку! Оно и неудивительно, целых три часа длился фильм с этим актером, на которого я вообще не похож! То, что произошло со мной, длится дольше, во всяком случае, так мне кажется. Тут ведь, ничего, кроме меня, не видно. В фильме же можно увидеть много всякого-разного. У него такой приятный вид. Какая несправедливость: все знают его по имени, все знают, с какой глубокой серьезностью он готовился к роли, наконец, все знают его в двойной роли Ахилл/Аполлон и сколько премий он получил, они, правда, совсем не идут к его рожице с вздернутым носом. Это же просто подлость – то, что он ценится во много раз выше, чем я. В конце концов, я не трюк, а реальность, к тому же, если угодно, личность, хотя и не очень привлекательная, но я привлекателен для других, для моей фирмы, я настоящий наемный солдат, не чета этой знаменитости, этому наемнику света, который вставляют в задницу другим, ни на что другое он не годится, ни для чего другого его просто не существует. Но он киногерой, и уже одно это очень сильно разнит наши социальные позиции. Для меня у них нашлось лишь два-три снимка, и то когда мне пришел конец и я был крепко привязан к мостовым перилам, я не удостоился даже живого, посаженного человеком и умощенного трупами дерева. Не то у Ахилла: каждая секунда, проведенная им на экране, стоит целое состояние. А мне, значит, достался мост. Вот он и сдирает с меня одну часть тела за другой, это не делает человека крепче, можете мне поверить. Что вообще я имею от всего этого? Когда тебя без конца затачивают, сдирая лишнее, со временем ты окончательно тупеешь, и тебя приходится заменять другими людьми. Хотя считается, что каждый человек якобы незаменим. Но неразрушимым его никак не назовешь, это уж точно.

Подведем итог. Ничего не приукрашивая. В соперничестве с Аполлоном я проиграл. Я, правда, не был фаворитом, но все равно грустно. Проиграть законченному идиоту! Позор! Годы бесконечных упражнений – и на тебе! Теперь можно сделать нечто вроде конечного вывода, его всегда делают только после смерти. Во-первых, во-вторых, нет, во-первых во-вторых не годится, не то мы забудем все другие числа, а бесчисленно, бессмысленно: прежде чем все началось, эта рожа, эта Афина, или как там ее зовут, выбрасывает свою губную гармонику, нет, свою флейту, так как всякий раз после игры на флейте ей приходится бежать к пластическому хирургу, а это дело хлопотное, она, значит, выбрасывает свой инструмент и проклинает всех тех, кто надувает щеки силиконом, нет, нашу Линнди она не проклинает, у той они натуральные, у нее, в натуре, все натуральное, тут уж ничем не поможешь, напротив, Афина ругается потому, что, раз уж Линнди красива, то и любая женщина может быть красивой, даже красивее, чем она, богиня. Тогда любая женщина могла бы быть богиней. В крайнем случае, принцессой. Не трогайте мою флейту, пусть лежит, говорю я ей, это моя флейта, говорит она, и у вас она все лежит и лежит, ну как женщине вроде нее заиметь приличную флейту, когда она даже захудалого мужика не может заполучить, не говоря уже о таком, флейта которого еще способна вставать? Чтобы родиться на свет, ей даже не понадобился настоящий мужчина! И мать ей не понадобилась! Или ей не понадобилась мать, зато понадобился мужчина? А Аполлон западного мира со своими мостовыми перилами, которые он использует как лютню, ему-то что надо, все и без того слышат только его лютню, лютню западного бога или бога западной гемисферы, так лучше звучит. Столь же фальшиво, как его игра, и столь же блондинисто, как он сам. Он выдает себя за нечто архаическое, но это ему не помогает. Проблемы современного мужчины настигают и его. Таблетки против этого недуга так и летают по всемирной сети, каждый день на мой стол прилетает пять упаковок. Современного человека вы увидите также на состязаниях меченосцев, знатоков и лирников, эти состязания бесподобно подходят для бицепсов, трицепсов и квадрицепсов. А потом его проблемы когда-нибудь свалятся на головы других. Так уж устроен современный человек. Другие просто жадно хватают ртом воздух, и вот уже волны этих проблем снова и снова прокатываются над ними. А что остается делать мне, побежденному? Пятого мускула у человека нет, или все же есть? Двадцать пять мужчин, не меньше, тоже не предел для женщин, каждый раз поет в этом месте Ирми, но за свою песню она еще ни разу не получила премию на Song Contest. Пожалуй, я бы тоже удовлетворился этой ролью – быть полем битвы одного человека, тогда, по крайней мере, мне не пришлось бы видеть других мертвецов. Но вот же висит еще один, замечаю я своего славного соседа, он тоже отделан ничуть не менее ужасно, чем я, и тоже мертв, истинно, истинно говорю тебе! Еще сегодня мы попадем с тобой в рай, ну кто бы что ни говорил, но при Иисусе должны быть двое. Один справа, другой слева, примерно так, как уши на заднице Мидаса, если одно из них опускается, ему следует тряхнуть головой; эта новая группа и впрямь никуда не годится. Жалкая музыка. Но другое ушко все еще стоит топориком. Член с мошонкой как игрушка, ну а задница – как пушка. То-то и оно. Сейчас этот банан очистят, ничего иного не приходит мне в голову, мы и так сделали с ним все, что могли. У меня только один адъютант, плевать, что мне много чего хочется, никто мои желания исполнять не станет. Аполлон может хоть тысячу раз с отвращением отбрасывать свои мостовые перила, которые он пощипывал, как струны, он теперь сожалеет о том, что потребовал от меня в качестве наказания мою прекрасную кожу, мою замечательную кожу, мою добротную кожу, ну столь уж добротной она не была, но, по крайней мере, когда я еще мог под ней скрываться, она была водонепроницаемой, он, Аполлон, не может вырвать перила из крепления и откинуть их. Не может – и все тут. И я тоже не откинусь. Пока он отсюда не уберется, не уберусь и я. Итак, решено, но, боюсь, решение будет отложено, так как еще раньше решили, кого объявят победителем – Аполлона, нашего нового президента Счетной палаты, этой важной контрольной инстанции, и я не уберусь отсюда потому, что вечно буду под контролем. С другой стороны, и как художник я тоже нахожусь под слишком строгим контролем. Так я думаю. Я не могу выйти за пределы своего я, я действительно не могу позволить себе выйти из себя. Никогда это не огорчало меня так, как сегодня. И все же: аплодисменты, долго не смолкающие аплодисменты не только победителю, но и мне! Я их заслужил, эти аплодисменты. Здесь собралась приличная публика, здесь не место для глупых шуток. Вон там, на мосту, висит еще один товарищ, просто уму непостижимо, как его туда затащили, даже выше, чем меня. А меня, как они меня туда заволокли? Ловкие ребята, ни грамма жира на ребрах, да и откуда ему взяться, зато они взялись за меня, они, значит, вскарабкались туда, предположительно, так как видеть их я не мог, и помогли Аполлону; они появились с подветренной стороны, как желанные кандидаты собравшейся в зале публики, вскарабкались за ветрозащитный щит и подвесили меня, вертопраха, сделали из меня ветрогон-вентилятор. Они представляют дело так, будто противоправное пространство, в котором я вишу, нечто вполне естественное, поскольку нет такого права, которое бы позволяло им делать то, что они делают. Но пространство – ничто, и я тоже превратился в ничто. Все, что вам говорят обо мне, чистая ложь. Обо мне нечего сообщить. Даже если вы заколачиваете бабки. По тысяче долларов в день. Ничего больше вам знать не положено. Вы и без того знаете, что за эти деньги вам придется сделать, если бы вас об этом спросили. Все остальное такая же ложь, как и эти снимки. Только деньги – дело верное. Всегда верняк. Разве что вам подсунут фальшивые. А так они всегда верняк. Зато остальное выглядит не так, как вы видите, как вам хотелось бы видеть. Но тут ничего не поделаешь. Вы ведь все видите так, как вам хочется. А мне хотелось бы выглядеть получше. А то я похож на негра, иначе говоря, на афроамериканца, в конце концов, мы находимся сейчас в высокоморальном художественном произведении, так давайте вести себя соответственно, кроме того, я опускаю голову, чтобы в нее ударила кровь. То есть я опускаю шею. Опускаю то место, где в нормальном состоянии должна бы находиться и думать голова. Я не исполнил свою жертвенную должность, не наполнил мир жертвами, спасибо, не стоит благодарности, вот и выгляжу теперь, как презираемое меньшинство, для которого с самого начала были созданы только обязанности, но не права! Поэтому надо быть очень осторожным, снимки гуляют куда ни глянь, они фланируют, они курсируют, и курс у них довольно высокий. Теперь и в самом деле надо быть очень осторожным, ибо все, что делают люди друг с другом, давно превратилось в пытку. Я бы предпочла пытку траханьем, как выразилась та дама из публики по время недавней теледискуссии, и другая дама из публики, когда ее спросили, высказалась в том же духе. Она сказала телеведущей, что делает это везде, где только можно. Лица зрителей при этом были мрачными, было видно, что они хотят выглядеть так, будто все понимают. Мораль, мораль, где твое жало, я тебя не вижу, куда ты исчезла из моего сочинения? Сейчас самое время жалить, не жалея! Ты мне нужна, в конце концов, ты главное действующее лицо! И ты, музыка, тоже! Ты Second Leading Man! Как прекрасна ты бываешь, ты даже включаешь в себя исполнителей попсы, если от тебя потребуют этого в ультимативной форме!

Речь идет и о музыке. В конце концов, с вами говорит музыкант-любитель. То есть музыкант, чье оборудование забыли демонтировать, и теперь он поет и пиликает, словно какой-нибудь дикарь, особенно если встретит в окрестностях упрямого соперника. Аполлона мне не следовало вызывать на состязание, теперь я это понял. Сперва я не обнаружил в нем трансформации, я хочу сказать, транспозиции, которая при демократической форме правления происходит незаметно, если вы меня спросите, почему, я отвечу: потому что во время войны и вообще при необычных ситуациях в государстве каждая ситуация, каждое положение является чрезвычайным, ибо каждое положение затрагивает всегда только пострадавшее лицо, говорят же, к примеру, о женщине, что она в интересном положении! – но важно не это, а то, что во время ваших чрезвычайных положений параллельно и постоянно расширяются полномочия исполнительной власти (и это происходит перед войной, во время и после войны, в гражданскую войну или при любом возникающем положении). Тогда с нашими глазами происходят ужасные вещи, точнее, ужасные вещи проходят перед нашими глазами. Да, я имею в виду именно это и больше ничего. Я и сам ничего больше не значу. Это недопустимо, и это ужасно. Но в то же самое время – прекрасно. Когда вы увидите меня в моем совершенно приватном, совершенно приятном и удобном для съемки положении, камера включена, звук наложат потом, то даже вам захочется, чтобы я выглядел не так, как в оригинале, хотя оригиналом я никогда не был.

Я копия копии. Я копия как исключение. Поэтому, собственно, хватает и того, что я присутствую не только на фото, меня больше в наличии. Вы еще не слышали ничего подобного? Значит услышите. Если не хотите слушать меня, спокойно вслушайтесь в самих себя или, по крайней мере, вслушайтесь в тишину! Я ивовая дудочка, и я дышу! Взгляните на меня! Да. Эту иву можно в любой момент сорвать и сломать, как дикую розочку, она ведь не может дышать сама по себе, звук возникает, когда я в нее дую. Что вдуваешь в людей, то тебе из них и отзовется. And they took pictures of everything. А снимки носятся вокруг, как невоспитанные дети, которые опять не поупражнялись в игре на флейте, после обеда у них урок, а они к нему не готовы. Снимки носятся вокруг, не ведая стыда. Что до меня, то я стыжусь даже самого себя, меня тут подвесили нагишом для просушки. Но, по крайней мере, у меня прекрасный вид на реку, то есть у меня был бы этот вид, имей я голову на плечах, или безголовый не я, безголовы другие? Я снова и снова задаю этот вопрос, но ответа не получаю. Я думаю, один из моих пороков заключается в том, что я легкомысленно бросил вызов богу западной аферы, я хотел сказать, западной гемисферы, и теперь он шлет мне многостраничные уведомления о недостатках поставленного товара! В конце концов, он платит за меня, значит, и порочить меня вправе. Мог бы и прикрыть мою наготу, но, естественно, не станет этого делать. Он считает, будто я прикрыт естественным покровом, своей кожей, но ее-то он с меня и содрал! Да так, что мне понадобился бы целый список, захоти я определить, чего лишился. Этот Аполлон прибег к хитрости, он оказался хитрее меня, однажды он для разнообразия перевернул свою лютню задом наперед и продолжал играть. Я, к несчастью, со своим примитивным частным инструментом сделать этого не мог, у него дырка лишь с одного конца. Дырка с другого конца в счет не идет. Для этого мне недостает важной, я бы сказал, решающей части тела. Теперь я сам – одна сплошная дыра. Афина в своем олимпийском городе и Аполлон, этот Latin Lover, на своем возвышении, должен признать, без всякого стеснения ужасно мне отомстили за мой вызов, но погоди, скоро и ты станешь рекой, дорогая сучина-излучина, и ты, дорогой гад-водопад! Как и любой певец, бросающий вызов сперва одному богу, а затем и всем остальным, я рос в детской комнате и вскоре из нее вырос. Целые страны стали моими детскими комнатами, и везде я усердно наигрывал на флейте, но никто не хотел меня слушать, кроме парочки нимф в публичном доме, а ведь им тоже хочется что-то заработать. Если демократию приходится защищать, значит, это уже не демократия. Я должен был это понять. Но теперь уже поздно. Если бы меня вовремя защитили, я бы, возможно, стал другим. Я бы, разумеется, держал язык за зубами. Я бы не хватал флейту и не засовывал ее в задницу этому, позвольте представить, господину. Запрещено законом. Надуть кого-нибудь – это да, но не совать же постороннему человеку в задницу твердый предмет, причем как можно глубже, да еще и поворачивать его там, словно собираешься просунуть его до самой головы, выдуть из нее мозги, а потом раскрасить и раздарить яйца, это противоречит хорошему впечатлению, которое с самого начала хотелось произвести. И теперь мы подпеваем нашим инструментам вторым голосом. Нет, теперь пою я один. Но как вы можете петь, когда у вас во рту флейта, часто спрашивают меня. Когда поете, бросайте вызов своему богу (прошу, впишите его имя)! Я – моя собственная мера или химера, нет, все же мера. Я – моя собственная маленькая мера с множеством делений, прошу, берите их! Они ваши. Она, мера, к сожалению, нужна. Я показываю вам меру того, насколько бесчеловечными, бесцеремонными и аморальными могут быть люди, и позволяю обществу тихо отзвучать вместе со мной, но, будь на то моя воля, лучше бы оно изошло по мне и со мной криком. Громким, пронзительным криком! Видите, я могу кричать сквозь свою грудную клетку, сквозь свои продуваемые воздухом ребра, и, кроме того, я могу кричать сквозь эти мостовые перила. Возникающий при этом звук разбивается об острые грани перил и, таким образом, может артикулироваться и модулироваться напряжением губ. Нет, за модуляции надо платить особо. Вокруг столько звуков и криков, что мою бедную флейту совсем не слышно. Я для чего-то гожусь, чему-то служу, но чему – и сам не пойму. Чему-то служит и мое фото, хотя сам я давно закончил действительную службу в качестве морского инфанта, я хотел сказать, инфантериста, морского пехотинца, значит. То, что мне платили тогда за мою службу, ни в какое сравнение не идет с тем, что я получаю сейчас. Ах, да, это уже в прошлом. Бесповоротно ушло в небытие вместе с сегодняшним днем, когда с меня содрали кожу. Война – единственная стоящая игрушка, надо только уметь с ней обращаться. Камни в вавилонскую башню тоже складывались не сами по себе. Поверьте, я знаю толк в войне. На этой войне они построят себе дома и нефтяные министерства. Земля выдержит! Хоть и не все. Война – музыкальный инструмент, лучший из всех имеющихся, стильный подарок давних времен, когда еще что-то значил стиль и делались добровольные пожертвования. Он достался нам в наследство, этот западный стиль жизни, который все хотят усвоить, тихо, незаметно и тайно, главное, он теперь наш, снизошел, свалился на нас, а мы оказались не готовы его принять, мы не созрели для него, но и мы оказались не лыком шиты, скорее наоборот: пулями прошиты. И как быстро с меня содрали кожу! А ведь как плотно она прилегала к телу, я даже повернуться в ней не мог! Содрали в мгновение ока. Но к чему эти причитания о моей прекрасной коже, когда надо играть? Мне бы радоваться, что когда-то я так хорошо в ней играл и возносился духом, нет, скорее брюхом, и не возносился, а возводился. Или изводился? Кто-то меня возвел, а теперь меня сносят, разбирают по частям, меня, а не мое место. Лучше бы они забрали себе мое место, а не меня со всеми причиндалами. А сносом и разборкой занялись бы где-нибудь в другом месте. Им бы радоваться мне и моим успехам, я все дую и дую в дуду, а зачем, спрашивается? Богу и так не нравится моя игра, он не хочет признать, что я вырос и стал ему конкурентом. Я знаю, что говорю. Конкуренция оживляет бизнес, зато лишает иных деловых людей их дела. Я не говорю, что сокращаются рабочие места, каждый человек в принципе и есть свое собственное место, где же ему еще быть, но он не всегда на своем месте, я имею в виду место работы, иногда ему требуется еще одно, чтобы выжить. Чтобы не умереть с голоду. Но нет, дело не в месте, ведь есть еще и унитаз, в котором плавает то, что он ест. О том, чтобы устроиться в разные места и относиться к жизни по-разному, он, когда еще стоял на своих на двоих, даже и мечтать не смел. Теперь-то наш кроткий мечтатель завоевал себе место под солнцем, под шумящими кронами лип, у посвистывающих на ветру перил, которые я пытаюсь слегка пощипывать, но Аполлон уже не видит во мне настоящего конкурента, ну да ладно, ваше здоровье, желаю удачи, я устала и мелю чепуху, а с него, значит, как раз на этом месте сдерут кожу. Посмотрите на меня! Посмотрите!

Во-вторых, в-третьих или в-четвертых, давайте не будем заниматься подсчетами, а лучше еще раз суммируем сказанное, хоть вы и так все знаете наизусть: меня лишили всего, сначала жизни, потом кожи, которая из-за пожара вдруг стала слишком тесной. Между нами, мне не стоило выпендриваться и корчить из себя героя, а надо было просто сыграть для вас и Аполлона, здесь самое место для игры, правда, не я сделал его таким, но что есть то есть. Это место моей казни, моя исполнительная и законодательная власть, легислатива, кстати, where are my legs? Где комитет Международного Красного Креста, почему не идет мне на помощь? Где мой врач, где моя инструкция, я уже несколько часов громко зову обоих! Их зовут уже довольно давно. Когда тебе кто-нибудь нужен, его не дозовешься, кем бы он ни был. Нет, аптекарь тоже отсутствует. Как я ненавидел все эти комитеты, что сообщали о преступлениях против закона, а теперь переступаю через тонкую красную линию, это труднее, чем через закон, законами меня не остановишь. Кто же думал, что я вот так потеряюсь, ну да, кое-кто желал мне этого, но наверняка не до такой степени, разве нет? Боюсь, я так и не смогу понять, почему люди переходят определенные им границы! На кону моя жизнь! Может, взамен отдадите мне свою? Нет? Вы и впрямь не в состоянии понять человека, который бросил дерзкий вызов богу, правда, всего лишь своей игрой на флейте? Одной лишь игрой на флейте? А флейту этого пленного мы, разумеется, покажем крупным планом, это самое главное, что у него было, да, задница тоже важна, задниц тут много, мы уложим их одну на другую, и эту тоже, в конце концов мы тут снимаем не детское кино, мы снимаем фильмы, в которых широко разинутым, не закрывающимся ртам предлагается нечто такое, чего они никогда больше не увидят, давайте-ка задницу в кадр и все тут, здесь я приказываю, только не напирать, можно много задниц, чем больше, тем лучше, и задницу Мидаса с ушами, этого члена, члена жюри, эту задницу, но главный приз, уши, он потом сам и получит. Судья, который вынес неправый приговор, получит утешительный приз. Многим семьям этих задниц уже сейчас стыдно. Они говорят, что их близкие просто в отъезде, не признаваться же, что они снимают порнофильм. Что, если жена узнает мужа по заднице, тогда ему не поможет и капюшон, натянутый на голову! Но самое важное тут – его флейта! Ну да, с тех пор как вы видели ее в последний раз, она значительно уменьшилась в размерах, но так и бывает в подобных ситуациях, не правда ли? Нет, не смотрите туда, где должно быть лицо, лицо не выход, через него вы не выйдете, это из него что-то войдет в вас, вот, уже входит, нет, снова выходит, превратившись в звук, в несколько звуков, которые выплевывают, как выплевывают выбитые кулаком зубы. Лицо нам ни к чему, на него невозможно смотреть, поэтому мы сейчас на него что-нибудь натянем, вот этот капюшон, шикарно, отлично смотрится, у каждого второго пастуха есть такой, висит сзади, теперь-то он не станет блеять как Пан, этот полукозел. Кого это мы выловили под мостом? Бодливого упрямца, который соучаствует вопреки всему. Всегда и во всем. Он, как вечно пьяные силены, всегда на стороне сильнейшей партии! Если бы этот похожий на отца Пан знал, в чем теперь соучаствуют люди! Но сходство это чисто поверхностное. Изнутри он совсем другой. Не смотрите только на его внешность! Видите же вы мои внутренности, так загляните и в него! Ну да, пока он вне себя, там ничего не видно, это совершенно не заселенное пространство, возможно, раньше оно и было заселено, там теперь право пытается включить в себя даже свое собственное отсутствие, но кому же хочется быть включенным, нет, заключенным вместе с правом? Право всегда хочет остаться правым, так же, как каждый человек хочет остаться в живых, вот только о самосохранении люди часто не думают, им не хочется ни за что платить, это ужасно, они не хотят взять на себя даже часть издержек. Где же тогда правда об издержках? Впору включить в них самого себя, если они правы, поступить так, как я поступил со своим телом. И какая мне была от этого польза? Да никакой! То, что так некрасиво выбросили, было как раз моим телом, точнее, практически ничем. В огне оно, как бы это сказать, искривилось, испарилось, так как ему стало слишком тесно в собственной коже и оно не смогло своевременно зайти в H&M, чтобы купить себе новую, ее можно купить и в C&A, все зависит от возраста и уровня дохода. О другом, точнее, о других и говорить нечего, другие, те, что уложены друг на друга и красиво прикрыты драпом, крепкие молодые тела, и пожилые тоже, но еще вполне сохранившиеся, не такие ожиревшие, как наши, я бы предпочел, чтобы и меня вот так уложили, да, я хотел бы иметь такое великолепное тело.

Не понимаю, почему люди так нервничают, у них даже настроение меняется, когда не дудишь с ними в одну дудку, и звук получается просто ужасный. А для флейты нужно настроение, для этого у нее есть отверстия, не так ли? У человека они, согласитесь, тоже есть. Ну там рот и задний проход. Никогда не лишне поиграть острым словцом, трубки для дудки найдете вот в этой роще. А пищики для гобоя вон там, справа, да, раздавленные соломинки, это они и есть! Но больше всего я люблю играть на этих человеческих флейтах, так и играл бы без конца. Вот опять играю, упражняюсь и не замечаю этого. А мои товарищи давно уже слушают в бою самые новые мелодии, их каждый день загружают им в уши, чтобы они не расслаблялись. А как быстро они тогда стреляют, ты просто не поверишь, клянусь! Из крохотных накопительных устройств они стреляют мелодиями, выстреливают их в огромных количествах, их там немыслимо много, и они выстреливают прямо в ухо. Эти устройства вроде не представляют собой ничего особенного, но обладают удивительной способностью: чем они меньше, тем емче. Я не знаю, что в них происходит, как они это делают. Моя кожа раньше подходила мне по размеру, но становилась все теснее по мере того, как я рос. Скажу по секрету: она мне была тесновата задолго до того, как ее с меня содрали. И все же, будь у меня выбор, я бы с удовольствием ее сохранил. Я дую в эту дуду, нет, пусть лучше дует в нее мой коллега. Нет уж, лиц вы не увидите, как бы крупно их ни показывали, вы можете увеличить снимок, потом увеличить еще и еще раз, но лица все равно не разглядите. На него что-то натянуто, кусок материи для опрометчивой части человечества, которая, рассудку вопреки, слишком часто подставляет себя под обжигающие, вредные для здоровья солнечные лучи и в результате превращается в кирпич. Она слишком близко подбирается к солнцу, эта человеческая часть, я хочу сказать, эта часть человечества. А сие никому не позволено. И вообще: никто не должен сближаться с кем бы то ни было, чтобы не возникло ситуации, которой следует избегать. Надо бы чувствовать робость перед мужской флейтой и взять флейту женщины, как, у женщин ее нет? Впервые слышу. Я как-то услышал эту флейту, на ней играла толстощекая богиня, кажется, ее звали Линнди, нет, не она сама, ей это ни к чему, играть на флейте она приказала другим. Я могу это устроить, сказала она. Она собрала кучу людей и велела им играть на флейте, хотя хватило бы и одного человека, ей, в свою очередь, приказал сделать это кто-то другой, а тому еще кто-то и так далее, длинная цепь флейт, цепь приказов, целая цивилизация, через которую тянутся улицы и площади, чтобы образовалось резонансное пространство для флейты и чтобы врач мог спокойно совершать свои ошибки. Каждый в меру своих возможностей. Последнее звено в цепи, последний член, от которого Линнди взяла да и забеременела, ой-ой, мне не следовало это говорить. Плод любви – дело, в принципе, святое, о нем нельзя заговаривать, это будет потом, когда проявится – или не проявится – его привлекательность. Когда пытаешься завести с ней разговор, она на это не идет. Вместе с тем она, Линнди, действовала непредвзято, без предрассудков, она, эта ложная богиня, увлекла людей своими любовными чарами. Свое отражение в воде, прошу вас, не верьте, если кто-нибудь станет говорить вам что-то другое, свое собственное отражение в воде или на воде, все равно, она в качестве зеркала выбрала воду, чтобы ее отражение потом не сохранилось, чтобы не осталось свидетелей, и она могла бы все отрицать, так как вода ничего не сохраняет, она тут же снова становится своим собственным отражением, но, разумеется, остались эти снимки, то есть самое главное из всего, она, значит, бросила свое отражение в воду, и прежде чем оно там исчезло, наша богиня Линнди, как бы это выразиться, страшно испугалась, когда увидела себя, как, впрочем, и другие: не только она, другие тоже поднесли инструмент к губам и издали звук! Ты что, совсем рехнулась, Линнди? Взгляни на себя, посмотри, как ты выглядишь со своими раздутыми щечками-яблочками, а мне теперь расплачиваться за все в этой реке, в которую ты меня превратила, богиня Линнди, как, значит, теперь я называюсь? Меандр. Да, и его сейчас фотографируют со всех сторон, в любое время дня, при любом освещении, с чем я его от души поздравляю. Так случилось, что мое тело перестало быть молодым и крепким, а сделалось мягким. Поэтому оно и стало рекой. Лучше бы ему превратиться в гору, но тут уж ничего не поделаешь. Река так река. Что хотели, то и получили. Да меня спросить забыли. Тут лоб в лоб столкнулись две культуры и две цивилизации, и мне осталось только запечатлеть увиденное, в виде заметок на бумаге, запечатлеть, чтобы вы признали то, что запечатлено на снимке. На нем изображен всего лишь тонкий слой, но именно его замечает человек, когда смотрит на другого человека. Этот слой, иначе говоря, кожу. А что под ней, его не особо интересует. Потому что он этого не видит. Lego, я хочу сказать, лого. Пирамида из ловких весьма одаренных флейтистов, наконец, воздвигнута. Раньше они были всего лишь стадом баранов, пока мы не выстроили пирамиду до самой верхушки, на это понадобилось время, верхушка в любой момент может надломиться, и я нетерпеливо скребу по перилам, то есть скреб бы, имей я в наличии хоть одну часть тела, хотя бы свои десять пальцев, ибо я лучше играю на флейте и горю желанием это доказать! Ну, сгорел-то я раньше. Музыкантов всегда расстреливают первыми, даже на свадьбах, даже на похоронах, даже в музыкальных школах, когда они входят в игру и когда отыгрывают свое. Лучше бы мне вызвать Аполлона сейчас, пока конкуренция не стала слишком большой, пока его сможет вызвать каждый, кто заполнит заявку. Во-первых, они не владеют флейтой так, как я, я рано начал упражняться и мог бы овладеть целой пирамидой флейт богини Линнди, если бы научился сперва владеть самим собой, а не орать что есть мочи. Я все еще овладеваю собой, поднимаясь на эту удивительную гору и играя на своем инструменте так, что стада рыдают от отчаяния. Слишком далеко зашла война, тут и моя вина. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить. Но у войны еще кое-что на уме. Она целит еще кое-кого расколошматить. Правда, понадобится немало времени, чтобы всех склеить заново и потом обжечь в печи, испечь, как пекут калачи. Пока Линнди и ее товарищи развлекаются, эти люди – сплошь зрители и слушатели на этом поп-концерте – могли бы сами взять на себя игру, игру, не обязательно грязную работу, а когда доиграют до конца, вспрыгнуть на сцену и сразу – со сцены долой. Это мог бы сделать любой, хотя, может быть, и не на моем месте. Я далеко опередил их в искусстве игры на флейте, на этом грязном инструменте, им меня ни за что не догнать. Ну вот, теперь вы знаете: ни одним инструментом нельзя овладеть, предварительно не совершив над ним насилия. Я жду, когда богиня выбросит его, так как во время игры у нее вспучиваются губы, то раздуваются, то вваливаются щеки, она это подсмотрела у других, да-да, щечки-пышечки-подушечки, красавицей ее никак не назовешь, ей срочно нужна пластическая операция, но она не хочет, нет, не из-за меня, по мне, раз не хочет, так и не надо, я, может быть, и хотел бы, но у нее для меня не нашлось времени. Посмотрим, может и у нее, у Линнди, есть человеческие качества. Допустим, это натура творческая, ее лучшая подруга утверждает, что милая Линнди не стала бы тянуть за собой на поводке даже собаку, даже если бы ее принуждали к этому, но она, тем не менее, тянет за собой не бычка на веревочке, а человека, то-то и оно, если бы я мог сооружать такие великолепные пирамиды из флейт и скрипок-задниц, то… мне просто не приходит в голову, что бы я сделал, я бы обратился к музыкальной литературе и выучил еще больше пьес, если бы они нашлись. Мы стоим у истоков немузыкальной литературы. Ах, я вижу, что кто-то опять и слышать не хочет, что солнце может навредить, может сжечь человеку кожу, не хочет слышать, хотя уши у него есть даже на заднице, одно, правда, отвисло, не хочет знать, что бог играет лучше и кричит громче, чем мертвец, как этот последний ни старайся. А бог Аполлон всегда громче всех. Мертвец молчит. Он может только отвечать на вопросы судьи. А так должен молчать. Ну, этот мертвяк – не я. Но им вполне мог бы быть умерший своей смертью на перилах моста, ибо ему просто нечего нам сказать. Зато солдат вгоняет любимую музыку себе в ухо. Солдат, этот бесконечно жестокий зверь, каким милым он выглядит, головку наушника в ухо, вот тебе и музыка для ублажения слуха, льется из этой флейты, по мне, так и путь, зачем учиться играть, когда эта коробочка с музыкой всегда со мной и сопровождает меня в бой? Без музыки никуда, особенно в бою. Музыкальное сочинение, всегда наиновейшее, вторгается в наши уши и располагается там как у себя дома. Неудивительно, что мы бросаем вызов богам и хотим сами терзать искусство, по крайней мере хотим действовать смело и подвергать искусство пыткам, раз уж сами не можем стать художниками по причине слишком большой конкуренции. Она всегда слишком большая. И с этим мы ничего не можем поделать. Моя кожа? Она мне мала. Эта флейта тоже, вон та, да, та годится. Она мне по нраву, хотя сам я уже никому не нравлюсь. Самого меня уже нет, вот и весь ответ. Я пал, но не на поле чести, просто пропал без вести. Не успею я начать, как поэзия и песни польются из меня потоком, их буду выдавать я, поздно начавший писать, зрелый мастер с запоздалым призванием, я буду знаменит и прославлен, и фотографировать меня станут чаще, чем Стинга, Стомпа, Бриттни, Каттерфельда и Хинтерзе, вы можете спокойно поменять эти имена на другие, тем более что моего вы тоже не знаете.

А теперь давайте еще раз обратимся к иммунной системе человека, к тому, с чего мы начали, не с человека, а с иммунной системы! Лучше не надо? Или все-таки? К сожалению, должен поставить вас в известность, что там сейчас сплошной туман, и дальше нам не пройти. Это сообщение пришло по телефону. Нажмите на красную кнопку и медленно повторяйте за мной: Отче наш, иже еси на небеси. Во всяком случае, мы уже усвоили, что система – это выдающаяся стратегия терпимости по отношению к самой себе. Это, в-четвертых, в-пятых и в-шестых значит, но оставим в покое счет, это значит, что в процессе развития в ней непрерывно образуются специальные клетки-камеры, куда потом бросают живых людей, нет, наоборот, клетки, которые образуют на своей поверхности антитела, значит, требуется все больше клеток, все больше камер, разве не так? Образовавшиеся антитела натравливают потом на профессиональную жизнь солдата, это протеины, они могут распознавать особую структуру поверхности, то есть антиген. Не примерный и послушный ген. Антиген. Прошу меня так не называть. Иначе могу принять за оскорбление. Если вы назовете меня антигеном, я отброшу в сторону самое существенное в этой иммунной системе, а именно: ее терпимость по отношению к самой себе! А кто если не вы больше всего нуждаетесь в этой терпимости? Подождите! Я подал на своей флейте сигнал, его уже нельзя вернуть обратно. Я вишу на своей клеточной решетке, А когда антитело вроде меня привязывают к антигену, решетка, на которой я подвешен, издает сигнал, напоминающий трубный звук, в тысячу раз громче того, который могла бы издать моя дурацкая флейта, вот так-то. Стало быть, когда антитело прикреплено к антигену, раздается сигнал! Наконец-то! Моя клеточная решетка прикрепляется к клеткам моего тела, нет, не так, клетки моего тела прикрепляются к клеточной решетке, нет, все не так: вырабатывается множество клеточных решеток, которые распознают друг друга только в одном конкретном антителе – в моем собственном теле. Туда-то меня и подвесили. Главное, подвесили именно туда. Я этого не понимаю. Некоторые из этих клеток связываются через посредство своих антител с поверхностью ткани, которая уже имеется в теле. Клетки погибают. Этого я не понимаю. Но так там написано. И вот я вишу на перилах. Этого я не понимаю. Они погибают, все равно, кто. Не понимаю. И начинаю ждать клеток-убийц, чтобы не остаться одному, чтобы не остаться в полном одиночестве, чтобы к тебе что-то привязалось, но клетки-убийцы прикрепляются к антигену, к крику моей флейты, который перекрывается звуком боевых труб. Тем самым мы установили, в-седьмых, в-восьмых, в-девятых и в-десятых, но цифирь нам ни к чему, мы установили, что клетки антител прикрепляются только к чужеродным телам и подавляют их, а свое тело сохраняют. Не могу этого утверждать, исходя из собственного опыта, и остаюсь в непонимании. Как и все биологические системы, иммунная тоже может включать в себя ошибки. Это я могу утверждать, исходя из собственного опыта: ошибка – это я сам.

Вот так. Мне жаль регулярного войска, у них нет опыта, они в определенном смысле вели себя беззаботно, и в неопределенном тоже! Да, это моя кожа, совершенно верно, вся целиком! Все, что вы видите, моя кожа! Можете мне поверить! Она никогда не принадлежала другому человеку. Только мне. Вы хотите убедить меня, что я нашел свой инструмент на берегу этой реки? Чистейшая ложь, как и этот снимок! Любой снимок насквозь лжив. Любой факт тоже. Ложь все, что вы слышите, только музыка в ваших ушах истинна, об этом позаботилась штуковина, которую вы втыкаете себе в ухо. Из нее-то и исходит музыка. Я все исполняю, исполняю, исполняю музыку, которая проникает в мое ухо, однажды я даже поверил, что мог бы играть так же хорошо, я заметил это по тому, что здешние жители, стоит им лишь увидеть меня, относятся ко мне с большим недоверием. Это так странно и удивительно – быть здесь таким чужим, таким нелюбимым. Где-то не любят других, а здесь – меня. Люди считают, что я умею владеть собой, потому что владею всем, в том числе трелью, мордентом, мордобоем и так называемым толкунчиком, порхающим язычком в чужом горле, куда его кто-то затолкал, да, и этим тоже, само собой, ничего особенного, не стоит благодарности. Но потом они вдруг замечают, что я не владею собой, причем именно потому, что владею всем! Уже благодаря только одному тому, что не владею собой, я могу овладеть любым любителем. К чему все это? Нет, не все. К чему вообще хоть что-нибудь? Танки с диким, непрекращающимся громыханьем и воем ползают вокруг и вгоняют в себя музыку. Брошенная всеми, никому не нужная музыка шипит тут и там, спрашивая, в какой окоп ей заползти и из какого, наконец, выбраться. Я же охочусь в одиночку. Я частный служащий и беру частные уроки. И прежде чем приставить инструмент ко рту, я вижу, что пухлощекая Линнди в свободное время, которого у нее навалом, играет лучше, природа хорошо оснастила ее всем необходимым. Она, да-да, Линнди, именно о ней разговор, использует других людей, заставляя их играть на флейтах друг друга. Потом все снимается на фото, прошу, сдвиньте пирамиду поплотнее, чтобы она поднялась как можно выше и не была слишком широкой снизу, основание не должно быть чересчур широким, иначе не уместится в кадре, а вместить надо. Вот так, теперь хорошо. Мой далеко разносящийся голос звучит не очень приятно, а ведь я так много упражнялся, беспрерывно воющая Кибела, нет, ее зовут не Линнди, а как-то иначе, Линнди все-таки богиня, для которой это и устраивают, хотя она самолично все запретила, лучше она сама возьмет на себя организацию представления: непрерывно ревущие, воющие инструменты с вращающимися синими огнями сверху, они сами себя выплевывают, так как срочно нуждаются в новых трубках, ну да ничего, вон в той роще растет отличный тростник, они пойдут и на флейты, и на клапаны для духовых инструментов, там растет все, целая плантация, дальше и ходить не надо, ничего больше не ищите, здесь растет все что нужно, точнее росло, теперь тут не растет даже трава, ах да, она и раньше тут не росла. Пустыня, пустыня, пустыня. Но где мы возьмем тростниковых листьев для нашего чудесного инструмента, который только что вырезали, превратив в произведение пластического искусства? Знаете ли вы, что, играя на флейте, надо прижимать к губам острый, как бритва, пищик? Ладно, давайте просто возьмем человеческий инструмент, чтобы я мог вам все продемонстрировать, а чтобы вы все как следует поняли, пусть один инструмент играет на другом. Только не завидовать! Лучше устроим состязание! И пусть победитель получит все. Я ищу состязательности, спора, только не мутите воду вокруг меня, пока она не вскипела, начинайте помешивать, когда закипит! Никак не раньше, не останавливаться, проходите вперед! Прошу, рассеивайтесь, развлекайтесь, ах так, вы и без того все время развлекаетесь, теперь я это вижу, не напирайте так, теперь я вижу, вы только того и хотите, рассеяться, да, теперь до меня дошло. Имейте в виду, это будет стоить мне крови и слез. Но вызов – вот он. Стоит, как флейта. Осталось только ее обслужить, я хочу сказать, пустить в дело. Как обслуживают флейту? Точно так же, как и курительную трубку. А потом отбросить, швырнуть в пропасть. За несоответствие. За то, что не соответствовала, когда исполнялась прелюдия, нашей высокой цели. И сразу – финал, минуя главную часть действа. Нет, не становитесь в дверной проем! Продолжайте играть! Я сказал: играйте! Прошу, отдайте вдыхаемый вами воздух, он мне срочно нужен, а если он к тому же хорошо звучит – тем лучше. Отдайте ваш чистый воздух, а сами поищите себе другую профессию. Для этой вы недостаточно одарены, поверьте! Эта профессия не выносит спора. Ну вот, из чьего-то угрюмого рта вылетает крик! Из вашего? Или кричит кто-то еще? Вы слышали? Пожалуйста, повторите, начиная с номера Б. Говорят, страница Б звучит у вас неплохо. Но я ничего не слышу. Должна же ваша вечная лира иметь и другую сторону, даже если для этого вам придется ее перевернуть! С флейтой вы ничего такого проделать не смогли бы. И не пытайтесь, все равно ничего не получится.