Помоги проекту - поделись книгой:
Эльфрида Елинек
Бембиленд. Вавилон
Бембиленд
Моя благодарность Эсхилу и «Персам» в переводе Оскара Вернера.
От меня вы можете взять еще щепотку Ницше.
И остальное тоже не мое.
Это от плохих родителей.
И от СМИ.
Проникает, прорывается солнце, первый вестник страдания, к господину, как имя его, каждый знает как имя его, проникает, прорывается войско в город, несметное войско и все же недостаточно мощное, протискивается сквозь голодающих, жаждущих; войско, пробивающееся сквозь вставший на пути грозный город, полный людей, слишком большой, перенаселенный, так ужасны дела его, но не меньше то, что он терпит, город, родной до камня, лежащий в пустыне, жители давно обожжены солнцем и превращены в глиняное войско. И как можем мы после всего этого быть добры к вавилонскому народу? Говорят, что они ревут – воды! воды! воды! еды! еды! Мой сын, мой сын, два моих сына, три моих сына, четыре моих сына. Никого нет. Никого нет. Лучше сразу и то и другое: вода и еда. Пакеты с едой. Пошевеливайтесь вы, слезайте с машины, побыстрее, а не то городские жители избранного отряда господня, уже не окропленные водой, станут разбивать головы и выпустят целый мир чувств, которые знаем только мы, на западе, и волну ненависти, которую знают только они. И нам хочется пить, о да, но мы же не ненавидим, да, конечно, но и у нас есть чувства. Но мы их не выражаем. Мы не совсем бесчувственны, но куда заводят они, чувства? Откуда приходят и куда уходят? Куда заводят нас? Они ведут нас к освобождению народа. И почему они так себя ведут? Не хотят быть свободными? Быть свободными только при условии – быть понятыми? Что? Всегда сказано или слишком много или слишком мало. Требование полностью разоблачиться, раскрыться в каждом произнесенном слове – наивно. Поэтому мы сейчас ничего не будем говорить. Так лучше. Люди всегда хотят быть поняты благосклонно, иначе они не стали бы ничего говорить в многочисленные камеры и микрофоны. От чужого прячутся. О себе говорят только то, что
О ужас, я вижу нечто страшное, оно настигает родителей и женщин, оно настигает детей и стариков – их настигает кара. К счастью, лишь одна: единственная кара, которая вообще есть, возлагается, по закону подлости, на туристическую отрасль, которая на самом деле меньше всего в том виновата.
Проникает, прорывается золотое войско, а мы даже не видим, насколько оно велико, я думаю, что это намеренно замалчивается, и мы не знаем точно, где оно, мы каждый момент знаем, где оно, где же оно, оно в природе, хотя природы нет, войско, слишком большое и слишком, слишком маленькое, взвешенное и найденное слишком легким, войско, и страшно смотреть в глаза, оно стоит в блеске своего оружия, мне что, самой его считать, этого от меня не может требовать даже телевизор; что? я не верю, тысяча парашютистов сейчас на севере, их будет больше, на 100 тысяч больше на юге, их будет больше, но я больше не считаю, ведь и они хотят посчитать, кто же тогда считает их, я думаю, их не так много, тысяча там, где старинное кольцо турка не могло их сдержать, кольцо, которому уже не стать золотым, когда мы долбим по нему изо дня в день пером евангелиста, чтобы они не продвинулись на север, пожалуйста, пожалуйста, иначе и там будет крах. Верьте теперь в бога вообще, это вам принесет только пользу. Если вы христианин, все, что за пределами доброго и христианского, сразу окажется бесплодным, и где же вы тогда возьмете милых, готовых помочь солдат. Я не знаю. Я думаю, земля слишком мягкая, земля в пустыне чересчур мягкая, и в воде, где играют два дельфина, но не друг с другом, уже не видно дна. Возьмите хорошие мины от плохой игры, хорошие. Ил. Водолаз, ил, мины, ил. Слепо нырять в тину, это ни одна рыба не стала бы делать по доброй воле, и как ярмо на шею бросает морской бог минный пояс, и вот еда снова не доходит до страны. Ничего не поделаешь. Сельские жители ждут, народа много, но у него немного здоровья, и сквозь народ гонит полководец свою мощную воинскую орду, ах нет, стадо[2]. У них ведь есть пастух, который говорит, как им жить, не как страдающим животным, брошенным в руки слабых. Терпеливые парни, сами еще слабые, еще не овеянные славой, не запачканные ею, но они ее получат, это точно. Они уже повязали слюнявчики для славы. Разве там не было плотины, которая возвышается, преграждая путь? Нет, ее они затопили, чтобы те, другие, не прошли дальше. Тоже хорошо. Давайте-ка пойдем куда-нибудь еще, просто свернем с пути, это часть нашей культуры – применение необходимого насилия, и неприступно наше войско. К нему и не надо подступать, к войску, ведь вместе с ним едет сытая пресса, и у нее могут возникать те же ощущения, что и у нас, почему бы нет. Присутствовать почти во плоти при том, как сыны опустошают город. Чего там только нет! Кто же ведет его, кто пастух этого народа? Ведет только тот, кто освобождает народ, чтобы жители не были ничьими рабами и ничьими подданными. И как могут вожди взять себя в руки, когда приближаются враги? Конечно, они сражаются. Конечно. Что же им остается делать? Они сражаются. Я скажу нечто плохое, это доставит беспокойство родителям ушедших далеко сынов. Это неважно. Где-то в другом месте бедность заставляет пойти на крайности, а здесь у них хотя бы есть задание и они не на улице, они убрались прочь оттуда, где были бы нужны, они на другой улице, но там уже – мы. Мы тоже там, и мы посылаем картинки, мы приклеиваемся к ним, словно марки этих картинок, цель которых только в том, чтобы их отправили обратно домой. Домой. Мы – исключительные. Мы – ловкие, поэтому мы ловко посылаем картинки. Чтоб нас самих не послали. В песок. Быть добру, и скоро мы победим! Мы – стены, наше «да» – это первая умственная деятельность. Когда мы говорим да, все наконец-то начинается. Мы снимаем кино, мы пьем и мы посылаем. Почему он хочет выпотрошить этот город? Мы говорим ему об этом и посылаем картинки, чтобы он понял, что мы ему говорим.
Когда накатывается морской поток, идем только мы, ведь мы уже далеко, ведь мы уже на песке, я имею в виду, в песке, и тогда мы приходим, чтобы доблестно сопротивляться. Если бы мы сюда не пришли, нам не пришлось бы сопротивляться. И в этот момент покоряются все города. Так. Вот они лежат. Закон уничтожен и больше не возродится, потому что мы лежим на нем и не сходим с места. Боже, прошу тебя, приди и принеси новый закон, чтобы мы наконец-то могли что-то сделать во имя твое. Мы правы. Тут ничего не поделаешь. Мы правы.
Иисус: то, что он равен Богу, – насмешка над евреями, думаю я. Это плохо, и мы никогда больше не должны говорить об этом. Ведь Иисус менее важен, чем Отец. Он не равен Отцу, как Дональд Рамсфелд[3] и Джордж В. Буш, а Ричарда Перла[4] уже нет, но все же тот и некоторые еще верят, что Иисус с ними, он всегда путешествует с ними, тот, кто кладет свою руку на прекрасную женщину в темно-зеленой пашмине, чтобы защитить ее. Он думает, что Иисус с ним, он думает, Иисус с ними всеми, только поэтому ему хорошо, только поэтому женщине хорошо. Так Иисус защищает нас, как мужчина, этот президент, защищает свою прекрасную жену – и вперед в вертолет! Легко вверх по лестнице. Пружинистой походкой. Но может ли быть, вдруг приходит мне в голову, что Иисус действительно ниже, чем его Отец? Иисус теперь выше, чем его Отец, по меньшей мере равен ему, говорю я в пространство. Отец открыл ему не все, но скажите, чья в том вина? Должен ли он был сделать это, должен ли он был сказать ему это? Тогда бы Иисус могсослаться на него, действительно. Пока ломаетсяИисус – Джордж Буш, когда его называют богоравным, но мы его как-нибудь убедим. Он Сын Божий: все прочие могут тоже стать такими, по крайней мере, могут этого хотеть. Евреям это несколько странно. Послушайте, вы ведь это тоже часто делали: вот и они наделяют сразу нескольких личностей божественной родословной. При этом может быть только Один, в трех лицах. Рамсфелд, Чейни, Буш. Если вы спросите меня, то я думаю, что их больше, и вся ваша прекрасная религия рассыпается. И погребает вас под собой. А они еще говорят, что так не должно быть, что мы сами боги, где же мы теперь возьмем третьего, если мы хотим не играть в карты, а гадать на них и читать их в наших танках, высоко над песчаной улицей? Так или иначе, «сын» в семитских языках – в высшей степени смутное, свободное понятие, слышала я, но в этом отдельно взятом случае, это, пожалуй, совсем не так.
Мы зашли так далеко на юг не из любопытства. Мы пришли, чтобы посвятить себя усмирению этих городов. Вот идет несколько человек в гражданском с белыми флагами, надо же, они осмеливаются нести их, а потом стреляют в нас! Они стреляют в нас! Сначала несут белые флаги, а потом стреляют в нас. Они носят белые одежды, а под ними – униформу. И они стреляют в нас. И мы учимся ходить по морю, и мы учимся ездить по пустыне, и мы учимся сбрасывать с воздуха, а потом это! Это несправедливо. Это – не справедливая война. Это несправедливая война. Все-таки она идет среди неравных, а это уже нечто. Мы знаем это. И все-таки. Они дают нам это почувствовать. Напротив материка они собираются сейчас, торопят, организовывают большое войско, сильные «Томагавками», каждый – маленький царек, подчиненный большому царю. Черт возьми, как мне теперь перейти от выигравших к проигравшим, как мне теперь перейти от проигравших к технике, к которой я, собственно, и стремлюсь, ведь техника – действительно чудесное создание, против которой человек – ничто. Ведь никто не прилагал столько усилий, создавая человека, это получается само собой, а «Томагавк» – мне никто не поверит – автономный автопилот (запустил и забыл). О спутниковой навигационной системе мы поговорим позже или лучше вообще не будем, это слишком сложно, динамически калиброванная система инерциальной навигации, дополнительно радар для распознавания местности (ТЕРКОМ), но что нам делать, если в пустыне одна местность не отличается от другой? Что делать, если они потом приземляются в Саудовской Аравии, где им нечего делать? Что нам тогда делать? Что делает «Томагавк», он, во всяком случае, знает. Это ли не самое главное. Высокая точность попадания в цель (50% – в мишень размером 2см в квадрате) с помощью нескольких систем навигации и распознавания цели, и вот он летит, действительно, он летит и совершенно точно знает куда! О себе вы можете так сказать? А что до области его применения – человек ничто против него, и неудивительно, стоит подумать, как невнимательно нас изготовляли, в любом случае слишком быстро и чаще всего преждевременно, я уже говорила; итак, дальность составляет 1600 км при скорости 800 км/ч, не очень много, но быстрее нельзя, важна точность, не так ли? Посмотрите на высокоэффективный турбокомпрессорный реактивный двигатель, от такого и вы бы не отказались, ведь так? В отличие от Вас, часто попадающих мимо цели, здесь с помощью специального радара («Стеллс») достигается высокая точность поражения, а нижняя граница полета 15–100 метров, мы еще услышим, чем это грозит (высокая угловая скорость, краткое времяоповещения), срок поставки при количестве менее 100 штук – сразу, если они нужны прямо сейчас, цена за штуку при стандартной конструкции (без боеголовки, да, к сожалению, боеголовка – за отдельную плату, здесь ничего не поделаешь): 650 тысяч долларов. Большие объемы на заказ. Если не подойдет, можете вернуть, разумеется, неиспользованные. Но об этом не обязательно упоминать. Я могла бы еще много сказать об автопилоте, но это я оставлю при себе. А вы тем временем можете поразмыслить, сколько штук хотите купить. Но если вы намерены их уничтожить, тогда вы просто чудовище, если стреляете в них. В эту прекрасную технику, тогда, прошу, цельтесь в хвостовую часть, где маленькие крылья, посмотрите, да, туда! Как всегда, я хочу говорить о проигравших и снова, полная восторга, оказываюсь на стороне победителей, но этого ведь хочет каждый, и я отчаянно разворачиваюсь, но руль не слушает меня! Сменить направление! Уже скоро! И только этот поворот мне остался, и я выйду на него письменно. Теперь я уже не знаю, о ком можно говорить, а о ком нет. А пока я размышляю, налетает песчаная буря, но она теперь не против меня, теперь, когда я хочу на другую сторону, к проигравшим, на дорогу проигравших, которая для меня уже заасфальтирована – именно для меня, чтобы я не выбрала другую дорогу. Стоп, минуточку, там уже стоят сотни тысяч и кричат «Мир! Мир!». Так что придется мне отсюда убраться, и побыстрее. И здесь я не на своем месте, везде я не на своем месте. Ну, ничего, ведь и танки иногда заблуждаются. Я так далеко на западе, где заходит, искушая, я хотела сказать, исчезая, повелитель Гелиос, он же еще не в прессе. Но и его скоро ангажируют. Чтобы бомба могла лучше видеть, нам нужен Гелиос. Нет, здесь нам скорее нужен радар, использующий карты местности (ТЕРКОМ), да, именно он. Гелиос должен теперь светить, чтобы бомба смогла прочесть заданную карту местности, когда она уже не видит местность и не может отличить одну дюну от другой. Песок песок песок. Увы! Песок. В песке одна песчинка не отличается от другой, это факт. И не поможет то, что светит Гелиос и бомба отчаянно сравнивает свою запрограммированную карту с текущими измерениями высотного радара, ей это не поможет. Отклонения от курса распознаются и исправляются. Или нет. В принципе задумано так, что на расстоянии в несколько километров от цели ближний радар распознает заданную местность, а именно определяет место удара с помощью сравнения формаций местности и зданий с сохраненными образцами, а потом она ударяет, бум! Мимо! И снова мимо! Этому нет объяснения. Несмотря на все, они ошибаются. Этому нет рационального объяснения, у меня нет. Может, найдется у вас? Еще не выяснено, почему бомба ударила на рынке Аль-Нассер в Багдаде, куда она, собственно, не должна была попасть. Так не должно быть. Она должна была ударить где-то в другом месте, они должны сказать нам, где, ведь эффект был неслабым. Сомневаться в точности армейского оружия? Нет никаких сомнений в точности оружия. Мы готовы сомневаться в противнике, но не в нас самих. Он не там, где мы его ожидали. Что ж, не удивительно, что «Томагавки» иногда попадают не туда, если и противник не там, где должен быть. Логично. Мы ведь так улучшили технику! Не может быть правдой, что бомба полетела на рынок, вот идиотка! Часами мы вдалбливали ей карту местности, а она летит на рынок! И что ей захотелось купить, милой бомбе?Может, поесть захотела? Ведь у них не такой уж большой выбор на рынке. И зачем ей туда лететь? Стоит только подумать, что эта бомба умнее, чем человек, и остается лишь удивляться. Где-то пять из них упали в саудовской пустыне, мы до сих пор не знаем, почему, и все еще не взорвались. Но этот маршрут полетов сразу же был отменен. Мы не можем позволить бомбам падать безнаказанно. Иначе они снова это делают. Им уже нельзя там летать и точка. Что я слышу? Три приземлились аж в Восточной Турции? Туристам явно не захочется их подбирать, вот кретины. И так все прекращается. Но не война. Она никогда не бывает сыта. Никогда. Она никогда не навоюется вдоволь она вот-вот довоюется.
Я хотела бы взойти, как звезда, но я на западе. Ничего не поделаешь. Поэтому жду, что в ближайшие дни смогу пережить настоящий штурм или шторм, а взамен – всего лишь песчаная буря. И то, что пожирает транспорт, золотой транспорт, я не смогла бы, не смогла бы этого вместить: на танк 2 галлона в милю, в перерасчете это 450 литров на 100 километров. А теперь считайте сами. От Кувейта до Багдада около 400 км. Набегает прилично. Много транспорта и много опасностей. Как мне вырулить на этот поворот? Это самый важный поворот. Это не северный поворот кольца Нюрнберга, который в принципе всегда меня интересовал, хотя он давно уже мертвехонек, но и мертвые интересны, и не только на войне, нет, не сейчас, еще есть время, а наше время хорошо, мы находимся в границах нашего лимита времени, мы хотели сидеть здесь целыми днями и пожалуйста – застряли на много дней, ровно в 90 км от Багдада. Они дошли до Багдада. Ну да, почти. Возможно, мы тоже слишком торопились, нам не нужно было так торопиться, понятно, что теперь мы стоим. Что теперь нас остановили. Мы слишком торопились. На пенных вершинах морской равнины два наших милых ручных дельфина, да, с животными можно отдохнуть. Нужно лишь смотреть на них – и вот уже отдохнул от самого себя. Флиппер[5] – наш друг, всегда становится веселее, когда он появляется. Его трюки доставляют нам удовольствие, он дарует нам часы счастья, а если снова нашел мину, то и наши мины радостны, ох, я где-то уже говорила нечто подобное, но я всегда говорю одно и то же, и тогда он получает рыбку, Флиппер, два Флиппера, оп! Как он радуется! Как он прыгает! И не поверишь, что рыба может прыгать так высоко, хотя я уже не раз это видела. Я думаю, никто сейчас не может так радоваться, как он. Но это не значит, что мы можем быть в том уверены.
Тяжелый танк уже уносит добрые народы прочь, хотя вы наверняка хотели бы еще поговорить с ними. Минуточку, тогда вам нужно подождать пресс-конференции, которую дает Томми Фрэнкс[6], обычно он немного нам дает. И в этот раз тоже. Но у нас уже все есть. И ничего нового он нам не даст, лишь мираж, который его бог соткал в отечестве, со своими золотыми друзьями, да, именно мираж. Кто, будучи человеком, ускользнет от него. Но много лжи ускользает от него, и этому он, к сожалению, не может помешать. Многие умерли. Но и смертям он не может помешать. Сегодня их стало больше на пару сотен, завтра – на тысячи. Я избегаю поминать имя Господа и предпочитаю говорить «небо» и смотрю туда: с неба идет всякая всячина, пока не начинается песчаная буря, не в то время прибытия, не в том терминале, не в том рейсе, в самолете, который поднимается не на ту высоту. Прошу, не сталкивайтесь, неважно с чем, так не было задумано, когда вы поднимались по трапу! Он ведь этого не хотел, бог, который обычно требует великих дел, но не этого – он не требует от нас стольких смертей. О, я думаю, этого он, возможно, хотел, если вы спросите меня. Иначе, почему мы это делаем, если он от нас этого не требовал? Иначе мы не стали бы этого делать. Вот именно. Великие дела требуют, чтоб о них молчали или говорили возвышенно, то есть: невинно. Царство небесное в итоге
Кто доверит проворным ногам уверенный прыжок к спасению? Кто? Это, видимо, придется сделать нам. Мы приносим смерть, и мы же приносим спасение, но, конечно, не все сразу, это и вы поймете. Всегда несем одно за другим, как приносит яйца пасхальный зайчик, но не на Рождество, а в нужное время. Ведь слишком ласково заманивает тебя ослепление в свою сеть, где висят пестрые гнезда бомб, высоко наверху от ее плетения они ускользают, ох, вот снова одна, и у ребенка теперь нет пол-лица, а того ребенка вовсе нет, как это могло произойти так быстро? Как? Ни одному смертному не удастся выскользнуть из этих гнезд, так хотя бы не нужно делать это раньше времени, иначе он не сможет стоять прямо, рядом с гнездом, где их не сберегли. Смертные. Которые как можно скорее хотят стать бессмертными. И вот вам прекрасная медаль за то, что вы погибли ради этой цели! Большое спасибо. С вами многое случится в гнезде, но оберегать вас там никто не будет. Это точно. Нет, теперь и это не точно.
Итак, я скажу: хоть и не будучи отпрыском рода автовладельцев, я все же в определенной мере интересуюсь нефтью, так, в целом. Поэтому теперь я закуталась в черное, и мое сердце разрывается от страха, что мы ее больше не получим. Или она станет для нас слишком дорогой, хотя уже и сейчас она такая дорогая. Или ее будет слишком мало. Или слишком много, и никто не сможет на этом заработать. Раз добыча нефти открыта, почему никто не добудет что-то для меня? Или я этого недостойна? Нет, я этого недостойна. У меня ведь даже нет машины. Чем нам питать огонь, на котором мы готовим? Слово «нефть» не связывается у меня с понятием «природа». Это природный продукт. Он принадлежит всем. Природа принадлежит всем, если, конечно, у вас нет собственного дома на Вёртер-Зее или на озере Тахо, неважно, или скоро будет неважно. Если у вас этого нет, то вам принадлежит на кrклочок меньше, это ясно. Но мы в любом случае за то, что она принадлежит нам, что вся – абсолютно вся – природа вручена нам, ведь мы – это все. Только те немногие избранные значат больше. Но меньше иногда лучше, не правда ли? У нас есть понятие цивилизации, и у нас есть полиция, которая правит нами, это правильно, но что делают эти песчаные негры, которые настолько оригинальны, что им больше не нужна культура, потому что она у них уже была, давным-давно? Они больше не хотят ее. Они уже знают ее, и уже не хотят. Кроме нас нет ничего. Это так много. Это вселяет в меня страх, но мы должны делать то, что делаем. Блаженны слышащие слово Господне и соблюдающие его. Лука, ты подумал о последствиях? Почему же ты написал это, когда никто этого не слышит? Не только слышать – соблюдать! О да. О ужас. Но мой страх, ваш страх, еще чей-нибудь страх – это дерьмо. Сама нефть, в принципе, не что иное, как дерьмо, но она не так хорошо сходит с рук, когда вы почистили свечи зажигания, я думаю, что сегодня этого больше не следует делать. Мы легко захлебываемся нефтью, этим жирным дерьмом. Такие и прочие вести приходят в город, но, в отличие от великих Суз, этот город не лишен мужчин. Эти вести – и клиенты – приходят охотно, потому что мы в последнее время так повысили точность инерциальной навигации, что и им хочется ее иметь. Она теперь может быть калибрирована с дифференциальной спутниковой навигационной системой (DPGS) на определенные расстояния с точными позиционными датами, и вот я снова сбилась с курса и возвращаюсь в город, если бы я только знала как. Одно я знаю точно: этот город переполнен людьми, прошу, не забывайте об этом. Я об этом знаю и потому могу забыть. А вы забывать не должны. Он полон, этот город. Лодка с едой тоже полна, но она должна подождать, пока смелый дельфин не проверит ее, только тогда она сможет прибыть. Только тогда она сможет войти в гавань и только тогда еды будет больше после того, как лодка вошла в гавань, но только после того. Нет, как жаль! Больше ничего нет. В ней больше ничего нет. Первый убивает второго, чтобы и ему что-нибудь досталось. Отец убивает сына, сосед убивает друга, соседка убивает соседского ребенка, чтобы он ничего не сожрал и было самой что пожрать. Несмотря на эти трагедии, пустыня наполняется пением, что наконец-то снова есть вода и еда. В это времявопит везде, где оно есть, ай-ай-ай – бабье, но бабы вопят всегда, неважно, что происходит, они не могут иначе, их толпа всегда воет и ревет. Ничего другого они не умеют. Они вопят плача и разрывают свои одежды в лохмотья, нет, этого они не делают, у них слишком мало платьев. Здесь я должна решительно возразить. Я бы тоже не стала рвать мои платья, будь я на их месте. Мои платья – это мое все. Мои платья – это моя вселенная. Ради бога, для кого-то всем может быть ребенок, но у меня нет ребенка. У меня есть только платья.
Весь народ вверх, в танк, и вниз, на парашюте, ах. А сколько керосина нужно «Апачам», я об этом совсем забыла, или я это уже сказала? Не помню, неважно, ведь вы себе этого даже представить не можете! Сначала им нужно столько-то, а потом они все равно разбиваются. Сегодня разбился один, три местных жителя погибли, один ранен. Это был несчастный случай. This was not an accident. Это не был несчастный случай. Поэтому нам нужна вся нефть. Мы ведь расходуем тоже много, особенно если они падают там, где не должны падать. Это превосходит Вашу силу воображения, сколько они проглатывают, главное, хороший чистый нефтепродукт, дизель, неважно, ведь все, что они проглатывают – нефть, и лишь немногие могут это представить, и это те, кто умеет считать, вместе с нами. Мы, отклоняющие чужое руководство, самые чужие все-таки себе. Посмотрите, это в принципе так, только у нас есть настоящие принципы: мы единственная страна, где отдельный человек еще важен, поскольку каждый уникален. Иначе нельзя. Это как поток, который стремится к концу. Но это не считается, потому что поток не может иначе. Он течет вниз. Вверх он течь не может. Каждый человек считает(ся). Каждый человек считает свои деньги. У одного больше, у другого меньше. У Дика Чейни больше, у нас меньше. У Ричарда Перла не больше, но все же больше, чем у нас. Вышел из фирмы. Конфликт интересов. Но нет, я не думаю, что его интересы могут вступать в конфликт. Как всегда: его дух останется с нами, не бойтесь. И этот человек важен для нас точно так, же как для нас важен самый маленький человек. Так. Самолет ведь продолжает лететь после того, как спрыгнул парашютист. Там, на небе, их много. А теперь стало еще больше. Там слишком много. Их уже слишком много в этой стране. И у них есть слишком мало. Как всегда. Это приносит с собой неприятности, как песчаная буря. Им вообще-то нужно было больше, но они этого не получают. Что бы это ни было. Они получают так мало, как губы получают от Спящих Вод. Теперь мы избавимся от нескольких. Пусть идут спать, вечно спать. Тогда вам не нужно считать, мы вас тоже не считаем – вы сами не считаете себя, почему же другие должны вас считать?
То, что я делаю, имеет смысл только в том случае, если бы двое были одним. Но нет двух одинаковых людей. На этом основана наша цивилизация, на том, что люди разные. И они не хотят в этом сознаться, песчаные негры. Встают как один, и не только мужчины. Ведут смертельную войну против сильного типа человека. Из его инстинктов пришло Зло. Из разряженного христианства, которое говорит, что сильный – всегда злой. И как только можно понять партию слабых, низших, неудачников? Я их не понимаю. Я отпускаю их. Я отпускаю их, и они падают. Теперь я забываю все и начинаю все заново. Я говорю, что дух – это грех. Христиане ведь всегда так говорят, если им больше нечего сказать, дух – сам по себе большое искушение, но мы должны противостоять ему. На то мы и христиане. Чтобы мы не задавали идиотских вопросов. Сядьте-ка и не раскачивайте лодку, в которой мы все сидим, не раскачивайтесь, качнитесь на месте и больше не качайтесь. Почему? Да потому что я так говорю! Во время такой песчаной бури мы уже не сможем управлять бомбами с помощью лазера, нам придется управлять ими через спутник, хотя, постойте, подождите, теми бомбами, что на рыночной площади в Кувейте, ими мы еще можем управлять с помощью лазера, так мы делаем, например, сегодня, потому что нам больше нечем заняться и потому что погода наконец улучшилась, но при плохой погоде – управление спутником, тут ничего не поделаешь, это даже вам придется осознать, управление, о котором вы говорите, но которого не понимаете! Что нам еще остается делать. Если никто не встает, хотя бы кто-нибудь должен встать. Если никто не враг, все – враги, но никто не восстает. Где оппозиция? Оппозиция, прошу, приди! Как, ее нет? Если у вас нет оппозиции, тогда у вас больше не будет сторонников, тогда вы недостойны быть человеком, если у вас нет оппозиции и вы не хотите допустить ее. Что они там бормочут? Им сказали, что оппозиция есть, вы же сами видели, оппозиция, где же она? Она не может быть невидимой, как бомбардировщик «Стеллс». Она где-нибудь должна быть! У вас ведь царит организованная аморальность, раз никто не восстает против! Должен восстать хотя бы один и отречься от враждебных идеалов, не правда ли? До тех пор пока он не отринет свои собственные идеалы, это лишь маленький шаг, но большой для человечества. Вы действительно идиот. Все, что приносит жизнь и рост, обкладывается вами моральным налогом, как же можно жить и расти? Вот именно. Этого и не происходит. Все только уничтожается, и это логично. Мораль как инстинкт и отрицание жизни, этого вы хотите. Но нужно уничтожить мораль, чтобы освободить жизнь. Так хотят великие, и так вы делаете теперь в миниатюре. У нас один из этих скучных моралистов как-то даже восстал из мертвых, а здесь никто никогда не восстанет! Но мы их этому научим! Не волнуйтесь, мы вас этому еще научим! Они должны вставать каждый раз, когда нас видят! Тот, кто нас любит, пусть идет за нами! И почему за нами никто не идет? Толпа, идущая пешком, с топотом, на нашу сторону, в наши ряды, к которым, естественно, хочет принадлежать каждый, у кого есть хотя бы капля мозгов. Так это должно выглядеть, разве нет? Мы думали, толпы идут от вас к нам, словно пчелы, чей рой следует за мудрой пчелиной маткой, но где же наш мудрец, где он? Почему никто ни за кем не идет? Почему мы следуем только за собой? Почему они ни следуют за нами? Мы ведь хорошие. Мы маршируем, даже через отвесную стену обеих земель, через континенты, через контингенты – энуретиков, ой, детей, стариков, женщин, здоровых и парализованных. И, конечно, через неудачников. Если кто-то хочет нас, мы остаемся в дураках. В следующий раз мы сделаем лучше. Вид «человек» – достаточно сильный вид, должна я сказать, когда его рассматриваю. Женщина не должна быть сильной, но иногда нужно, чтобы она была сильной. Это в порядке вещей, что она сильная. Некоторые постели мокры от слез женщин, жаждущих супружества, страдающих, полных тоски по любимому мужчине, – да, также те на родине, – от них убежал деливший ложе. А что скажет отец, который держит фотографию, чтобы мы это видели? He was my only son. Look at this picture, Mr. President! My only son! Я и сейчас не могу этого понять.
Нет, они не ездят верхом, они маршируют, нет, они едут, нет, они маршируют стройными рядами, эти прекрасные ракеты, и они представляют для противника непредсказуемую опасность, а для меня в моем шезлонге, куда я забралась, красивой формы не я, красивой формы они, для меня они не опасны. Снаряды, которые идут пешком шаг за шагом, впереди своей пехоты, кто видел такое. Тактические ракеты, они маршируют. Должны идти сами, бедняжки. Им сказали, что точность поражения цели должна составлять 5 метров, при менее благоприятных условиях можно допустить неточность до 300 метров, я подчеркиваю, что можно, но не нужно, это только в худшем случае, но он никогда не наступит, например, при поврежденном или отказавшем спутнике, дрейф-уход инерциальной навигации остается совсем неисправленным, о ужас. Вам действительно не хватает серьезности после того как вы это услышали, или серьезность неясно вырисовывается перед вами только сейчас, в противоположность тем, кого вы подстрелили и которые теперь все знают. Они играются с собственной траекторией, которую запрограммировали мы, эти «Томагавки». У них есть блокировка ближнего боя. На это их тоже программируют. Чтобы они улетели от нас и ударили где-нибудь в другом месте. Кстати, я бы хотела добавить, мне только что пришло в голову: о городские общины всей земли, вы, мы вас теперь усыновим, мы – из движения за мир – мы вас всех усыновим. О вавилонская страна, роскошь, гордая гавань богатства, которое вы уже давно не можете потратить, ни кровь за нефть, ни деньги за еду, совсем ничего. Это я хотела сейчас добавить, потому что ничего другого мне не приходит в голову. Как одним ударом разрушается все твое счастье, срывается и сметается цвет мужчин. Так много мужчин израсходовано впустую! Мне наверняка пригодился бы тот или другой. Мой сад заслужил это, мои стены, которые нужно покрасить, тоже это заслужили. Моя постель тоже заслужила лучшее, чем меня одну. О горе мне, как мучительно быть первым вестником страдания! И так далее и в том же духе. Никто другой не видел ничего столь ужасного, поэтому и я сейчас не вижу, и никто другой этого не увидит, и все. Нет же, стоп! Увидят! Все-таки необходимо разоблачить то, что коснулось нас и их: и для этого есть пресса! Погибает войско варваров, и камера запечатлевает это. Мы этого не улавливаем, но камера – она может. Она понимает быстрее, чем мы, что там происходит. Хотя происходит слишком много, даже если атака сейчас остановлена.
И как же дела у Буша, нашего господина? Спасибо, хорошо. То, что я вижу здесь, вы это не серьезно, это что-то другое. Мне всегда не хватает серьезности. И куда же она подевалась? Ты, довлеющее, длящееся страдание, ты забрало с собой серьезность? Ведь ты должно было ее забрать, разве нет? Скажи, где она, печальная весть? Где известные клиенты концерна? Да, там, снаружи, все полностью разрушено, ну да. Еще не все, но скоро. И мы теперь тоже клиенты. Мы все клиенты. Какую весть должны мы принести, когда нас, клиентов, уже известили?
Теперь совсем о другом: кое-кто видел, как полицейский со своим верным довеском, пистолицейским, выстрелил и таким образом отразил ту штуку – ту штуку – ту штуку – марширующую ракету, что само по себе абсурдно, ведь она может лететь, к чему ей маршировать? Лететь куда быстрее! Такая сложная машина, над ней трудилось столько людей, беспримерно! Я уже описывала, и чего стоило одно описание, а сама разработка, изобретение! Человек – такое же дерьмо, как и нефть. Почему же они друг друга на дух не переносят? Возможно, они даже слишком хорошо уживаются. Пусть простят нам старушки и старики, что мы видим такое страдание, но какова изобретательность людей! Это дает нам надежду. Можете вы себе представить, что это чудовище на полном серьезе стреляет из обычного пистолетика в одну из наших бесчисленных ракет? Взять и подстрелить милую марширующую ракету. Прицелиться сзади, это в самый раз. Респект! Неохотно я должна признать: респект. Возможно, это была лишь случайность. Как же это подло. Можете ли вы представить, что отдельный человек может быть столь подлым? Сейчас я критикую стадные добродетели человека, но я также оставляю за собой право критиковать этого конкретного человека, пока есть время. Вы знаете, во что обошелся «Томагавк»? Ну, я вам уже говорила! У него ведь тоже есть мать, много матерей и отцов, нет, скорее, у него есть только отцы, думаю я, отцы, чтобы плакать о нем, они так долго его разрабатывали, а потом наблюдали за его развитием, и теперь он здесь, этот «Томагавк», который может больше, чем другие ракеты! Об этом не подумал полицейский в своей идиотской прямоте, он не подчинился закону, он создал свой закон, чудовище! Им это строго запрещено, создавать собственные законы. Это можем только мы и только если мы сильны и сохраняем трезвость рассудка. Города полны трупов умерших плохой смертью людей, о горе, блуждающие трупы, все еще спасающиеся бегством, частично уже подстреленные и мертвые. А он подстреливает ракету! Как будто недостаточно смертей! Недостаточно, что они заблуждаются, эти бедные ракеты, теперь по ним еще и стреляют. И вот этот человек, который давно довел до абсурда понятие «человек» из-за вражды государств, этот изверг берет пистолет и поднимает его на нашу милую марширующую ракету, разве это можно понять. Вот она марширует, никого не трогает, дружелюбная, хорошо тренированная, смазанная, свежая ракета, она была абсолютно новой, неиспользованной, честное слово, и вот тебе на! Скажите, даже если ее воспитывали для того, чтобы она уничтожала, это не значит, что ее нужно уничтожить! Объятые смертью идут в дивизионе и многие другие. Вы не сможете подстрелить всех. К счастью. Я бы не смогла сотворить такой ужас. Подстреливать невинные боеголовки, которые идут себе – маршируют. Я считаю, что сильный человек вправе определять ценности, но они не знают ценностей, во всяком случае, наших – не знают. Попробуйте сами – будучи простым крестьянином или постовым полицейским, который, возможно, только что сбежал от жены, подстрелить 6-метровую, весящую 1300 кг ракету типа «Томагавк», которая оборудована радаром, подстрелить из пистолета! Вы увидите, что произойдет. Скорее подстрелят вас, чем вы заставите уклониться ракету. А стрелки с этим прекрасно справились, и нечего ныть. Несмотря на это, у меня о них плохое мнение, которое не стоит высказывать, потому что мне уже угрожают соседи. И что случится, если я его выскажу? Крик, проклятье, жуткое отвращение. Ваше имя? Пройдемте в полицию. Тогда вы увидите, сколько страданий и горя выносит человек! Вы, всадник мира! Забыли позабыть о вас! Куда вы дели князя народов, его уже два дня не было по телевизору, я уверен, вы его украли! Я разбужу вас в вашем доме, говорите немедленно, куда вы дели нашего вождя, князя народов, который, освященный властью скипетра, оставил стаю без вожака, осиротевшую в смерти! Верните нам его сейчас же, быстро! Два дня телевидения без него. Так нельзя! Так не пойдет! Так говорит человек. А потом люди бросают в мой сад собачье дерьмо, потому что моя собака сделала у них кучку. Это пестрая смесь людей – где же повар? они совсем не сочетаются друг с другом, эти люди, эта взрывная несъедобная смесь, теперь попадает и на улицу. Они повсюду. Как будто у них нет дома. Все выходят на улицу, одни здесь, другие там. Я не разрешила бы этого, если бы я была государством уже в победном убранстве. Одни здоровые, другие больные. Что ж, пойдем и мы, ладно, мы усядемся там и проведем сидячую забастовку в пользу побежденных. Мы хотим решить после долгого раздумья, как пощадить этих бедных людей. Твердолобые, сидим мы посреди улицы, сила водометов уже побеждает, но это только уличный бой, не волнуйтесь. И это наша улица. Это самое главное. Это главная улица. Улицы чужих, только глазок камеры, неподкупный, видит их. Чужие улицы. Где вообще мать нашего господина Буша? Где папа? Благоговейно, как велит обычай, давайте разбрасываться одними словами и приветствовать их другими, потому что нам больше нечего бросить. А им есть что. И скажите, что же?
Посмотрите-ка сюда, если у вас есть свободная минутка: вот, здесь еще есть крестьянин, разве это настоящий крестьянин? Не думаю – это переодетый крестьянин, тайный агент республиканской гвардии, одетый крестьянином, спорим? А рядом подпоясанные патронными лентами коллеги крестьянина с «калашами» и кремневыми ружьями. Обычные винтовки, которые не могут ничего другого, как проделывать дырки в телах. Позирование для других камер. Так сильно может быть испорчен хороший, духовный человек, а этот испорчен, хотя духовным никогда не был. Но смотреть он должен в любом случае. Он должен смотреть на войско, иначе не будет бояться. Эти чудовища, что подстрелили прекрасного «апача», он лежит теперь там, в песке, бедный «апач», он умер. Когда-то он был на высоте. Теперь ему уже не подняться. Спорим? Итак, мы еще не запахали этого крестьянина и его товарища в песок пустыни, а зря, если хотите знать мое мнение, ведь он подстрелил из своего кремневого ружья вертолет «Торнадо», от которого отвернулся ангел-хранитель, взял и подстрелил его. «Апача» или «Торнадо», неважно. И трех механиков они вчера тоже подстрелили, вот бедные ребята! Приведенные вождями тысяч и брошенные на произвол судьбы, когда они беззаботно спрыгнули со своего рабочего места – вертолета. Им разрешалось стрелять только в крайнем случае. Они ведь не боевые части, они вообще не части, наоборот, они должны заботиться о запчастях. Они должны верно служить им. Вы видите его спокойное лицо, искаженное лицо воина под маской крестьянина, которая парит над ним, как птица? Она ускользает от него, потому что он лжет. Он вовсе не крестьянин. Или они выставили крестьянина как кулису, ведь они ни перед чем не дрогнут. Я даже не вижу гордости на этом лице, гордости за то, что он освободил древний город хотя бы от одного. Будут следующие, но следовать они будут не ему. Я не верю, а ведь за ним действительно следует один! Он замаскировался под таксиста, который просит помощи, экстремальная личность, и ничего не поделаешь, и тогда он взлетает на воздух и уносит с собой четверо наших в геенну, проклятье тем, кто смеется. Будьте хорошими банкометами! Остановитесь хотя бы тогда, когда мы скажем, иначе будем стрелять. Держите банк и остановитесь и выходите с поднятыми руками, тогда вас ощупают, как на таможне или перед самолетом. Они теперь пристально следят за подозрительным поведением. И не одевайтесь при такой жаре слишком тепло, ведь у вас под одеждой может быть взрывчатка, и не держите никогда руки в карманах,слышите! Каждый из вас рассматривается нами как враг, пока не будет доказано, обратное. Мы не хотим упускать преимущества, которое заключается в том, что мы с нашим превосходством победили этот город, несмотря на яростное сопротивление. Вы действовали абсолютно верно, когда застрелили семь женщин и детей в микроавтобусе, я хотела сказать вам об этом еще раз при случае, ведь они, несмотря на многократные предупреждения, не остановились, а так нельзя, так не выдержишь, так нельзя. Вы можете быть дураком, раз вы человек, вы можете не знать самого главного, но, с моей точки зрения, вы можете чувствовать себя богом, даже вообще ничего не зная, но когда мы говорим вам, вы должны остановиться. Вы должны остановиться! Если даже «Томагавк», принужденный к этому, останавливает – самая обычная винтовка – сможете и вы . Нет, у меня вы не можете остановиться. Просто остановиться, этого достаточно. Если это может сделать машина, то и вы сможете. Прилетит еще больше этих машин, и они разнесут украшенный золотом дом, где спряталась Райс, этот дворец, дворцы, парочку уже раздолбали, сегодня на очереди тот, в котором король делил супружеское ложе и воспитывал любящих сыновей, которые учились только поддаваться искушениям, ах, если бы мы их не знали! И из-за таких жестоких, бесчеловечных людей, которые не вернулись в человечество, из которого когда-то вышли, ведь молодому человеку нужно собственное жилье, из-за этих чудовищ наши сердца должны разорваться от тоски? Наши сердца разрываются уже долгое время и все же продолжают биться. Это чудовища. Исчадья ада. Это убийцы и насильники. Правда. Я сама много раз видела, и слышала, и читала, что они убивали и насиловали. Они больше не будут этого делать. У них на это не будет времени. Теперь они требуют свободы. Но других они к ней не допускают. Ведь они еще те отшельники – мертвы все, кто имел с ними дело. О такой коронации я не пророню ни слова из тех, что могут пригодиться мне позже. Чудовища оба сына. Никакого героического эпоса о них! Позор и смерть им! Я сыта по горло обломками ракет, и убийством этих мужчин я тоже сыта. Они больше не смогут этого делать. Убивать. Насиловать. Мы поймали их. Мы еще не поймали их. О, огромное отвращение к ним, огромное отвращение! Так нужно говорить постоянно, иначе не поверят. Черт возьми, вы все враги! Любимые, вы жертвы, я помню вас! Большего я не могу вам сказать, но выяснилось, что те с этими сделали. Я бы сама их прикончила, если бы они оказались передо мной. Я серьезно. Мы все серьезно. К счастью, они далеко. Но мои сомнения, обременяя, не перевешивают. Я уверена, что они преступники, оба. Кто теперь вытравит из меня инстинкт самосохранения моей сильной жизни? Где пятновыводитель? Мне он совсем не нужен, инстинкт самосохранения. Мне нужны механики, даже тех троих, что они заполучили, мне не хватает. Мне не хватает каждого. Мне не хватает каждого человека, так говорит мне моя совесть, и говорит мне, что я права, и таким образом я все-таки принадлежу к более высокому рангу, чем настоящие власть имущие, разве это не здорово? Но так не может быть, что мне не хватает каждого, даже если я его совсем не знаю. Только из-за того что идет война, мне не должно сразу не хватать каждого, кто в ней погибает. Поэтому нам и нужны были механики, чтобы ни в чем не было недостатка, чтобы все части были в порядке. Даже если они погибнут. Даже если мы погибнем. В войне разделяются семьи. Но механики держатся вместе и части «Апачей» тоже. Ну да, в мирное время они тоже нужны, механики, но не так насущно. Я так говорю лишь потому, что у меня нет машины. Все, что нам нужно на войне, это целая команда по ремонту и техобслуживанию, и она у нас есть, но мне не хватает в ней ровно трех мужчин и одной женщины. Они были разделены. Не хватает каждого в отдельности. Они должны служить печальным примером, как жалки мы сами. Да, вы тоже! Произнесите: кто не мертв? Кто еще не умер? Например, вы, зачинщики. О белый день, озаренный светом, почему он должен быть таким жарким! И все это тяжелое вооружение! И тогда нечто швыряет кого-то на землю, ударяет голову о застывший пляж. Итак, наконец-то ночь. Но и ночь должна наконец исчезнуть, ночь слишком страшна, ночь тоже должна уйти. Она должна уступить. Она должна уступить место нам. Тайный выезд абсолютно невозможен в этой светлой, как день, ночи. Всю землю обнимает сияющим светом ночь, это абсурдно, ведь ночь предусмотрена для того, чтобы быть темной. И почему же она больше не темна? Это страшно. Это ужасно. И самое меньшее, что мы швыряем обратно – смелый напев варваров, мы ударяем его о скалу, откуда он пришел, новая песнь, пришедшая как эхо. Как эхо повелителей мира. Все светло от огня. Хорошо. Порядок. Окей. И теперь мы бросаем все это в бездну глубокой скорби. Там оно хорошо лежит. А мне чего-то не хватает. Я не знаю чего. Но чего-то мне не хватает.
Так, медленно, это все же прошло. Где-то в другом месте прячутся от «торнадо», здесь их используют и просто уничтожают, хотя где-нибудь они еще пригодились бы, где их боялись бы еще больше. Ах, я не знаю. Итак, вот он, повелитель, вы же знаете, кого я имею в виду, и несметные богатства его и его сыновей рушатся, благодаря нам, спасибо, что мы можем сделать это для вас, для человечества, несметные эти богатства мы превращаем в пыль яростными шагами, да, сэр. Сэр. Йес, сир. Что хорошего создал этот дьявол для человечества, ничего он не создал, и он сообщил, что создал Ничто с божьей помощью, ну да, это его бог, он выторговал себе это право. Мы приходим во имя нашего бога. У нас есть наш собственный, это ясно. Поэтому в моей душе поселилась тревога, постоянная, невыразимая: знают ли участники, все участники, или нет, что сколько стоит? Минутку, я посмотрю, найду ли я это где-нибудь? Итак, я нахожу здесь GPS, Global Positioning System, систему управления для этих вещей, тех самых вещей, которые покачивают бедрами – руки в стороны – спутник ведет ее в нужном направлении, и система ТЕРКОМ когда-нибудь приведет к цели; все, неважно что, я уже и так точно описывала, это будет еще эффективнее и выше, стежки на саване могут быть еще аккуратнее, хотя никто этого не видит, я вижу только, что GPS дешевле, чем ТЕРКОМ, поэтому его берут французы. Они не экономят на еде, а на управляющей системе экономят. Как типично. Программирование ТЕРКОМа, кажется, дороже, даже дороже, чем мои любимые или мой ребенок, в то время как где-то забирают ребенка за ребенком. Вы же не знаете, что хорошо. Лучшее – это дети. Их мы забираем в первую очередь. Они стоят этого, раз их забирают. Они самое дорогое, что у нас есть, поэтому мы забираем их в первую очередь. Я надеюсь, они действительно стоят того! Здесь вообще-то нигде не написано, сколько они точно стоят. А, вот, написано. Я уже читала это, теперь отложила, и вот оно. Это счет. Ничего не бывает задаром. Даже смерть. Она стоит жизни. И скажите, сколько все-таки стоит этот ребенок? Если честно, я думаю, ребенку надоело, что в каждой войне он должен быть козлом отпущения, в каждой войне он становится козлом отпущения, в каждой войне на него направлены камеры, нет, это не один и тот же ребенок, идиот, каждый раз это другой ребенок, но ребенок, универсальный ребенок всегда должен быть козлом отпущения, чтобы мы могли выдавить из себя чувство, ведь наша порода тверда и мы жестче, чем оливки, если из нас хотят что-то выдавить. Пожертвования, это мы делаем. Но чувства у нас может вызвать только ребенок, причем тот, от которого уже не так много осталось. Вся кровь. Мы снимаем ее. Да, так пойдет. И это мы тоже возьмем. Этого ребенка мы тоже возьмем, и вас мы тоже возьмем, как сказал Майкл Джексон, слепой провидец, нет, уродливый певец, люстре и огромным вазам, когда увидел их в магазине. Немедленно выходите на лестничную клетку, ничего не берите с собой, на это нет времени, но возьмите хотя бы вашего ребенка! У нас уже есть один, которого мы сфотографировали, окровавленного и разорванного на куски, он у нас теперь есть на жестком диске. Другого нам не нужно. Возьмите своего и уходите! Должен же человек сохранять то, что любит. Человек ведь хочет сохранить то, что еще мог бы полюбить, если бы он мог себе это позволить. Но даже если вы возьмете ребенка, мы его тоже получим. Не одного, так другого. Нет-нет, вашего ребенка вы не можете просто так здесь оставить, как ваше имущество, нам будет легче его найти, если вы возьмете его с собой, а вы же не хотите, чтобы мы бесконечно искали, разве нет? Вы не сможете потом, когда мы захотим его забрать, сказать, будто вы его забыли, вашего ребенка. Вам же никто не поверит. Ваше имущество вы бы не забыли, разве нет? Ваше добро при вас, разве нет? Ребенок ведь довольно маленький, как я замечаю, осмотрев место преступления, вид которого ослепил меня, но не светом. Нельзя же забыть ребенка, сказала бы я, поэтому мы его возьмем. Нет, мы не возьмем его, он слишком мал. Но в данный момент нет другого. Почему же он так кричит? Нельзя забыть его, когда он так кричит. Это, может быть, очень даже хорошо, что он кричит. Англичане сразу бы позаботились о том, чтобы люди получили воду, ведь они вырыли канал, эти англичане, канал, в который должна поступать вода, если она есть, а именно, чтобы вернуть людям их достоинство. Так говорит англичанин. Людям возвращается их достоинство с помощью водного канала, это цель нашего присутствия здесь. Я имею в виду, это цель, ради которой англичане вообще здесь. Но на данный момент нет питьевой воды и нет еды. Нам очень жаль. Но у нас больше нет воды, и у нас больше нет еды. Поэтому у нас скоро будут эпидемии, более чем достаточно. Все-таки что-то. У некоторых нет даже этого. У них нет даже самого необходимого. Поэтому нет никакого смысла цепляться за ребенка. Ребенок не сможет вам помочь. И вы ему наверняка тоже. Если вашего ребенка пощадят, вы ему только повредите, цепляясь за него. Эти ваши защитники, да, вы можете спокойно оставить ребенка, мы защитим и ребенка, мы же говорим, мы защитим вашего ребенка, мы врачи, почему же вы его так крепко держите? Ночь смотрит на вас непривычно светлыми глазами, обычно они темны. Ночь видит, забрали ли вы ребенка и куда. Не хватает кусочка этого ребенка, но мы заберем его у вас. Мы не такие. Мы другие. Мы здесь, мы здесь, дошедшие до этого, возможно, мы одеты иначе, но все же одеты, мы пришли сюда, и мы еще не ушли, и мы не уйдем, пока не станем одними из вас, в расцвете сил вашего тела, лучшими по духу, самых благородных кровей и самыми богатыми, пока их не убрали, эти деньги, пока мы их не получим, в вашем регионе и в вашей религии не будет мира. Все. Мы получим их все.
Даже не верится, как много разных способов умереть, бросаю я вам вслед и надеюсь, что до вас это дойдет. Вещая птица смотрит назад и утверждает: их даже больше, чем вы можете себе представить! Так много костей, так много мягких частей тела, так много слабых – и бесчисленные способы их уничтожить. Бессильна ремонтная компания. Бессилен каждый против Силы. Сначала расцвет тела, а потом ничего. Резать несчастных кусок за куском, как вы думаете, сколько их? Рядом с соленой нивой моря. Там дух потерялся в лабиринте будущего, он смотрит назад, чтобы видеть, откуда пришел, из чьей плоти сделан, и только тогда он видит, что можно разбить еще больше во время лохотрона. И он бежит, бежит, и бежит, но он бежит назад, возможно, у него лицо сзади и он бежит в неверном направлении, но он бежит и бежит и бежит. Одна его часть бежит туда, другая обратно. Не зная куда, он потерял свое лицо. Это только пример. Я лишь говорю, потому что никого не щажу, и того, у которого два лица, который бежит одновременно вперед и назад, этого тем более. Такое не должно жить. Он обречен на гибель. Порывисто, как ветер, дует гибель. Что останется от войска? Одна часть, блеск на нефтяной скважине, нет, на колодце, все равно, одна часть, умирающая от жажды. Другая часть, изнемогшая от удушья, тащится дальше, пока город – я думаю, это Басра, которая уже осталась без питания, – не примет ее. Но это не поможет. Так умирают многие, многие от жажды и голода, которые часто идут вместе, словно помолвленные, это всегда так. Одна часть умирает здесь, другая там. У человека так много частей, и все же он такой тощий. Неудивительно, что от него мало осталось, стоит подумать, сколько у него забрали. Чтобы моральные ценности пришли к господству – конечно, к нашему господству – сначала должны помочь исключительно аморальные ценности и силы. Как хорошо, что они у нас есть. И тогда все хорошо, все хорошо. Люди за ним, его я как раз вижу, я имею в виду, за одним человеком придут многие другие, над ним Бог, под ним песок, он сам с собой, он вне себя, у него нет ничего, кроме себя, неважно. Нечто столь сложное, как тело, которое смотрит в будущее и одновременно в прошлое, где же найдешь такое. Вертолет против этого – чепуха. И при этом мы, пришедшие сюда, где нас не должно быть, мы ошиблись, когда хватились себя, а схватили других, еще более обычных людей. А мы уж думали, что более обычных не бывает. Мы не боги. Мы люди, но все-таки мы необыкновенны. Мы обычные люди, тут ничего не поделаешь. Но мы необыкновенно хорошо вооружены. Таких обычных и одновременно необычных, как мы, вряд ли встретишь. И все же мы пришли, чтобы судить и спасать. Сидеть по правую сторону Всемогущего. Слева уже кто-то сидит, придет и его время. Мы те, кому не хватает богатства, это самое привычное в мире, его почти всем не хватает, к сожалению, ну ладно, Дику Чейни его хватает, поэтому нам не хватает этого человека, ах нет, он же здесь вместе со своими сердечным пороками и недостатками, но, несмотря на все его недостатки, его нам все же недостает. «Хеллибертон», такая милая фирма. Только ради нее он делает все это! Ведь строить важнее, чем разрушать, это человеческая константа. А если речь идет о построении, то «Хеллибертон», дорогой, приятный концерн, уже здесь, и глупые англичане могут смотреть сквозь пальцы, да, сэр. У нас есть прекрасный план, который мы воплотим в рекордные сроки. Кто сказал, что мы не можем его воплотить? Мы воплотим его, можете не сомневаться. Генералы в креслах говорят что-то другое, но мы говорим правильно, держитесь нас, но держитесь не слишком крепко, не можем же мы еще и вас тащить с собой, и я это говорю, осознавая, что самая большая опасность – это скромность. Разбитые враги спасаются на острове, но это им не поможет. 600 нефтяных скважин сгорело в Южном Ираке, но мы в рекордные сроки взяли их под контроль и погасили, таково нынешнее положение. Завтра мы будем находиться где-нибудь в другом месте, и наше положение будет иным. Но, господи, в другом месте дела идут не так хорошо. В другом месте у них уже выходят бомбы. Комендантский час для бомб, я требую этого как можно быстрее. Итак, они остаются у нас. Я так и знала. И медленно появляются изменения в нашем прогнозе погоды. Да, сэр.
То, чего вы здесь никогда не увидите, это зеленый лес, его сначала нужно посадить. Но тогда вам пришлось бы долго разбираться, кому он принадлежит. Наш партнер и наш друг, Дик Чейни, знает, по крайней мере, кому принадлежит его фирма. Это больше, чем вы можете сказать о себе! Вы набитые дураки! Но у него больше денег, чем будет деревьев в лесу, который вы должны сажать в поте лица, чтобы был хотя бы один лес. Ради тени, которой нам так не хватает. Око дома – это присмотр его господина, но Дик Чейни не обязан лично присутствовать на фирме, его фирма сама делает деньги. Не может же Дик быть повсюду (и не все коту масленица). Ему достаточно быть там, где он есть. Для этого ему вовсе не нужно ни слова, ни дела там, где можно быть начальником. С мечтами, которые все время подстраиваются под образец, мы хорошо умеем обращаться, но с тем, что сильный человек – небезупречен, потому что порочен, и наши упреки раскрывают его пороки, с этим мы обращаться так и не научились.
Вы идете туда, рядовой Райан, которого нужно спасти, или кто вы, как вас называть, здесь становится жарко, вы увидите здесь песок песок песок. Богатые не отправляют сюда своих детей, это несомненно, они отправляют их в другое место, это же ясно. В национальную гвардию. В лучшем случае. В крайнем случае. В школу. В худшем случае. У нас здесь крайне тяжелый случай, но скажите, где эти дети? Где они, чтобы, например, мой сын отправился по призыву в войско в страну иракцев. А потом они заходят так далеко, что угрожают ему уничтожением! Разве это можно понять? Представитель фирмы, в которой мой сын сейчас, к сожалению, незаменим, он мечтал стать солдатом, но ведь он, в конце концов, мой собственный потомок и при этом незаменим, с самого начала. Все же, поклялся он только что, лучше бы он был солдатом, но они получают в этой фирме, откуда он не может уйти, иначе он сегодня же стал бы солдатом, они не получают в этой фирме прибыли от этой войны, так как вместе с армией уже давно получают прибыль от войн, и ни в коем случае не только от этой. До нее было уже много войн. Спасибо, мистер Чейни, что вы нам об этом сказали. За это ваша жена получит красивое новое платье, и она также получит одного или двух внуков, так я думаю, хотя я вас совсем не знаю. От многих других войн тоже прибыль. Но абсолютно точно от этой войны, где вы не должны попадаться нам на глаза. Не должны попадаться на глаза живые и мертвые и забивающие прибыль, топчущие прибыль, пожирающие прибыль. Нельзя же так набрасываться на прибыль. Вы должны ее тянуть на себя, а не выбивать. Ударить вы можете, полагаю, в лицо противника, а не эту прекрасную и чистую прибыль. Абсолютно несправедливо предполагать, что мы получали прибыль от этой войны, потому что мы, собственно, получаем прибыли от многих войн. Самое главное это все-таки строительство. Но прежде чем строить, нужно сделать горе обременительным и тяжелым для противника, пока он не будет разбит, пока все не будет разбито и унесено прочь, новое не может быть создано, это вам ясно, разве нет? К тому же, господин президент, мне представляется, вы с советниками будете окончательно решать то, о чем я сейчас приношу весть. Иракцы, вы древние верные души, все равно насколько древние, кто, иракцы или советники, все равно, древние или нет, вам предстоит серьезное размышление, поэтому посоветуйте мне! Ах так, все-таки имелись в виду однозначно советники, консультанты. Бедных парней из компании по ремонту я здесь совсем не беру в расчет. Речь не о них. Речь только и исключительно о старых мужчинах. Они прислали их сюда, юношей, но мы держимся за это, мы успокаиваем себя, будто мы жены или дети. Когда об этом узнал сын в своем бюро, он хотел сразу же ехать и записаться добровольцем, но я ему не разрешила. Здесь тоже нужны люди, здесь, у нас. Богатые могут отправлять своих детей, они делают это, и с удовольствием, но многие удерживают. Кто же не рад, когда ребенок наконец-то уедет в лагерь на каникулы и не мешается, они считают каждый почтовый сбор, родители богатых, они считают каждую пошлину, им это положено, но они посылают детей не туда! Они удерживают их. Они не отправляют их так далеко. Какое чудовище стало бы отправлять своих собственных детей? Вот именно! Они предпочитают отправлять их туда, где в каникулы проводится этот новый тренинг по менеджменту, очень хорошо. Итак, вам – серьезное размышление. Не нужно подробнее описывать занятия ваших детей. Дети ходят в тот или другой университет. И здесь я наталкиваюсь на деталь, которая сразу поддается подо мной. Войско, торопящееся, организующее войско не поддается. Никогда. Ужасна бойня, если вы животное, а вы всегда животное, и всегда будете животным, когда дело доходит до бойни. Вам этого никак не избежать.
Пауза. Крайний юг, где мы теперь, но это только порт в глубоком море, правда, единственный, долой его, мы его захватим, мы должны захватить его, другого нет, мимо которого не проходим мимо, он у нас уже в кармане, потому что наша душа переполнена гордостью, и вот наконец-то один стреляет, нет, гордость гордого человека требует, чтобы он стрелял с одной стороны на другую и обратно. Но это лишь отдельные выстрелы. Они больше не связаны. Они стреляют только из высокомерия. Куда же мы дели наших ручных дельфинов, тогда как они нам пригодились бы, не купаться же они пошли? Ах, вот они. Это ведь только животные. Что мы любим, так это рабское ярмо техники, чьими господами мы являемся, но кто же тогда рабы? Этого мы еще не поняли. Система, которая была запущена другими и поднимает вокруг себя столько шума, создает столько существ и столько существ уничтожает и вообще, итак, эта система в состоянии анализировать заданные условия местности и направлять ракету по извилистому пути, который вы никогда не прошли бы пешком, потому что у вас закончилась бы карта местности, в то время как вы еще пытаетесь как можно точнее пройти вашу сексуальность в мыслях, потому что идти само по себе скучно, итак, этот путь выстрела, неважно, он не отмечен ни на какой карте, и не должен там быть, он в воздухе в воздухе в воздухе. Итак. Снаряд ловко проходит путь, я имею в виду, его ловко послали, даже если мы его послали, итак он идет с высокой точностью и дозвуковой скоростью, он делает это, чтобы за ним можно было следить, итак, он идет более чем через 1600 км в цель, куда его направили, не поддерживаемый рукой матери, к руке матери, у которой он вырывает ребенка из рук и белье из корзины и собаку с поводка и сад от гнома и плод от фруктов вниз и овощи из их грядки, и все в цель, верно направляемый, в цель. Стандартно вооруженные, вы можете провозить от 50 до 200 километров, я хотела сказать килограммов взрывчатки. И все это, все эти деньги, все эти затраты, чтобы попасть в вас, именно в вас! Никто бы не взял на себя столько, чтобы попасть на встречу с вами. Только мы только мы. Какие затраты, невероятно, в вас можно было попасть везде. На рыночной площади, но ее они тоже обстреляли. Неважно.
Марширующая по праву ракета стоимостью в 600 тысяч долларов с максимальной скоростьью 880 километров в час, что ж, это не много, но скажите мне, откуда появляется разница в цифрах? Если даже ко мне поступают различные данные, неудивительно, что и ракеты не попадают в цель, я сказала: дозвуковая скорость, потому что звук – быстрее, но свет – еще быстрее, быстрее, чем вы себе можете представить, кварки как-то быстрее, или нет? И все это подвергается обстрелу с кораблей и подводных лодок, которые прибыли, чтобы сделать это для вас. Вы не гордитесь? Вы не гордитесь тем, что вам уделяется такое внимание мира? Всего мира? Кому такое удается. Мне – нет. Даже если бы мои ножки были от рождения снабжены колесиками, я имею в виду, если бы колеса росли на мне и я была бы крылатым вестником несчастья вместо простого предъявителя плохих новостей при источнике бесперебойного питания, мне бы не удалось, и я была бы не столь быстрой, ведь скорость относительна, не правда ли, и эта скорость в любом случае достаточна, неважно для чего. Марширующие ракеты можно применять везде, я назову только Ирак, Боснию, Афганистан, Косово или что там еще. О деталях не хочу говорить в последний момент, но в пустыне ведь нет препятствий. Битва за Басру начинается сейчас, забыла посмотреть на часы. И как далеко завели меня эти подробные сообщения? Недалеко. Я скромна. Моя цель – свержение правительства и преобразование каждого, кто хочет быть преобразован. Ой! Сразу требует слова мой гардероб, который обычно молчит, – войдет ли ООН в этот новый порядок или нет? Я думаю, американцы скажут, что они этого не хотят. Почему они должны отказываться от всех привилегий, они ведь значительные личности, а именно каждый из них. В то время как у среднестатистической семьи за 4–6 недель выйдут припасы. Сами они не могут выйти. Я имею в виду, припасы выходят, пусть даже медленно, а семья остается. Припасы на исходе. Мы остаемся. С ними уже ничего больше не случится, с припасами.
Если все равны, то у каждого меньше поводов гордиться, но будет торжество, если люди будут торжественно тверды в своей гордости, в умении выключить переживания. Они должны быть. Они должны быть. По земле гонит некто свой народ, нет, идут два их народа, нет, идут три народа по стране, неважно, сколько, каждый гонит свой народ вперед, как злая девочка гусей. С жаждой крови в глазах, кровь в ботинках, кровь в глазах, кровь в штанах, тысячерукий, тысячетанковый, стремится каждый народ вперед, вслед за вождем, каждый за своим вождем, надеюсь, они их не перепутают, каждый за своим вождем, который испытывает глубочайшую симпатию к каждому из народа, особенно глубокую к тому, кто умирает и возвращается в мягком чехле, в наволочке; он никогда не был уверен в том, что делал, но его повелитель сказал: вы мне симпатичны, вы отвечаете передо мной за этот танк и этот самолет, ведь вы, в конце концов, механик, вы бедный парень, поэтому можете лично присутствовать на ваших похоронах. Ваш шлем одиноко висит на ветке, ваши товарищи робко плачут, и соленое море омывает вас как скорбный крик, когда вы так близко к берегу. Но обычно это – пустыня, песчаный океан. Песчаная буря теперь улеглась, видимость снова улучшилась. Они стреляют в нас! Они стреляют в нас! Посмотрите мне в глаза, чтобы вспомнить, к какому государству вы принадлежите, и каждым жестом показать себя американцами, англичанами или кем-нибудь еще, вам не остается ничего другого. Если вы не можете показать себя, как хотите, тогда лучше вовсе не показывайтесь! Мы растратили себя там, а вы не хотите показаться. Расслабьтесь! Будьте непринужденными! Доверьтесь нам! Только те страны будут признаны нашим сообществом государств, которые сами – сообщество, потому что двое – уже сообщество. А третий – лишний. Ладно. Мы возьмем еще Австралию. Но сначала сообществом признают США и британцев. Они держатся вместе. Потом долго ничего не происходит. Ведь вы знаете, что вместе с силой может вторгнуться беда, и ей мы должны противопоставить силу. Других детей мы запахиваем в песок. Но вы можете пойти на свои похороны, потому что следовали нашим устремлениям ворваться в страну. Поехали! Вы сказали, что сила бога войны – в его луке? Ну да, он силен, но другим. Нам не остается ничего другого, как война на суше и война в городе. Они различаются по месту действия. Где люди, как звуки флейты, которым их как раз учат, поднимаются над собой, как воющее дыхание. Как ветер в пустыне. Они звенят и поют в пустоте, они сами выпевают себя, они выдыхают себя, неважно. А отбросы городов, бедняки, которые не знают подвала, потому что сами уже в самом низу, а отбросы городов, говорю я, их подавляют, и все. Ну, возможно еще раз зашумят, как буря, бушующая над морем, море у нас здесь есть, но это не считается, только этот порт, потому что только он один, как же он называется, как он называется, я иду прямиком к телевизору, чтобы узнать, как называется тот порт, где люди сидят на корточках в пене смерти и смотрят, кто там идет, отроки, наполовину дети, но они знают, почему они здесь, все-таки знают это, к какому легкому строю народов их принесло. А теперь они разрушают его. И они снова должны вытащить это из ничего, из которого пришли, так что это они уже знают. Ничто, ничто. Ты, стамбульская роза, ты тоже уже опала, ты сволочь! И чего ты от нас отпала? Ты ведь не цвела, как свобода мнения, с которой мы должны мучиться! Как же взойти радости?
Итак, прошу, для общего развития, чтобы создать немного культуры, которая нам здесь пригодится, не нужно искать в истории необходимости в соотношении средств и цели, это уж слишком! Неразумность случая – правило, поверьте мне. Теперь на очереди те, завтра – другие. Те. Кто-нибудь. В итоге все. Все. Берег за берегом будет заполняться, и мы снова будем их опустошать. И вот они уже тянутся туда, как нам справиться со всеми? Огромный итог этих событий – выражение основных стремлений народа, который создал себе пруд или, по крайней мере, биотоп, очистные сооружения с личным дозатором для мыла, немного личного пространства и огород, в который он может заходить глупо и слепо, и тогда он смотрит на этот новый пруд, скажем, он видит листочек, который следует своему пути по воде, как танк по пустыне, только по воде, и что-то будет остановлено, нет, не танк, не мы, листочек, только листочек, который остановится на воде. Водоворот его остановит. Но вот листочек уже бежит дальше. Вы и вправду считаете, что этим людям, которые пришли сюда, хватит умадовести свое дело до конца?
Не могли бы вы поточнее объяснить мне эту картинку? Я вижу, что эту женщину оттесняют назад, но это совершенно не укладывается в голове. Я вижу, что эти семь женщин с детьми – не знаю, сколько их и кто они – застрелены в микроавтобусе. Некоторые говорят о десяти. Но у меня это не укладывается в голове. Вы не застыли, когда вам об этом сказали. Они не прикрыли металлом тела. Это же совершенно ясно. Они прикрылись чем-то, но это был не металл. Иначе не могло быть так глубоко. Нужно по крайней мере ожесточиться внутри, если не получается снаружи.
Возможно, она хочет воды или еды, эта женщина, но она делает это как-то неправильно, думаю я. У нее двое детей. Если бы у меня было двое детей, я бы установила правила и сама стала бы их придерживаться, это хорошо для воспитания. Я читаю по ее лицу, что несчастная больше не знает правил. Она бросает взгляд на войско, но это не утоляет ее голод. Она бросает платок на лицо, мы набрасываем мешки на головы этих пленников, к чему, для чего, только для того, чтобы глупо выглядеть? Разве это не может быть единственной причиной? Разве недостаточно было победить всех? Нет, этого было недостаточно. Она даже не умеет читать, эта женщина, думаю я про себя, нет, я думаю это вслух. Объяснить картинку? На самом деле? Конечно, не только картинки определяют все, но и они тоже важны, что вам тогда объяснить? Это как ребенок, который играет в специалиста. Хорошенькие штучки из пластика, которых у нас там много! Уточка в надувном бассейне, лебедь в ванной. Нет, это не игрушка, не трогать! Это игрушечная бомба, а там, это ты можешь трогать, это ручной дельфин, который ищет мины. Я не говорю, что он неправильно поймет твою мину, он натренирован искать мины, но не может их трогать. И ты не можешь трогать эту игрушку. Иначе обломки у нас полетят во все стороны. Бедное умное животное тогда тоже погибнет, а его нельзя заменить каким-нибудь полезным человеком, иначе мы и взяли бы человека. У нас больше людей, чем дрессированных дельфинов, а еще у нас есть собаки, натренированные на взрывчатку, да. Я о них совсем забыла, а мужчин мы тоже дрессировали, но это длилось не так долго, мужчина не такой своевольный, как дельфин, который не рыба, а млекопитающее, думаю я, и собака наверняка млекопитающее. А человеку необязательно сразу получать пищу. Он может подождать. Тогда они доставили нам рыбу – или кто он там – и эта рыба намного дороже человека. Мы заказали его из самого Сан-Диего, чтобы он нам помог, а вы можете на это посмотреть . И в то время как мы взволнованно наблюдаем за природой, природа идет нам навстречу. Если мы ей идем навстречу, то и она может пойти навстречу нам. Она забирает пищу из городов, а природа человека – умереть от жажды и голода. Вот так она идет нам навстречу. Это не всегда и не в любое время желанно. Она, собственно, идет нам навстречу песчаной бурей и создает неясный образ в душе, потому что нельзя видеть, кто есть кто. Друг или враг? Иногда друг одевается как враг, а враг – как друг, это несколько безвкусно, такая маскировка, если вам интересно мое мнение. Она полыхает, ее соткали, она полыхает еще сильнее, маскировка, а потом она сгорает, люди голосят, а за маскировкой, за этой облицовкой на секунду становятся видны старые обои: как страшно! Этот узор мы больше никогда не хотели видеть, мы и не должны, он наконец-то сгорает, это единственное, что можно с ним сделать, и тогда мы беззащитны, и это все же лучше, чем по-настоящему отвратительный рисунок на обоях. К счастью, правит песчаная буря, и мы не должны, нет, мы не можем рассмотреть его точнее. Сначала она правит, потом нет. Сначала правит один, потом другой. Человек был раньше очень полезен, теперь он бесполезен. Об обоях этого не скажешь. Этот узор никто не сможет долго выдержать. Он запоминается, он неприятно бросается нам в глаза. Он бросается в глаза, но это не бревно. Он ровный: это маскировка, которой сейчас нет.
Вы думаете, что природа идет вам навстречу песчаной бурей? Вы думаете, что природа этих людей идет вам навстречу и сдается? Вы думаете, им не терпится испустить дух, в то время как буря еще ревет? Тогда никто не услышит, как они умирают! Ведь огненный круг солнца испепеляющим лучом прожигает жизненный путь человека, расплавляя его в жаре и все конец смерть.
Да. Природа идет навстречу неприятелю песчаной бурей. Она нам только вредит. И в первую очередь нашим бортовым приборам! Они к этому не привыкли. Песок убегает из почвы, и куда он бежит? Он забегает в наши двигатели, где ему нечего делать! Пилоты приходят, спасшиеся бегством, их мало, возможно, утонули в Тигре, неважно, стонет вавилонский город в трауре по золотой молодежи страны, которая так торопилась к реке и стреляла в воду из оружия, но и старики это делали. Они стреляют в воду, потому что им больше нечем заняться. Они всегда стреляют. Возможно, когда-нибудь они в кого-то попадут? Нет, они ни в кого не попадают. Главное, что они стреляют. Эти пилоты могут долго оставаться под водой, но, может быть, их здесь вовсе нет. Я не вижу, как распространяется нефтяная пленка. Это правда. Я бросаюсь на вас, как бог, хотя я наверняка им не являюсь. На этой воде нет нефтяной пленки, это вижу даже я.
Возможно, мы переживем через несколько дней настоящую бурю, я стараюсь, я очень стараюсь. Я делаю это. Быстрее писать я не могу. И все же я делаю это быстрее, чем вы. Должна ли я описывать бурю до того, как она состоится? Я могу попробовать, я талантливый демон, я набрасываюсь на факты и переворачиваю их, чтобы они смотрели назад, но те, которые еще смотрят вперед, их я беру себе. Я сворачиваю им шею, этим фактам. Сначала вопрос: вы думаете, религия стоит того, чтобы так за нее сражаться? Теперь, когда мне важно говорить, снова появляется дельфин и отвлекает меня, что всегда удается животным, даже если я сейчас хотела бы одним движением разорвать узы любви и морали. Неважно, что я хотела, животные не считаются с этим. Спросите мою собаку! Он ведь и сам недавно получил рыбку, эта рыба или кто он там, дельфин. Посмотрите, мы оставляем его в маленьком бассейне, пока он нам снова не пригодится. Кроме питания и воды нужно очень многое, если вы используете свой разум, это намного меньше, но если он вам нужен, вы увидите, как мало ему нужно и как много результатов вы этим достигнете. Достаточно, если вы немного задумаетесь обо всем обуславливающем, чтобы вам легче было выдвинуть условия. Я оставила вам не так много места, обычно я говорю сама. Говорите где-нибудь в другом месте! Я всегда могу положиться на беспокойство ваших чувств, и именно так я сейчас вкрадываюсь в доверие. Поверьте мне! Ответьте мне! Чего, например, требует эта религия, и какие условия она ставит? А та, другая? Она тоже чего-то хочет? Мне хотелось бы это знать. Здесь у вас модель дома божьего, только он очень маленький, это вообще свойственно макетам. Прошу, не порочьте сейчас ни христиан, ни евреев, ни мусульман и ни единого американца! Не порочьте ни единого человека и ни одного другого бога! Иначе вы познакомитесь со мной и с этим американцем! Мы всегда приходим вместе. Мы – Американец. Может быть, сейчас нет, но в принципе – да. Пожалуй, в принципе это хорошо, потому что всегда нужно узнавать другие страны и других людей и как можно быстрее проникаться к ним любовью. Но я не стала бы мериться силами с этим американцем, он ко всем подходит со своей меркой и никогда не будет вами доволен! Теперь я это знаю. Я просто вижу это. Неважно. Он решает это один. Все люди борются, и им это даже нравится! когда раны, которые нанесла жизнь, затягиваются и туда больше нельзя вложить руку, чтобы узнать собственную истину и отречься от себя. Но, к сожалению, сейчас на экране появляется его номер, кто это, ах да, еврей, и это тоже! Бедняга! Теперь он не сможет отрицать, что он дома, я же вижу его номер. Мы теперь всегда будем его преследовать. Сначала преследовать, потом задавать вопросы, в кого он верует, и это будет его последним грехом. Он привык к тому, что его преследуют. С него мы и начнем. Что есть истина? Прошу, скажите мне это, ну скажите! Я думаю, все это началось с евреев, они не дают покоя, это говорят и мои соседи, которые сами не дают покоя, к тому же с обеих сторон, в этом они едины, в остальном – никогда, но в этом да, и вот снова. Это всегда затрагивает их, евреев. Они так часто это переживали, что уже и не замечают, что с ними это происходит. Они ведь очень древний народ. Ну вот, немцы снова оказались в плохом климате и в неправильном свете, и это мы им тоже ставим в упрек, но почему они именно сейчас должны воздать честь вавилонянам? Нет, для этого у них сейчас нет времени. Они правы. Вы тоже что-то хотите добавить к нашей дискуссии? О солидарности еврейского народа, которая просто невероятна – неудивительно, если подумать, как мало их осталось, им приходится держаться вместе, это ясно. Их основная идея в том, что у них не додумались о воздаянии каждому по заслугам. Так думает мыслитель, морща лоб и включая всю свою силу воли. Новый Завет: осторожно! Не станьте морально чувствительным! Зато у евреев нет личного воздаяния после смерти. Все происходит сейчас, иначе человек уже умер. А если человек умер, больше ничего не происходит. Хорошая мысль. Очень меня убеждает. Главный мотив мученика –чистая любовь к закону. Но ведь мученики – всегда другие? Это те, кто взлетает в воздух и хочет забрать с собой как можно больше людей? Невинных? По идее, надо подвозить до смерти лишь невинных, с грешными после смерти происходят такие страшные вещи, что лучше их от этого избавить. Несмотря на льготный билет, они, возможно, будут недовольны тем, что там обнаружат. На мертвых нельзя надеяться. На смерть – можно, но не на мертвых. И не на убитых. Это ужасно. Одним рывком бросает этот бог своих самых верных почитателей за решетку, давит их, как вшей, топчет ногами. И все это только потому, что он на этот раз не победил! Разница только в одном: мой бог всегда прав. Мой Бог – это возрожденный Христос, и он может рождаться снова и снова, и в этом он прекрасен как Христос. А еще лучше то, что он может применять логику неверующих и мораль неверных, чтобы доказать, что только он прав, только он творит правое и может представлять вещи как неопровержимые и вообще. Ему можно все. Ему все можно, моему Богу.
Я думаю, каждый должен верить в то, во что хочет. Мне незнакомо понятие личности или индивидуальности, как я могу заниматься тем, во что они верят или нет? Иисус, например, и его ученики были одним, потому что они так любили друг друга, как олениха своего детеныша. Как мы любим нашу страну. Каждый любит себя и своих. Ему еще нужно есть, пить и быть веселым, но это мы пока оставим. Необходимо порочить евреев, если веришь в Христа, вам не кажется? Да, это нужно делать, и это часто и долго делалось. И прошло проверку временем. Если вместо этого вы порочите Аллаха, тогда вы увидите, что с вами будет. Вы пожалеете, что родились на свет! И тот, кто разорвет вас на куски, объяснит, почему, только плохо объяснит. Он просто поднимет на воздух! Как клочок бумаги! Ему это не составит труда! Поэтому хочется приблизиться к этому чужому богу, попробовать, помолиться или еще как-нибудь, а он в пух и прах разносит вас с помощью верного служителя, своего великого почитателя! Знает ли он об этом, этот бог? Он с этим согласен? Без понятия. Поэтому лучше этого не делайте: не порочьте Аллаха. Можете порочить другого бога, но только не этого! И прошу, не моего. Любого другого, но не Аллаха и не моего. И то и другое не пойдет вам на пользу, поверьте. Даже если вы его совсем не знаете – неважно какого бога, не порочьте его, предупреждаю! Иначе вам снова пригодятся очень хорошие связи, если вы снова захотите выйти! Вот мы уже снаружи. Наконец-то. Слава богу. Теперь мы снова снаружи. Я уже и не верила, что это удастся. Другим не удалось. Выйти наружу. А мы снова снаружи. Ваше убийство, таким образом, снова откладывается. Дальше – больше. Мы все еще ближе к началу, чем к концу. Ведь мы знаем больше, чем бог. Он – начало и конец, но не знает самого себя. Итак, теперь придут еще 100 тысяч мужчин. Я их тоже не знаю, главное, они знают друг друга и знают, что могут положиться друг на друга. И у каждого их них две лапы, они бросаются на вавилонский народ, который – знает Бог – это заслужил. Но Бог этого не знает. Он знает все. Он этого не знает. Он знает все. Он этого не знает. Клянусь, он сам сказал мне, что этого не знает. Он жаловался, что никто ему ничего не говорит. Он знает, как работают «Томагавки» и скоро будет знать, как работают интеллигентные бомбы, только еще не открыл мне этого, но он и сейчас не знает, что у нас на уме. Он знает, что мы с ним сделали. Но что мы планируем в будущем, этого еще не знает. 1 апреля 2003 года он этого еще не знает.
Так. Теперь мы овладели аэропортом, я вижу это сверху очень хорошо и могу подтвердить. Я перекрыла электричество. Не знаю, бросили ли мы сейчас графитовую бомбу или они сами отключили его, это шумное электричество, этого шумящего друга, но, минуточку, я в любое время могу выяснить это, мне нужно только разузнать. Минуточку. Сначала мне нужно спросить. Для меня, Бога, не проблема, довольны ли мы собой или нет; можем ли мы в принципе быть довольны чем-нибудь, будем ли довольны – вот вопрос! Поэтому мы бросали все эти осколочные бомбы, убили тысячи людей, торговцев фруктами, продавцов газет, пастухов, паству и не паству, целые семьи, полностью или нет, неважно, мы сделали это по праву, я имею в виду, что, бросая эти кассетные бомбы, мы делали это, чтобы защитить наши собственные ряды, чтобы наши потери были как можно меньше. А среди осколочных бомб встречаются умные неразорвавшиеся бомбы, которые не взорвались сразу, они могут лежать годами, десятилетиями и в любое время могут взорваться, они лежат дольше, чем когда-либо лежал человек – если бы он лежал так долго на одном месте, его назвали бы не реализовавшим себя неудачником. Ему будет скучно так долго лежать. С другой стороны, мы, конечно, не хотим, чтобы взрывались люди. Люди не должны становиться бомбами. Мы этого совсем не хотим. Люди не должны быть бомбами. Это для них не предусмотрено. Что они сами взрываются, как бомбы, это было придумано не мной.
Может быть, нам и не придется завоевывать этот город, может быть, мы его просто изолируем, но возможно также любое другое преступление, я хотела сказать поступок. Теперь мы поступаем по-другому. Нет, мы теперь не поступаем по-другому. Электричества нет, золотые звездочки я сам не оставил на небе красоваться светло и ясно. Темно. Мрачно. Мрак. Я сделаю это, не волнуйтесь. Графитная пыль тоже может это сделать, но я могу лучше. Даже бомбы часто интеллигентнее, чем люди. Мне нужно сделать пометку для моего вечного возвращения, чтобы я каждый раз снова знал(а), в какой форме и обличии приду.
Так умны эти бомбы, вы себе и представить не можете. О них я уже хотел(а) рассказать. Я действительно им завидую. Неважно, в каком обличии я возвращусь как бог. Мое следующее пришествие в любом случае должно оставить более глубокое впечатление, чем предыдущие, а ведь и они были неплохи. Я всего лишь человек, который может такое придумать, я ведь стал(а) просто человеком, нет, я все же Бог. Иногда я сомневаюсь в этом, но мой отец как раз протягивает мне листочек, на котором написано, что и я Бог. Не только он. Во всяком случае я, конечно, сразу пробую, едва узнав, что я бог, быть полезным в смысле дарвинистской биологии, то есть в борьбе с другими показать себя с лучшей стороны. Что может быть лучше, чем быть человеком и богом одновременно. Все люди должны стать такими, как я, но они этого не могут. В любом случае, у меня уже возникает чувство превосходства, чувство, что я становлюсь сильнее независимо от результатов борьбы, становлюсь самим прогрессом. К этому они пришли абсолютно самостоятельно. У нас, например, есть интеллектуальная бомба модели GBU-28, уничтожитель бункеров, общий вес 2500 кг: 2200 кг балансируемая деталь и 300 кг сверхбризантного взрывчатого вещества (тритонал[7]). Размеры: длина 3, 88 м, диаметр 37 см. Способ управления – лазерная указка, я говорю это только сейчас, чтобы вы не продавали лазерных указок тем, кто этого не заслужил! Глубина проникновения, конечно, в зависимости от твердости, а эти стены очень прочны, я могу вам прошептать, я пробовал(а) это, я ведь создал(а) их: до 30 м! Это очень много, разве нет? Цена: 145 600 долларов при минимальной покупке 125 штук. Подходящая ракета-носитель: боевой бомбардировщик F-15 E и F-III F. Но одной маловато. Берите больше, покупайте больше! Если у вас уже есть бомбардировщик, возьмите у нас несколько тысяч штук, тогда будет приличная скидка. Обещаем.
Посмотрите, я ведь сам(а) разработал(а) GBU-28, чтобы попасть в спрятанные глубоко в земле иракские командные центры. Было бы бессмысленно промазать, не правда ли. Я в принципе этого не делаю. Тогда бы мне пришлось критиковать мои ценности, измеряемые жизнью, тогда бы мне пришлось критиковать происхождение этих ценностей, и тогда бы мне пришлось поставить под вопрос жизнь как таковую и так далее. Мне бы пришлось вывернуться наизнанку. Теперь я – задница человека, тогда бы мне пришлось стать его ртом и одновременно у него отсосать. Трудный фокус, я знаю. И человека охватывает опасная ностальгия по зарослям души, и я проявляюсь здесь во всей полноте: эти GBU-28, как сказано, так дайте же мне, наконец, объяснить, – весящее 2, 5 тонн, управляемое лазером обычное оружие. И обслуживают его обычные люди, не правда ли. Их тоже создала я, поэтому я так точно все это знаю. У нее проникающее тело весом в 2,2 тонны. Я сосу и сосу, но не выделяется ничего, что я могла бы проглотить. Возможно, ничего и не должно выделяться. Но, напротив, что-то должно разорваться. Эти бомбы, в принципе, – модифицированные стволы пушек, которые я сосу, ой, становится жарко, это жестко, такого жесткого у меня никогда во рту не было, люди, начиненные 300 кг высокобризантной взрывчатки-тритонала. Да, я начинил(а) жесткую сладкую штуковину и снабдил(а) подходящим GBU-37 LGB-Kit, управляемым лазером комплектом для дооборудования – совершенно верно, если у вас недостаточно долго стоит, вы должны довооружить «глупые бомбы», чтобы они стали умнее. GBU-28 высвобождается во временном туннеле и находит место удара с помощью отраженного лазерного луча, который направлен на цель. Для этого у GBU-28 есть в кормовой части четыре подвижных ведущих плавника, так что ей могли бы позавидовать наши дельфины, если бы могли это увидеть, итак, подвижные плавники, с помощью которых ее траекторию – конечно, в определенных границах, которые и нам поставлены, – можно направить в этот целевой туннель. Пошло! Наконец-то оно выходит наружу, мой рот уже устал от работы, мой творец уже чуть не охромел, на полпути ко рту. И вот я вижу, я говорю и создаю из слов мыльный пузырь, и все же он очень твердый: лазерная указка может направляться в цель вторым самолетом или с земли. Я даже сам(а) могу его вести, если захочу. Путь – это цель, нет, цель – это путь. Ничто не пойдет вкривь и вкось, эти лазерные указки вообще-то очень точные, когда у них есть цель. Здесь картинка, она появляется и светится ярко, она у нас дома, в ящике, у нас все дома, я это сделала. Быть и казаться. Посмотрите! Все это не составляет бытия, это вообще не дает уже никакого бытия, что, однако, равно бытию. Бытие и небытие обрушиваются друг на друга и становятся одним. Сыграно вничью между Быть и Казаться. Оба одинаковы сильны. И хорошо. Ведь нет критерия для реальности, скажу я так. Все правда, что вы видите, но не все правильно. Быть – всегда только степень от кажущегося, а кажущееся выходит из этого телевизора, который я тоже создал(а). Это практически дополнительный прибор ко всем этим бомбам. Это мило с моей стороны, правда? Вы ведь можете за ними наблюдать, за бомбами, но они вас не настигнут. Не стоит благодарности. Быть и Казаться, которые оба – одно, я повлияла на это, в то время как изобрел(а) телевидение, а это было давно, но с тех пор это так, будем честны: Быть и Казаться еще не составляют Бытия. Иногда кажущееся небытием является Бытием. Реальность – это лишь в той или иной мере видимость, измеряемая по той доле, которую мы отдаем Кажущемуся. Все. Я всю свою долю отдал(а) Кажущемуся. Теперь я довольна. Я так много создал(а). Раньше я это раздаривал(а), слишком много раздаривал(а), теперь продаю. Я думаю, что могу быть довольна собой. Где мало реального, там также мало кажущегося. Чем меньше вещей, тем меньше иллюзий. Есть ли хотя бы в духовном маленькое разрушение? Нет, в духовном ни малейших разрушений. Здесь я должна вас разочаровать. Я думаю, в духовном мы стремимся к немалому разрушению. Это уже что-то, знать следующий рынок – целевую точку. Взять под прицел, нажать на спусковой крючок, огонь огонь огонь. Но что-то должно остаться. Что? Я ломаю себе голову, что. Нужно становлению с самого начала навязать характер бытия, тогда оно осуществится. Тогда осуществится наша власть. Потому что мы этого хотели. Кто-то же должен захотеть власть, она лежит на земле, все поднимаются, она уже совсем грязная, кто-то должен захотеть ее, кто-то должен взять ее, и тогда она у него есть. Кто-то взял ее. Браво. Аплодисменты. Он захотел и он взял ее. Так я представил(а) все это своей волей. Он же всегда мог сказать, это я сказала ему, чтоб он ее взял, власть. Так всегда получается. Меня же никто не спрашивает. И все-таки я это говорю. Он должен взять ее, кто-то должен это сделать. Вот она лежит, власть, и эти сапоги зевак там, из чистого любопытства, что будет дальше, и эти тоже, иногда наступали на нее, это бывает, глаза смотрели при этом вдаль, я имею в виду, в даль телевизора. Бедная власть. Она делает бедных беднее и богатых богаче. Это ее свойство, среди других особенностей. Все возвращается, особенно войны. Но то, что они всегда возвращаются, это максимальное приближение мира становления к миру бытия. Это ЕСТЬ все, потому что все разрушено. Потому что мы сказали это и все. Все. Все. Все. Мы стоим на высоте наблюдения, смотрим вокруг себя, видим, что все, что есть, лишь видимость, как только бытие, наконец, свершилось, как только оно наконец превратилось в ничто, снова Ничто, и мы отворачиваемся и смотрим внутрь себя и из себя – наружу. Мы не знаем ничего, мы ничего не узнаем, мы заблуждаемся, мы начинаем сначала, мы обманываемся, мы обманываем других, мы разочарованы, что мы еще не победили. Но скоро мы победим. Скоро мы снова купим лотерейку и скоро мы избавимся от самих себя, нам в этом помогут, не я, еще нет, но скоро, скоро. Все все все. Наконец-то он кончает. Я уж думал(а), он никогда не кончит. Вот. Теперь и это сделано.
Вавилон
Выражаю благодарность всем, кто писал вместе со мной и подсказывал мне
Тысячи людей оказываются в замешательстве, когда им приходится – не тяни, а то поздно будет – вытаскивать из кармана и пускать в дело свое тело. Их половые органы презрительно кривятся, когда видят сокровенно-откровенный объект, которому чего-то от них надо, который – вот же он – лежит перед ними. У нас с этим будут проблемы, думают они, когда впервые видят своих антиподов. У этого влагалища по меньшей мере четыре складки, да столько же с изнанки, это сколько же будет всего, и все это нужно описать, чтобы по-настоящему ощутить похоть, прежде чем притянуть к себе и начать тискать чужое тело. Налет презрительности незаметно слетает с моего полового органа, он морщит лобик, то есть лобок, он знает, на что способен, но, оказывается, это не так, его нужно поощрить, существует много способов поощрения, которые мы, люди, должны испробовать. Религия, культура, война, спорт. И все только о том и думают, чтобы остаться в истории. Мужские члены так и рвутся вверх, словно лососи из воды, что-то гонит их назад, к маме, вверх по лестнице, но никогда вниз, они рвутся из самих себя, становясь при этом все отвратительнее, их, безымянных, неумолимо швыряет в смерть, когда они становятся какими-то – в моем понимании – усохшими, но сначала им нужно выметать икру и только после умереть на пути к нерестилищам, где стоят запрещающие щиты, на которые никто не обращает внимания, кроме медведей, что ловят выпрыгивающую из воды рыбу. И настоящих охотников, точно знающих, что следует делать. Да, их тоже. Ах, если бы личность могла проявиться сама по себе! Так нет же, нужны охотники с характером, который соотносится с судьбой и с тем, что они могут дать другим. Это их религия. Из-за этой своей религии они и заслужили искреннюю антипатию народов. Охотники как боги, я хочу сказать, они о себе очень высокого мнения. Они, в своем нелепом облачении, не хотят, чтобы их унижали. Боятся промочить ноги, когда убивают готовящихся дать приплод животных. Если не уверены, что животное действительно вот-вот принесет потомство, они требуют заключения ветеринара. Какая-то сила притягивает разнополых особей друг к другу, заставляет проникать друг в друга и снова выскальзывать, разъединяясь – проходя насквозь. Как может человек сам по себе развивать такую активность, что его член, его охотничье орудие месяцами не дает сбоя, хотя его обладатель, уже не здесь, он уже нацелен на некий дальний объект, которым ему не доведется обладать, ибо он его даже не встретит? Или встретит лишь однажды, чтобы сразу расстаться? Или все окажется хуже, чем он предполагал? Он забыл выключить свет, поэтому вернулся, он забыл перекрыть газ, поэтому вернулся снова, у него простуженно хлюпают носом краны, к тому же он забыл отключить свой детородный орган. Зато оставил включенным все остальное, а это не следует делать, когда уходишь из дома. Теперь он стоит, его член, там, взаперти, и как мне добраться до него, и как теперь сам он, исследовав партнера по части болезни, наконец проникнет в него? Мне теперь понадобится отмычка, ведь ключ, что был у меня когда-то, он снова у меня отнял, мой охотничек. Он давно ушел, этот человек, к которому я так привязана, которого боготворю, надо же кого-то боготворить, его мысли повернули в другую сторону, в сторону от нас, его характер наложит отпечаток не на тысячелетия, он наложит отпечаток на меня, на жертву, обреченную ждать и ждать. Этот человек умел прекрасно воздействовать на тело, нет, не на одно конкретное тело, а на все тела, ему хотелось бы поиметь их все, но он этим не воспользовался, он пускал в дело свой член, стараясь не напрягаться, так сказать, добиваясь признания чрезвычайного развития, послушайте, я имею в виду чрезвычайное развитие не члена, а личности в целом! Должно быть, это воздействие, которое оказывает его личность. Была ли это власть? Нет, нет. И все же. Это была власть, позволявшая из такого безразличного человека, как я, как основатель религии, сформировать народ, который боготворит его и будет вынужден боготворить всегда в надежде на избавление. Она определила бы мою судьбу на тысячелетия, если бы только я могла так долго следовать за этой судьбой. Но я следую только за ним, он и есть моя судьба. В наше время репортажи ограничиваются тем, что описывают задницы, сиськи и письки, серьезные газеты не выставляют их на всеобщее обозрение, и все же: все знают, как эти части тела выглядят, это всеобщее достояние, а раньше считалось чуть ли не геройством, если кому-то удавалось узреть сокровенную часть тела! Обладателей половых органов, не важно каких, у каждого он только один, чтили! Историография, в которой мы не можем участвовать, только янки, они и никто иной, имеют право прикреплять к своим членам членские удостоверения, если такое удостоверение окажется у кого-то еще, он тотчас подвергается проверке, только американцам выдаются эти удостоверения, а кто я, кто же тогда я, да, мне хотелось сказать, что историография, описание деяний, судеб отдельных лиц, бывших властителей, но не над нами, бывших завоевателей, покорявших не нас, мы были слишком маленькими, чтобы властители вообще могли нас узреть, стало быть, описание героических деяний уступило место описанию сисек. Теперь историю делают сиськи и письки, и каждый торопится попасть в нее, плевать, что там уже полным-полно других, попасть туда, чтобы стать историческим лицом, субъектом истории, который сохранится только внутри нее, это немного, однако прошу понять: это лицо познает суть истории только когда становится телом. Еще одна просьба, ибо так было всегда: встаньте цепочкой, и я стану передвигаться вдоль нее на четвереньках, чтобы иметь возможность следовать за вами! История перерабатывает тела, как консервная фабрика в Инцерсдорфе или еще где-нибудь, но история новейшего времени состоит в том, что имеющиеся в наличии тела, кроме тех, что оказались за границей, заняты тем, что толкают друг в друга. Убийство стало излишним. Траханье тоже стало каким-то безличным, вы не находите? Поскольку каждый может делать это в любое время и в любом месте, оно стало, как бы это выразиться, обезличенным, как и сама история. В сущности, жаль, вы не находите? Публичным траханьем заняты красивые особи, и раз ты любишь себя, красивого, то наслаждаешься этим, имеешь право наслаждаться, ибо каждый продвигается публично, или нет, все-таки нет. Скорее нет. Все происходит публично, в этом нет сомнения. Наблюдения витают в воздухе, а не в уме, пока смертный не испустит дух, именно поэтому люди раздеваются при любой возможности. Иные переодеваются, чтобы удивить партнера чем-то новым, а затем снова разочаровать. Но вдумайтесь еще раз: общественные отношения сводятся к таким скрытым, безличным моментам, когда человек довольствуется самим собой, замыкается в себе или втискивается в другого. Мы делаем это, потому что мы существа одушевленные, иначе мы не смогли бы так поступать, но, видите ли, после того как все, абсолютно все было одушевлено телевидением, пришла наука, чтобы часть мира снова сделать неодушевленным и придумать плоский экран и цифровое изображение. Но нет, с отношениями это не имеет ничего общего! Отношения пластичны, и улаживаются миссией святого Христофора[8]. И вот один садится на другого, например ребенок на педофила, носильщика, что перенес божественное дитя на левый берег, и ребенка переносят через реку, его пенис носильщик, не носитель пениса, а переносчик ребенка, предварительно удобно устроил на своем правом плече, а ногами ребенка, словно усовершенствованным пробочником, сжал себе горло, эта поза душит его, когда он шагает по воде, он вот-вот задохнется, но когда ребенок сваливается и тонет, святому Христофору тем не менее достается его пенис, не пенис Христофора, разумеется, а пенис ребенка, остаются и ноги в виде пробочника или открывалки, одной из тех, что состоят из стальных колец разной величины, у меня тоже есть такая, кольца сжимают горлышко банки, чтобы открыть ее и вылить содержимое, все равно куда. Люди пасутся, услаждают себя, проникая друг в друга, для этого им не нужны открывалки, тут все – пастбище. Нельзя сказать, будто кто-то из двоих животное, а другой пастбище, они оба – пастбища, которые взаимно пожирают друг друга, а потом печально склоняют головы долу. Они печалятся только о себе, ведь рядом нет больше никого. Мы уже не нуждаемся в животном начале, которое несем в себе, мы и без этого начала можем делать историю. Мы убиваем, хотя не должны этого делать, нас никто не заставляет. Для истории важно и то, чтобы у экономики были свои отношения, чтобы режим питания имел к нам отношение, чтобы у нас были инструменты, которые, в свою очередь, соотносились бы друг с другом, когда они окажутся на Марсе, в песках в песках в песках, странствия людей тоже имеют свои отношения или, по крайней мере, устанавливают их, в хижине из тел мастерят нечто потребное и подходящее, только для того, чтобы можно было пройти в дверь, а двери стоят в одиночестве, нет, к несчастью, они не одиноки, вы не можете овладеть ими, они открывают дом тела, эти двери, и мы входим в него. Последствия этого – увеличение народонаселения, распри между народами и изменение климата. Для значительного человека, представителя, властителя не остается иной роли, кроме роли предводителя масс, он, таким образом, представляет массовые устремления, и кто представляет их лучше всего, тот и будет считаться великим, тогда как остальные останутся скорее незначительными. Когда массовые устремления воплощаются в одной личности, это происходит совершенно случайно, я имею в виду, когда находится человек, способный воплотить в себе нечто вроде устремлений масс, тогда и все другие тела, которым открылись печатные издания, захотят того же, что и Иисус на кресте, да-да, тот самый, с раной в боку, о которой я могла бы еще много чего сказать, об этой половой тряпке, что, кровоточа, открывается у него в боку, Амфортас[9] и тому подобное, самое что ни на есть святое сердце Иисуса, ну да, но так по-эксгибиционистски выставлять это напоказ вам все же не следовало! Погодите, оно еще настанет, это Откровение, что-нибудь непременно откроется, речь всегда о том, чтобы открыть, расстегнуть штаны, отворить дверь, все открывается для проникновения, и подпорки отлетают, как быстро стянутые кальсоны. Потом люди разрывают отношения, им не терпится завязать новые, точнее войти в них, о Господи, я недостойна войти под кров твой. Но ты воплощаешь мои устремления совсем неплохо, тебя я выбираю, а ты должен вставить мне очень прочные подпорки, для того, быть может, чтобы я дольше держалась, что же ты вдруг закряхтел? По-твоему, слишком долго все тянется? Ты тоже уже заметил несоответствие между тобой и твоим половым органом? Он у тебя слишком большой, слишком маленький или вообще ни то ни се? Мне это несоответствие сразу бросилось в глаза, когда я впервые тебя увидела, еще до того, как увидела твой половой орган, я сразу подумала, что тут значительное несоответствие! Одно слишком велико, другое слишком мало, решай сам, что одно, а что другое, хотя нет, это не тебе решать, самое большее, что ты можешь решать сам – вопрос о выборе места, но и вопрос о местных выборах я предоставляю решать уже не тебе, а другому, я выбираю себе другого представителя, по сравнению с которым у тебя нет никаких шансов! Но сейчас, но сейчас, сейчас я, к несчастью, отдана именно тебе, дурачина бог, слишком уж ты полагаешься на свое срамное естество! А оно ведь ни на что не способно. Подожди, когда я уже не буду твоей, когда ты застрянешь в другой, вот тогда и предстанешь в дурацком виде! Тогда-то и начнутся несоответствия. Ах, нет, они начались уже давно, только мы их не замечали. Они проявляются как в устройстве наших мыслительных аппаратов, так и особенностях наших половых органов, а также в безвкусной обстановке, которой раз за разом мы обзаводимся на распродаже, ибо надо же нам, словно по принуждению, ложиться рядом с кем-нибудь, поэтому мы и обзаводимся кое-чем, как правило, тем, что осталось от других, ну да, ну да, так что я хотела сказать? посредством мышления несоответствие наших половых органов, которые, по-видимому, в чем-то не подходят друг другу, так как ни один их не хочет, он хочет только свой, а не мой, он не считает, что мы подходим друг другу, он хочет ее, но побольше, ну конечно, у вас она есть in medium? Нет? Хорошо, я беру small, но тогда он не войдет, когда захочет, а large, пожалуй, будет слишком велика, вот так-то, вот так, посредством мышления, должны устраняться несоответствия, чтобы люди снова могли трахаться как подобает. Это значит, что им больше не нужно заранее думать, как поступить, чтобы все получилось. Они должны сравнить свое устройство с устройством мира, подключиться к нему с помощью адаптера, это такой промежуточный штепсель, переходник, чтобы ток пошел не сразу как появится, а сперва поработал тут и там, пошарил в темных углах и нишах, где может скрываться что-то еще. Это тело прячет от меня что-то еще! Такое ему не позволено. Оно должно показать все. Если вы его покупаете, смело проникайте в любые закоулки и делайте с ним все что хотите, неважно, кто вы такой и где находитесь! Вы можете купить все что видите, и ничего больше, я хочу сказать, что больше ничего и нет, только то, что открывается вашему взору, но это-то вы можете купить в любое время. Ах, вот и вы! Моей причинной потребности, которая властно требует от меня признания, почему я хочу трахаться именно с вами, достаточно доказуемого основания, одного-единственного, я человек скромный, много не требую, да и предложить могу не так уж много, не правда ли, мой зрелый возраст тут ни при чем, но в действительности не бывает столь много разных событий, чтобы их нельзя было обозреть, скорее бывает так, что каждое событие сверхдетерминировано и имеет столь много причин, что мы не в состоянии их понять. Почему, скажите на милость, началась эта война? Почему я хочу, чтобы вы трахали меня, а не кого-то еще? А лучше вообще никого больше! Откуда мне знать? Может, знает кто-то другой? Нет, он-то точно не знает. Он задумчиво кланяется, слегка наклоняется вперед, когда расстегивает ширинку и достает его. Вы нагибаетесь – и все. Вам надо лишь нагнуться – и все. Или наоборот? Этот член еще станет очень большим, вот увидите, он займет свое место рядом с цепочной пилой людоеда, рядом с его ножом, ножницами, вилкой и светом, который понадобится для видео, потом эти усилия, а после его нельзя съесть, этот пенис! И хотелось бы, да не годится он в пищу. Может, и годится для того, чтобы получить удовольствие, с этим, пожалуй, соглашусь, но он решительно несъедобен! Другие уже пробовали, но это ничего не значит, на кулинарную книгу уже нельзя полагаться, как и на любые другие рецепты. И вот этот голый человек стоит, запутавшись в сетях моего искушения. Я беру пилу, с помощью которой вызвала к жизни цепочку моих причинных связей, иначе говоря, распилила ее, и где же он, мой человечек, я хочу сказать, мой большой человек, способный начать процесс, который понравится нам обоим? С ним можно делать все что хочешь, только съесть его, к сожалению, нельзя, это доказано в судебном порядке и заверено нотариально, теперь уже совершенно понятно, что его нельзя есть, даже когда хочется, даже если попытаешься это сделать, даже если часами будешь жарить его и как следует поперчишь, ничто не поможет, он несъедобен, с какой стороны ни возьми, сколько бы ни дергался, ни кричал и ни вздрагивал, гастрономического удовольствия он не доставит. Было время, когда люди доставляли удовольствие своими мыслями. Но оно давно миновало. Теперь они пытаются доставить его крепкими мускулами, красотой, молодостью и умением распоряжаться своим телом. Позвольте, но это должно означать, что каждый неординарный мастер своего тела уже и есть великий человек, великий в той своей маленькой сфере, которую, к сожалению, нельзя съесть, такого быть не может, в противном случае нас всех бы наклеивали на марципаны, как наклеивают новогодних поросят, отмеченных наградами художников, исследователей и мыслителей, но сегодня это не в счет. Сегодня имеет значение только тело, тело – вот прокладчик пути, а отнюдь не мысль. Иногда это может быть музицирование, пение, свист, размахивание руками, сплошное шоу, но имеет значение все же не это, а тело, а поскольку существует бесчисленное множество тел, которые идут в счет, которые хотят, чтобы с ними считались, они только этого и хотят, но уже давно оказываются в просчете, я впадаю в замешательство, запутываюсь в самой себе, превращаюсь в паутину. Я паутина, которую нельзя ни разорвать, ни съесть. Я оказалась в плену, чтобы потомки не могли меня опровергнуть, это ведь достаточно веская причина. Какое мне дело до потомков, меня интересует только вот этот мужской член, его нельзя выбрать по вкусу, когда бы этот отбор ни начался. Этот продукт – всего лишь предположение. Картина. Мясо. Мясо на картине. Ком одежды многих мужчин, стянутый ремешком из человеческой кожи, бочки засоленного человеческого мяса, подтяжки из человеческой кожи. Это неблагодарный продукт, он отравляет каждую минуту, которую человек хотел бы провести в одиночестве. Во всяком случае, меня он предохраняет от любой выдачи. Разве что мне самой когда-нибудь потребуется выдать себя! Мне это не по душе. В окошке, через которое меня можно было бы выдать, редко кто появляется. Я вижу пустыню, песок, самолеты, моря, танки, но меня интересует лишь плоть. Меня интересуют постоянные хриплые стоны и неизбежные при этом звуки, как при пилке. Плоть, подаренная или купленная плоть. Человеческое мясо. Его тоже когда-нибудь будут отпускать, выдавая за козье, но это настоящее человеческое мясо. Это растопленный человеческий жир, который, надо думать, будет разбрызгиваться вокруг всякий раз, когда его испустят. Это ящики, полные человеческих костей и копченого человеческого мяса. Все можно есть, кроме пениса. Все можно разглядывать, но охотнее всего разглядывают человеческую плоть. При этом можно смотреть на все, что есть вокруг, но нет же, хотят видеть только плоть плоть плоть. Плоть, в которой бушевало желание потрудиться, чтобы добраться до своего ядра. Пока все общество однажды не станет есть человеческое мясо. Пожалуйста, вот встает аутсайдер. Попробуйте его, если у него уже стоит, если он сам уже стоит! Вознеситесь благодаря его способностям, и вы увидите: плоть! Святые страдания, освященные страсти, причисление к праведникам, исчезнувшее после молитвы расширение вен, а потом плоть. Только плоть. О Господи.
Я как нарочно была убита на избранном мной чудесном кроваво-крестном пути к Богу, хотя этот путь отменно обставлен столбиками с распятиями и распрекрасно отмечен страданиями. И вот уж я вижу горы, голубовато-белые горы. Едва я успела оглядеться, чтобы понять, что сотворил со мной Господь, как у меня родился его сын. Он просто выскользнул из меня. Но ведь и я сама – дитя божье! Мать никогда не бывает права, прав всегда только отец! Я понимаю, рождение представляется ему чем-то невообразимо ужасным, жестоким, подобным тяжелой операции без наркоза. Что до сына, то пока я и сама не знаю, что у него на уме и к какому виду он относится. Было ли то, что Бог со мной сотворил, и в самом деле убийством? Нет. Кажется, тут было нечто другое, хотя и столь же насильственное. То есть, тоже весьма неприятное, правда, я об этом ничего не помню. Осталось только ощущение, знакомое каждой самке: конвульсии, толчки, ощущение, будто тебя швыряют наземь, иные женщины после этого хромают, у них повреждается коленный сустав, единственное место, которое до этого двигалось без помех. Одно из тех ощущений, что не доводили меня даже до церкви (о коленях я пока и говорить не хочу). Но не из тех, что побуждали захотеть стать мужчиной! Ничего подобного! А одно из тех, когда я удобно застреваю в себе самой, тут есть преимущество: больше ничто в тебя не втиснется. Я полна под самую завязку. Тех, что застряли в пути, на пути к Богу или, тем более, от него, нельзя поспешно причислять к мертвым. Они скорее живы, живее живых, они теперь у своего господина, о них заботятся, их окормляют, даже если теперь они сами должны стать пищей, неважно где, неважно для чего, говорят, они теперь в Царствии Небесном. Говорят для тех, кто ни о чем не догадывается. Что могут сказать нам небеса, которые сегодня уже много раз одаряли нас прогнозом погоды, причем делали это каждые четверть часа? Я слышу: следующий должен быть моложе и не таким тучным! Вы можете представить себе на кресте тучного человека? Да гвозди просто разорвут ему ладони! Он просто свалится с креста на нас, если мы не успеем отскочить! Гвозди никогда не выдержат такой вес. Он повисит еще некоторое время на ногах, но и они разорвутся, когда на них всей своей тяжестью повиснет тяжеленный торс. Где яркий свет, обещанный мне в момент смерти, и где этот роковой и такой знаменитый туннель? Если их нет, значит, я тоже не умираю! Пока нет! Лучше я еще потрусь о свои внутренние конфликты, умереть я могу и позже. Когда-нибудь, во время акта трения, или как это называется, когда грязная тряпка елозит по полу, правда, не в Феррари, это влажно повизгивающее трение, этот акт впитывания и выжимания, который всегда случался со мной с Богом или с кем-нибудь другим – говорил же он мне не терять бдительности, но было уже слишком поздно, теперь мой удел – пребывать на земле без желаний, ну, об этом он тоже мог бы сказать мне раньше! Теперь они у меня появились, желания матери, нужно все держать в чистоте и, разумеется, сопровождать сына на его рандеву, ждать на улице, в машине, как бы он не сделал с женщиной чего-то недозволенного, тут и так слишком мало места, и каждый раз нужно прибирать, кроме того, в машине уже сижу я! В ней нет места для другой женщины! Разве что я превращусь в мужчину, вот тогда найдется местечко для женщины. Чтобы он, мой сын, не приволок кое-кого недозволенного, ибо если он, этот недозволенный, чье имя я не стану называть, заупрямится, сын сделает из него отбивную. Он находит высшее наслаждение в том, чтобы потрошить, расчленять людей, готовить из них жратву и потом съедать их, как едят сосиски в кафе. Пожалуйста, любой бог на его вкус. Но этот сын, он на мой вкус. Я и так знаю: этот бог есть единственный и неповторимый, и одновременно он – собственная противоположность, его воля направлена только на то, чтобы сохранить себя, причем именно в качестве бога, он уже начал, он уже начал распространять свою волю к власти на нас. Он хочет не просто сохраниться, а остаться богом, это его условие. Поэтому убийца противостоит ему, не садится напротив с подносом, чтобы позавтракать на скорую руку, а противится ему, и я даже его понимаю: прежде чем подвергнуться насилию и убийству самому, он лучше совершит насилие и убийство над кем-то другим, туда уже неторопливо направляется его инстинктивная компонента, бесшумно, усиливаясь, как усиливается действие мочегонного, садится, принюхивается к клейковине, скрепляющей компоненты, впадает в восхитительное состояние трансцендентности, наслаждается перспективой на будущее, которой пока еще нет, которая существует только в его воображении, и надеется на истинную, подлинную, единственную перспективу: в этой ужасной схватке между волей к власти и самовозвышением-самоуничтожением возвысить, приподнять, хорошенько рассмотреть, прикончить и в конце концов сожрать кого-нибудь другого. Это, как мне кажется, еще можно себе позволить! Смотрите, этическая компонента еще не приклеилась как следует, она еще говорит «нет», зато инстинктивная приклеилась весьма прочно, ее уже не оторвешь от моего только что пропылесошенного материнского пола! Основной инстинкт тоже хотел бы себя сохранить, но он еще слишком мал для этого, еще зависит от родителей, у него еще не выработалось понятие о смерти (хотя ему очень хочется его иметь!), о самоуничтожении, о радости тотального самоуничтожения. О самопожертвовании. Должно быть, он еще обуян страхом перед домашними заданиями и главными задачами, этот инстинкт, который потому так и называется, что ничему не хочет и не может научиться. Он знает лишь насилие, а этому не приходится учиться. Кто не обрадуется возможности самоустраниться или хотя бы почувствовать себя уничтоженным? Только тот, кто может свирепствовать в других! При этом в женщине и без того идет борьба, стать матерью или сохранить индивидуальность, но зато трудиться без передышки? Каждый человек хочет сохранить свою индивидуальность, не позволено это только матери. Борьба борьба борьба! Хочет и малыш, этот моторный вагончик со своей набитой инстинктами вагонеткой; ее, полную еды и вкусных напитков, внутри которых бушует и стучит в стекло своими маленькими кулачками углекислый газ, в них, в эти кулачки еще надо будет прыснуть, ее медленно везут по проходам, и никто ничего не покупает, позже он и сам захочет стать чем-нибудь или кем-нибудь, может быть, магнитной подвесной дорогой или, по меньшей мере, эпизодом ICE[10] на немецком участке железной дороги! Но сперва ему, хочешь не хочешь, надо чему-то научиться, тогда он сможет – или не сможет – себя сохранить. Не сможет – останется ребенком, инстинктом, превратится в становление ребенка, вечного ребенка и людоеда, как все дети, которые пожирают даже волосы с головы родителей, выдирая их целыми клоками, а они ведь и впрямь несъедобны. Если хочешь стать людоедом, то, по крайней мере, должен знать, что можно есть, а что – нет. Что будешь переваривать до тех пор, пока следы крови в доме не дадут полиции доказательств, даже в ультрафиолетовой части спектра. Неплохая получится картина. Пенис, к примеру, представляется все же абсолютно несъедобным, как ни нарезай его перед жаркой, вдоль или поперек. И все же, что бы я, в роли матери, могла себе пожелать, раз я поимела бога и одновременно его сына и не хотела быть изнасилованной, да, это было моей окончательной сексуальной установкой, прежде чем я настроила свою сексуальность, нет, не на дубовый конец, таким твердым и жестоким по отношению к кому бы то ни было мой сын не должен стать. Борьба между двумя желаниями: в совершенстве настроить себя самое или же кого-то другого, кто выполняет грязную работу. Бог и его сыновья существуют лишь для того, чтобы в самом сокровенном быть не в ладу друг с другом. Он говорит: если бы я сейчас еще и умер, то это стало бы абсолютной мерой высоты. Кто это говорит? Бог или я? Вот если бы умер мой сын, это было бы еще сумасброднее. А прикончи мой сын как-нибудь кого-нибудь, это будет вообще просто супер. Даже если убийство и поедание людей, пусть и приготовленных на кухне наилучшим образом, это нечто слегка выходящее за рамки, путь, что ведет за рамки, мой сын проделает с удовольствием, он в отличной форме, уверяю вас. Он готов убивать, тут нет ничего страшного, слетать на самолете, съездить ночью на автобусе в Шрунс-Чаггунс, там сразу покататься на лыжах, потрахаться, нализаться и снова вернуться в Гамбург, как в никуда. В ноль целых, ноль десятых. Шофер, по крайней мере, трезв. У него ноль целых, ноль десятых. Я, во всяком случае, на это надеюсь. Зато позже он уснет за рулем. Что? Я должна выдать его, своего сына, и это будет моим вознаграждением? Я была бы рада, если бы кто-нибудь, наконец, отнял его у меня! Убивать людей – самое что ни на есть низменное занятие, кого-то поджарить – значит, тоже опуститься ниже некуда, вот только очень долго, часами придется ждать, пока подадут блюдо, и еще дольше – пока его приготовят. В конце концов, бог зачал его во мне, пусть он и позаботится о блюде. Этот всегда такой педантичный тип именно мне сделал ребенка. Зато теперь сын может делать все что вздумается, бог, если он бог, должен выполнять все неотложные просьбы, это входит в его обязанности, и если у кого-то появится неотложное желание, чтобы ему откусили пенис, мой сын это сделает. Мой сын выполнит также и ваше желание, любое! Только скажите, какое! Он может сделать это даже у вас дома… Он научился этому у меня, ведь я и есть желание во плоти. Он не учился ремеслу мясника, но в нем с самой ранней юности жило это горячее желание и врожденный дар расчленять, мучить и калечить, да, он так и говорит: и калечить людей. Как хотите, но с этим ничего нельзя поделать, его основной инстинкт отличен от вашего. С этим надо смириться. Он над этим не задумывается, перед ним стоит только один вопрос: или я убиваю кого-то другого, или отказываюсь от своей собственной сущности, ответ на этот вопрос для моего божественного сына с самого начала ясен, даже вы уже поняли, каким он будет: он или я. Стало быть, он. Я могу лишь властвовать или самоуничтожиться. Третьего не дано, а они в конце концов все равно умирают. Неизбежно. У моего сына талант к этому ремеслу. Мы, конечно же, сидим здесь не для того, чтобы однажды в самом лучшем обществе порадоваться его успеху, послушать его игру на скрипке, это тоже у него часто получается божественно, к сожалению, ему всегда чего-то недостает, то ли силы звука, то ли вообще силы, то ли чувства, то ли точности, то ли заключительного аккорда смычком – не знаю. Нет, мы сидим в суде, суд идет над ним, что несправедливо, потому что он еще не доведен до полной готовности. Но тут важно ничего не путать, вы уж поверьте! Бог с трудом оторвал от себя своего сына и всего его заправил в меня. В гусыню, начиненную под завязку. Нет. Ведь сын – это и есть изобильная начинка! Я думаю, сын появился после того, как в ванной и на кухне стало по-настоящему тесно и влажно, и мастер, на сей раз жестянщик, приготовил место для прокладки трубы, он ведь создал и все остальное, значит, мог создать место и во мне, и вокруг меня, в конце концов, все должно быть как следует прилажено друг к другу. Это же замечательно, когда команда так хорошо сыграна. А иначе как бы мог сын после изо всех сил бить неверующих по затылку или резать их ножом фирмы «Стенли», нет, ковровым ножом, разве это не одно и то же? Значит ли это, что ребенка в одной стране зовут Стенли, а в другой ковром? Бить изо всех сил означает убивать, заранее зная, что небо уже ждет, электроника уже разогрела печь за час до смерти мяса для жаркого, и мученику осталось лишь отправиться в трубу ко многим другим, что уже лежат там, обгрызенные, выпотрошенные, сами ставшие потрохами для сына, этого животного, мученика нужно лишь сунуть туда, чтобы он мог там вести лучшую жизнь, которой он так долго дожидается. Дома, у мамы, он никогда долго не выдерживает. Но я следую за ним, точнее, преследую его, куда бы он ни шел. Окей, мечтать ведь никому не запрещено, стало быть, властитель вместе со своим возбужденным подручным, который стоит рядом, я хочу сказать перед ним, бережно насаживает клиентку на свою толстую трубу, тогда как мастер самолично занимается ее розеткой. Ибо этот вход требует особенно чуткого обхождения, нужна не только обильная смазка, но прежде всего опыт и умелое владение инструментом. Щека, нет, щеки полости нуждаются в том, чтобы их изрядно помяли, тогда этот щепетильный сфинктер медленно расслабляется и расширяется, и процесс насадки на трубу идет без проблем. А потом – на тебе! Разрыв трубы! Еще разрыв! Ангелы в отчаянии выкрикивают его имя, имя бога, моего сына, они забыли о приправе, забыли подсыпать ее сверху, смазать свинью чем-то, уж не знаю чем, но при этом ангелы, занятые этим делом, уже надели свои самые красивые одеяния, их, ангелов, чуть ли не восемьдесят штук! Рядом с ними текут реки молока, сока и безалкогольного вина. Все это весьма неразумно со стороны ангелов, так как брызги смазочного жира могут попасть на их красивые одеяния, а кому это надо; и когда они, наконец, садятся за стол властителя, чтобы съесть этого другого господина, с которым мы столько мучились в ходе закладки и регулировки, они уже испачканы с головы до ног. Вконец измараны. Но внимание: наступает захватывающий момент! Пока подручный осторожно слегка вытягивает штангу, бог прилаживает свой искусный прибор и сантиметр за сантиметром вонзает в кишечный проход или другой канал, как бы он ни назывался, тот, что течет во мне и в котором бог оставил сток. Я медлю, не зная, позволять ли ему делать это со мной, но ведь и мне надо чему-то научиться, а вдруг я захочу когда-нибудь сделать то же самое со своим сыном, и я подмечаю, как бог приступает к делу со мной – чувствуется большой опыт и добросовестность. Я необузданно отдаюсь наслаждению, но что такое? Чего добивается посягатель, я хочу сказать, этот повар-людоед, мастер по приготовлению пирожков из человечины? А хочет он чего-то противоположного моему желанию, он совсем не хочет отдаваться наслаждению, он хочет только одного – отдаться богу. Мне же надо нечто совершенно иное, тут тоже ничего не поделаешь. Я хочу, чтобы мученик вел себя за столом культурно, не так, как каннибал, он ведь сервирует себя самого, остается у себя и с собой, только в этом случае он знает, что предложить людям. Ну да ничего, они ведь все – мои сыновья! И я присматриваю за ними, они никогда не станут взрослыми, поэтому их и называют сыновьями, тяжело вздыхаю я. Я сижу в машине перед местом встречи и жду сына, он придет от женщины, с которой у него снова ничего не получилось, тут уж я постаралась. Он должен любить только свою мать – и точка. Согласитесь, что от него требуется не так уж много. И согласия вашего мне не надо. Он всю жизнь был здоровеньким, мой гвардейский офицерик, он хороший солдат, солдат каких мало, один из лучших, посаженный, высиженный, засунутый в горшок, принесенный в жертву, прощай, прощай, мой камикадзе, мой мученик, он все еще сидит на судне и громко требует избавления, но в конце концов станет лишь блюдом, он и перед судом не предстанет, а станет блюдом, несмотря на свое прекрасное образование. Он даже учился в Высшей технической школе, хотя ему хватило бы и обычной, впрочем, нет, не хватило бы. Или он приготовил это блюдо, чтобы предстать перед другим судом? Нет, для суда ничего не осталось, он уже все употребил на другое. Но чем лучше образован зверь (я не имею в виду, что ему надо давать лучшее образование! Это же смешно, раз он все равно должен умереть!), тем сочнее он будет, когда вернется к нам из смертной трубы, в которой качался то вверх, то вниз, когда мы, наконец, включим в трубе освещение, а из него затем выдуем свет, и тогда все опять продолжится, в такт, без чувства такта, трубу сунь, трубу вынь, мужчины согласовывают свой ритм, бог и его сын трудятся, соревнуясь друг с другом, ааа! я, фабрично-заводская ученица, должна отгонять других девушек, это моя задача, я стою, покраснев до ушей, возле их горячих членов и стараюсь не упустить ни одной мелочи, чтобы потом с моим собственным единородным, огнем врезанным в меня сыном завершить то, чему научилась, что испытала здесь. Приборы этих двух мужчин подвергаются тщательному испытанию на твердость и выдержку, только тогда им будет позволено излиться и в награду испить от клиентки, я хочу сказать, получить от нее чаевые. Сын, уже спекшийся в трубе, его жертва, тоже в трубе, нет, она уже не говорит, но мой сын просит, умоляет, оставьте мне, по крайней мере, этот маленький свет, он и есть я, так нет же, мы экономим электричество, иначе оно просвистит над нами, а вслед за ним улетим и мы. Оно хочет еще чего-то, это жаркое. Нет, ему больше ничего не надо, только еще чуть-чуть времени, пожалуйста, ну пожалуйста Избавление! Вспрыскивание! Кто хочет полакомится моим сыном, тому и впрямь необходима громадная глотательная способность! Тут у любого глаза окажутся на мокром месте, и все на этом. Бытию мученика мы теперь учимся на этих отслуживших свой век самолетах, которые с такой любовью и радушием доставляли нас прежде к самым лучшим местам отдыха. Вот так и служит всегда одно другому, человек человеку, цель другой цели. Задница тому или иному соединительному каналу, а он, в свою очередь, служит заднице, этот втык. Каждый стык чему-нибудь да служит. В конце концов каждый хочет что-нибудь сломать, это же так прекрасно, так прекрасно, и в разрушении другого, которое не что иное, как саморазрушение, ибо ребенок еще не отделяет себя от другого, человек сливается с богом, мучающий его инстинкт сливается с желанием получить власть над другим. Поглотить его. И чем он это себе объясняет? Тем, что, поглощая другого, хочет спасти его, дать ему Жизнь Вечную? Хорошее объяснение и хорошее оправдание. Мне бы научиться вот так оправдываться. Иметь бога значит иметь возможность подключаться к потустороннему, но большинство людей жаждут обеспечить свою смерть уже в этом, посюстороннем мире, в конце концов, они чего-то ждут от своей смерти, им подавай все самое лучшее, самое страшное. В конце концов, так им и надо. Им ужасно нравится процесс забоя, выпускания крови, расчленения, поедания. А расплачиваться должны всегда другие, в том-то и штука, они это делают, чтобы не исчезнуть бесследно, а раз уж нельзя не исчезнуть, то хотя бы послужить кому-то пищей! Да, это было бы замечательно, на такое до сих пор шли лишь немногие – служить пищей другим. Богом становится только тот, кто каждое воскресенье служит пищей тысячам людей. Итак, я спрашиваю себя, кто же не жаждет пищи? Самой пище не обязательно быть острой, главное, чтобы едок постоянно зарился на нее. Именно так он и поступает. Ибо он и есть самое главное и потому требует как можно более плотной еды. Она может быть простой, но обязательно плотной. Образцовая мать мученика на свой манер ищет здесь знакомства, вы слышите меня? Никто не отвечает, она пока еще не знает, где на этой кухне спрятана розетка для выхода вовне, но имеет на это право, мать, которая собственноручно сочиняет своих сыновей, основательно правит в них то одно, то другое, возится с ними, а потом перечеркивает напрочь, хотя на сей раз они получились очень даже неплохо. Ну, может, не совсем, но все же в целом неплохо. А другая мать, да-да, та, что опять возникла вон там, лезет со своим любимым сынком, которого так долго воспитывала, в прощальное видео, нет, вы только посмотрите, как эта настырная женщина лезет рядом со своим сыном в прекрасное видео, где он прощается с жизнью, а ужас вползает в зал суда. Видео, собственно, принадлежит только сыну, так как он один войдет в него, мать останется за кадром, ей там нечего делать, но нет же, она влезает туда, работая когтями, зубами и локтями, она втискивается в этот фильм для того лишь, чтобы покрасоваться рядом с копьецом своего сына, и тут в игру вступаю я. Кто я? Что я здесь делаю? Раз эта мать влезает в игру, значит, можно и мне, кем бы я ни была. Я играю мать-героиню и боговоительницу, последнюю потому, что я родила этого сына, правда, с помощью моего мужа, на которого, как правило, никогда нельзя положиться, но на этот раз да, взгляните на него, это он сделал мне сына, хотя по его виду этого не скажешь. Теперь я открываю институт боговоительниц, чтобы тем самым перещеголять этих богопоклонниц, что прыгают вверх по ступенькам собора, на коленях, на коленях, вы слышите треск? Слышите, как приближается артроз, ну, начало действия наркоза вы не услышите, вы, простите, всего лишь знаете, что оно обязательно будет! Так и подобает вести себя матери, которая стремится принести себя в жертву. Я, скорее, стремлюсь к тому, чтобы принести в жертву сына и тем прославиться, принести в жертву сына – это не так уж мало, мученическая смерть должна прийтись ему по вкусу, да он и сам в этой раскаленной трубе должен сделаться вкусным и научиться с толком употреблять собственную трубу. А вот уже появился и тот, кого он хочет употребить. Мне кажется, он не видит большой разницы в том, кого резать – свинью или человека. Да, так, по крайней мере, утверждает мой сын, простите, но сама я еще не пробовала. Такой уж он человек, он не признает никаких конфликтов, конфликты бывают только у женщин, вынужденных делать выбор между собой и собой. Он ведь болен, мой сын, а какие фото он делал! Какие видео! Какие DVD! При моей жизни он их предусмотрительно прятал от меня, запирал на замок, откуда мне знать. Вполне может быть, что при моей жизни он вообще ничего не сделал. Так это или не так, не знаю. Стыд ему, во всяком случае, неведом. Так я его воспитала. Откровенно, даже весело он рассуждает о подробностях разделки и приготовления. Другие женщины ведут себя в этих делах не так, но они и без того иначе устроены. Оставаться пассивными или же стать кем-нибудь – они этого не знают, а ведь все мы женщины, не так ли, если предположить, что каждая из нас вообще женщина. Что это такое – быть женщиной? Быть матерью – это, во всяком случае, нечто большее, тут у вас есть хотя бы мотив рождения, вот он, малыш, рядом с тобой (один пациент рассказывал своему психиатру, что его матери для облегчения пришлось сделать разрез, расслабляющий разрез, рана – ужасное повреждение в паху этой старой сучки), быть матерью – это то, что злым роком нависло или зависло над женщиной, поэтому совершенно правильно, что перед многими женщинами опускают занавес, чтобы не видеть их самих и той борьбы, которая в них происходит, чтобы вообще не видеть, что в них идет борьба. Борьба в женщине – результат врачебной ошибки, результат жестокой небрежности лечащих врачей и палачей. Над каждой женщиной некоторое время висит топор палача или нож гильотины, я имею в виду время, когда наступает пора материнства, но зато он, этот топор или нож, предохраняет ее, не дает стать собственностью того или иного мужчины. Становясь матерью, она становится собственностью всех мужчин. Все. Точка. Скорее к живодеру, вон из города, пока держится хорошая погода! Женщины больше всего на свете любят сдирать с себя кожу, а когда кожа содрана, они идут к вскрывателю, который выворачивает наизнанку их внутренности до тех пор, пока они – женщины, не внутренности – не превращаются в исколотых и изрезанных. Разрезы нужны, чтобы грудь, да-да, вон та, с пирсингом, ах так, у другой тоже это имеется, итак, чтобы грудь разбухла, нет, причина совсем не в этом, чтобы струп не трескался. А всего лишь приятно похрустывал на разрезах. Больше ей, груди, ничего и делать не надо. Главное, открыться людям и дать себя разрезать, чтобы перед лицом этой ужасной раны, этой анемоны, флегмоны или как еще ее назвать, людей охватил страх, но только, прошу вас, краски должны быть яркими и пестрыми. Кричаще яркий ужас, когда люди, общественность наносят повреждение причинному месту, так что видно обнажившийся клитор, – этот ужас воспроизводит в цветной печати, в серийных изданиях любая женщина, если содержит в порядке свои органы и вообще их имеет. Если она хотя бы иногда дает себе труд показаться на людях, демонстрируя обнаженную кожу и весь тот шик, что под ней, вы только взгляните на эти рюшки в вырезке из сочного мяса, это же так приколько! Но кто захочет смотреть на первую встречную, даже если она задерет все что можно? Кто захочет увидеть все, что у нее есть? Каждый хочет видеть все, что есть у каждого. Но нет: вот эта, к примеру, предпочла бы стать невидимой. Тогда она станет собственностью всех, станет каждой, а в каждой всегда сидит мужчина. Правда, невидимый. Наконец-то он стал невидимым! Это уже прогресс! Взять, к примеру, меня. Со мной можно делать все, вы можете делать со мной все, что угодно, я терпелива. Но я тоже, если угодно, хочу стать невидимой! Нет, я все же, кажется, отнюдь не терпелива, у меня столь же мало терпения, как у моего сына признаков монстра. Меня, например, можно назвать прообразом исламской женщины, вставить в рамку и сотворить из меня образ матери, нет, образ образцовой матери. Объявить примером для всех матерей, сыновья которых мертвы или намерены умереть. Если такое намерение вообще можно себе представить. Я вполне могла бы быть даже матерью мученика, причем весьма хорошей матерью, я могла бы сделать своему сыну хороший подарок, научить его, что делать, чтобы еще раз основательно прожевать все на глазах общественности, о господи, к сожалению, от моего сына ничего не осталось, для общественности у меня есть только его фото, и я на этом снимке, а как же иначе. Я знаменитая женщина, которую часто снимали на кинопленку и фотографировали, – пример для всех незадавшихся неудачниц, не сумевших избежать неизбежного, но все же имеющих хоть каких-то сыновей. Как так получилось, что мой сын проглотил этот довольно большой камень? Я спрашиваю вас, господин доктор, на том срочном снимке, когда вы ни за что не хотели заодно с ним снять и меня, я ведь никогда не оставляю сына одного. Вы должны снимать и меня! Никому не советую делать и позволять делать с собой то же самое: проглатывать. Никто не должен брать в рот людей или куски людей, тем более пожирать их. Можно изводить себя тоской по людям, но не сводить же со свету их самих, помилуйте. Следует тренироваться на габаритных предметах, которые нельзя взять в рот и проглотить. Все равно каких, бог создал форму, она должна выдерживать жару в двести – триста градусов, никак не меньше, и такой же холод! Я делаю из женщины форму, в которой подрастает мученик, а потом швыряю его на сковородку, я хочу сказать, бросаю в печь. И я хочу извлекать выгоду из этих уродливых наростов, наросты тоже можно есть, нет, вы не ослышались! Больше всего мне хотелось бы быть мужчиной, причем гомосексуалистом, я хочу извести в себе все, что есть во мне от женщины, нет, это совсем не так, я хочу извести в себе саму возможность родить сына, некоторое время иметь его и тем самым снова стать ребенком. Стать инфантильной благодаря ребенку, который у тебя есть, благодаря любви к ребенку, тьфу ты, дьявол. К примеру, этот нарост, этот отросток на теле сына выглядит очень даже аппетитно. Но на самом деле это не так. Уж я-то знаю, я часто брала его в рот, а он не должен тащить в рот грязные предметы! Я знаю, почему запрещаю ему это. Потому что сама не раз пробовала, но по-настоящему мне это никогда не нравилось. Мой ребенок инстинктивно собирал все, что слышал, видел, испытывал, ради своего главного дела, да-да, он и в главном следует избирательному принципу, его главное дело – господство, он, сынок, решил, что и он избранник. Я получила сына в подарок, но куда девалось мое сверх-я, вот что удивительно, ведь оно так окрепло и разрослось, я хотела сказать, распрямилось? Я очень долго искала свое сверх-я, но так и не заметила, как по оплошности его проглотила. И внушила себе, что пока ничего не нашла. А оно уже давно здесь, в полной готовности. А я его не нашла. Тут уж ничего не поделаешь. К сожалению, я не заметила, как это произошло, а вы? Вероятно, оно было очень большим, но меня, к несчастью, при этом не было. Именно в этот момент! Вы видели этот кусок мяса, что стоит передо мной, моего сына, который, кстати, хочет трахать меня, со всей силой своей заторможенности? Я это знаю из верного источника, того самого, воду из которого нельзя предварительно кипятить, знаю, что он хочет только меня, только меня, только меня. Непонятно, почему запрещается есть людей. Их что, выбрасывать за ненадобностью? Получилось бы, что мой сын женщина, то есть бросовый товар, отходы, дерьмо, неразобранный мусор, тот, что не поддается сортировке, слышите, как он кричит? Что вы об этом думаете? Прошу, напишите нам или позвоните, кричал ли и ваш ребенок. Что? Вы его не видели? И не слышали? Не заметили дурной свет, в который попал мой сын? Вы его вообще не видели? Вам совершенно ни к чему его видеть? Вы хотите ужинать при свечах и с красным вином? Что, уже успели его съесть? Не может быть! Он, кажется, еще наполовину сырой! Я даже салат не приготовила, не говоря уже о гарнире. Мне что, самой лечь в качестве гарнира – на него, под него, под сына, да? Вроде украшения блюда? Слегка выродившееся аморальное естество, смесь салата и петрушки, так, что ли? Решайте же, наконец! Да так да, нет так нет. Этот беспорядок в моей генитальной организации, где лишь немногие могут претендовать на членство, большинство же нет, могут лишь те, что с членами, но они не очень-то и хотят, ну что же, скоро они их лишатся, ох, то, что я сейчас сказанула, даже для меня чересчур. Простите меня на этот раз, или вы уже заранее простили себя за следующий раз? Во время родов я хотела во что бы то ни стало заиметь член, и вот теперь должна расплачиваться за то, что отдала его сыну, уж очень он меня упрашивал. Куда же я подевала вязальные спицы, они нужны, чтобы выколоть сыну глаза! Ему не надо видеть, что я с ним делаю, и вот я никак не могу найти эти дурацкие спицы. Ах да, он взял их себе, чтобы другой не видел, что он хотел бы с ним сделать! Даже быть одновременно преступником и жертвой он непременно хочет сам, мой сынок! Вы только представьте себе, тем и другим сразу! Он не хочет насиловать, и чтобы его насиловали тоже не хочет. У него было время решиться на что-нибудь одно! Чего же теперь он хочет? Он хочет все делать сам, и чтобы с ним делали, тоже хочет. Тут уж ничего не поделаешь. Даже новый пуловер, который я придумала для него, вместе с узором, он хочет связать и надеть сам! При этом он запутался в собственной судьбе. Во всяком случае, главное дело он должен был предоставить мне, вязание и ослепление, когда спицы уже не нужны, а рукава пришиты. Я-то знаю, что вязальными спицами можно начать все что угодно, и никогда не кончить! Я просто помешана на вязании! Две тысячи начатых носков, и ни один не подходит к другому, пусть кто-нибудь попробует сделать то же самое! Раньше я ослепляла мужчин своей красотой, зато мой сын теперь ослепляет себя сам, хотя именно я могла бы быть экспертом в этом деле. Маленький носитель пениса, пенисоносец, он смело идет к избавлению и с каждым шагом задиристо толкает свой член вперед, этот маленький спортсмен, вы обратили внимание, мальчик отталкивает все, что попадается на его пути, он научился этому у своего пениса, который ведет перед собой, словно футбольный мяч, делая финты то вправо, то влево. Неудивительно, что порой он ему мешает, и сын хотел бы от него избавиться! Посмотрим, как долго он выдержит, этот отросток, пока не отвалится. Но нет, он не может потеряться, он прирос, как черенок, причем не к чему-то иному, а к моему плодоносному языку, мм-гм, превосходно. Так что же я хотела сказать о своей генитальной организации, я теперь все забываю, а, вот что: пожалуйста, попытайтесь и вы стать ее членом, тогда я выдам вам членский билет и пришлю квитанцию. Со времени, указанного на почтовом штемпеле, вы, заплатив по счету, становитесь посланником бога, моего сына. Пряности, которыми следует заранее натереться, я вышлю по почте. Но вы можете оплатить счет, даже находясь на том свете, разумеется, эта возможность нами тоже предусмотрена. Мы и там учредили маленький банк и установили банкомат, как же без него, он нужен, чтобы плодить все новые и новые маленькие банки. Мой сын теперь основательно мной запуган, в чисто телесном смысле, это будет первый шаг в сторону многих внутренних конфликтов и навыков жарки, которые ему еще предстоит освоить. Итак, кроме всего прочего, я угрожаю ему утратой способности быть любимым, говорю, пусть поищет себе другой объект, который, возможно, будет любить его, а, может быть, и нет. Насколько я его знаю, полюбить его может только смерть, да и сам он будет любить только смерть. Мой сын. Сынок. Когда господь повелит, наконец, людям восстать из могил, где они нетерпеливо ворочаются, так как давно уже выспались, но не могут выбраться наружу, тогда этот дурачок непременно забудет свой багаж в бостонском аэропорту Логан, нет, прошу прощения, багаж по вине аэропорта был направлен не туда, куда надо, еще до того, как потерялся он сам, мой сынуля, чтобы снова очнуться в моей духовке, на сей раз полностью готовым для съедения. Он довольно долго к этому готовился. И вот стал, наконец, съедобным, мой сынок. Он уже не может вернуться назад, только вперед, через мои зубы. Я сделаю все, что для этого нужно. Настанет время, думает он, когда никто не будет сомневаться в том, что посланец бога упадет на землю, как падает спелое краснобокое яблоко, обычный удел посланцев. Их не порют, их едят. Съедают все, что пахнет яблоком, даже если это совсем не яблоко. Люди, которые готовят к погребению сына, заросшего бородой и с почти неукротимым телом, эти люди, должно быть, хорошие мусульмане! Погребение напомнит ему о боге и его прощении. Так он себе это представлял, мой парень. Неужели он действительно полагал, что от него хоть что-то останется? Я держала сына наготове для его позднейшей сексуальной роли, но и для съедения тоже. Будет сделано! Избавление через съедение, тогда как остальные изнуряют себя тоской по богу, она пожирает их, эта тоска, мой сын хочет того же, но я успешно перевела его с автобана на второстепенные дороги, трясясь по ухабам, насыпям и полосам для вынужденной посадки, эта машина, уф! врезалась глубоко в землю, ее уже совсем не видно, она целиком скрылась под землей, вы посмотрите, она вошла на несколько метров вглубь Транс-, я хотела сказать, Пенсильвании, там вы увидите машину, реанимированную для падения этими Ре-аниматорами смерти. И зачем ее реанимировать, если она все равно тут же снова погибает? Машина должна делать нечто иное, чем то, что делала до сих пор, сегодня этого требует основанный мной союз полов. Посмотрим, добьемся ли мы объединения и сможем ли основать испытательное предприятие. Она, машина, не может стать человеком, этого ей не дано, но она может умереть и тут же предать себя погребению. Это материал для позднейших легенд. Чего не видишь, того не существует. Это ложное утверждение, если помнить о боге и об избавлении, которое он якобы может принести. Еще один такой пакет, который потерялся в пути или был отправлен не по адресу. Желание заиметь ребенка от моего собственного отца меня со временем покинуло. Я уже отказалась от этой мысли. Мне сказали, что это нехорошо. Теперь я оставила в покое отца и полностью сосредоточилась на сыне, так ведь и было задумано природой. Меньшая мощность полномерного садистского вклада в сексуальный инстинкт, я это вижу по тому, что у меня нет пениса или что он, вероятно, когда-то захирел и сморщился, точно не могу вспомнить, слишком все это глупо, так вот, малая мощность моего сексуального мотора привела к тому, что мое половое влечение перебралось с автобана, где ограничена минимальная скорость и где я сначала открыто хотела трахнуть своего сына, причем по меньшей мере на четырех полосах, да, просто лечь поперек, он этого не заметит, он ведь и без того мертв, теперь-то я узнала, правда, слишком поздно, что у мужчины и женщины не бывает одинаковых мотиваций, стало быть, слабость моего мотора (более мощный, естественно, делал бы со мной все что угодно) привела меня на неосвещенные, темные второстепенные дороги, в ложбины, на горные склоны с искалеченными деревьями, похожими на старые, давно стершиеся до крови туфли, пропитанные сукровицей, что сочится из моих ног, на холмы, поросшие соснами с беззубо зияющими челюстями, на пригорки со злобно тявкающими дворняжками, посаженными, к счастью, на цепь. Поэтому мне надо быть нежной и съесть своего сына, так как он не имеет права меня трахать, или все же имеет? Он мог бы, здесь нас никто не увидит. Но не делает этого. Из лени? По безволию? Или из-за слабых нервов? Просто не хочет? Может, не хочет только меня? Мои знания о себе крайне отрывочны, смутны, как проселочные дороги, на которые почти сразу после полудня ложится тень, как целая армия, у предводителя которой нет четкого плана действий. Сыновний пляж для меня – запретная зона. Там стоят щиты, сын может туда войти, а я нет. Нудизм. Только для сыновей. Матери исключаются! Слишком уж они запугивали своих сыновей сексом, слишком часто угрожали им, возможно, лишь однажды, но часто, откуда мне знать. Не могу вспомнить. Чем это я ему угрожала? Я никогда ему не угрожала, даже тогда, когда он захотел пойти открывать мир, я и тогда покупала ему все, что бы он ни пожелал. Любой музыкальный центр, любую компьютерную игру. Я подсунула ему себя, ну да, я подложила себя под него, как программу, и это при том, что все следовало делать наоборот. Ему надо бы вставить его в меня! Я хочу, чтобы перед моей духовкой, где постукивает, погромыхивает мой сын, жарясь на слабом огне и пуская пузыри, и в то же время изо всей мочи бьет в свой любимый ударный инструмент, любовный ударный инструмент, чтобы, значит, перед моей духовкой у людей текли слюнки. Никто не всхлипывает и не плачет, кроме, естественно, меня, но когда дело дойдет до еды, я снова буду радоваться, пока мое оперение не разлетится по всей комнате, не станет метаться по полу, прилепившись к нелепому черенку, но все без толку. Все уже израсходовано. Израсходованы даже желания, эти весьма существенные приправы. Мой сын посажен в духовку, чтобы, наконец, быть готовым к съедению. Я не хочу, решительно не хочу, чтобы к нему кто-то приходил, включал в духовке красный свет и бесстыдно разглядывал его тело, с которым он при жизни так и не нашел взаимопонимания. Пожалуй, может придти соседский сын, он поймет, что ему следует сразу уйти. Его кузен тоже может зайти и тоже увидит, что ему не следовало приходить, а надо тут же убраться, вот так. По мне, так пусть приходит и дядя. Им не позволено целовать сына и прощаться с ним, иначе они его съедят. Это позволено только мне. Матери и ее отклонениям от нормы, которые никогда не обернутся распутством. Для меня предусмотрены только второстепенные дороги, лесные просеки, тихие парковые аллеи, заросшая бурьяном ничейная земля. Мне досталась ничейная земля, она в первую очередь принадлежит мне! Ведь сын мой – не кто-нибудь, теперь он очень известен, вы, во всяком случае, не станете этого отрицать. Вы не должны упускать из виду, что в нем есть некто другой, они вдвоем, навсегда, он получил в подарок чужую жизнь, к несчастью, не от меня, я дала ему только его собственную. Но это было стоящее дело, разве нет? Если вы его съели, то он, вероятно, у вас внутри, в желудке, так оно и бывает с мучениками, что жарятся на противне, их чистенькие органы разложены рядом, да-да, там же, с овощами, и теперь это не грудь той, как ее, ну, той, что сама должна подавать ее к столу, святая Агнесса[11], что ли, или что-то в этом роде. Или святой Себастьян[12] под дождем стрел, он, конечно, опять забыл свой зонтик, и детской тарелочки при нет опять нет, а что я всегда говорила сыну? Не забывай свою тарелочку, если собираешься что-то выпрашивать, тянуть к чему-то руку! Но что бы я ни говорила, никто меня не слушает. И я не могу допустить, чтобы беременные или какие-то такие же нечистые личности прощались именно с моим сыном, когда он выходит, чтобы полизать лакомую рану в боку другого своего дяди, уж не знаю, которого, во всяком случае, того, которого как раз сейчас там нет, зато у него отличная, превосходная рана для сына, своего рода десерт или что-то в этом духе, в сравнении с этим грудь Агнессы дерьмо, говорю я вам. Взгляните-ка на эту рану, разве она не прекрасна? Видели ли вы что-нибудь более прекрасное? Рана потому столь велика, что на теле недостает одного органа, его он ему откусил, нет, так бы ничего не вышло, пришлось отрезать. Откусить эту штуку нельзя. Теперь там по-любому дыра. Все, что осталось от его члена. Не очень приятно видеть все это. Теперь он выглядит почти так же, как я. А что осталось? Эта прекрасная рана. Она появилась, когда я ему это дело отрезала. Целиком. Лучше уж так, чем он что-нибудь отрежет кому-то другому, вы не находите? Я считаю, мать должна не только грозить кастрацией, даже если она это делает одним своим присутствием, этого недостаточно, она и должна ее произвести. Мы слышали, что пенис абсолютно несъедобен, зачем же его панировать и вместе с сыном ставить в духовку. Лучше отложим в сторонку, он нам больше не нужен. А этот идиот, мой сын, все лижет, лижет и лижет рану, мысль полизать мою пиз… думай, что говоришь!.. мое причинное место, разумеется, не приходит ему в голову! Для чего я его воспитала! Чтобы другие женщины не смели входить в мой дом, и когда сын уже мертв и началась готовка. Он не хочет, чтобы даже после его смерти эти приходили в мой дом выразить соболезнование. При этом многие из них разбираются в искусстве приготовлении жаркого лучше, чем я. Я не желаю нести ответственность за людей, которые приносят в жертву животных, да еще перед моим телом, буквально так он и сказал. Ну а теперь возьмем этого борова, свинью отпустим, борова мы позже снова засунем в холодильник, а пока там поместится сын. Вот так. Туда его. Он и раньше любил утверждать, что мы подкладываем ему свинью, в первую очередь я, его мать. Помилуйте, это же неправда! Молитесь, чтобы он попал к ангелам! По мне, молитесь сколько угодно, но я съем этого сынка, пока он вкушает от ран наисвятейшего сердца Иисусова или еще кого-то из этих ничего не стоящих праведных мошенников. Вот она, мать, я здесь. А там жаркое, там мой сын, который и прежде и всегда был в центре моего внимания. Должна признаться, что мое сексуальное влечение к нему при этом все возрастает. Я, значит, в дополнение ко всему включаю гриль, чтобы он подрумянился, он, что лежит там и витает в своих мужских мечтах. Ему хотелось получать все. Я тоже хочу получать все. Это не приносит пользы никому из нас. Свет все больше походит на утреннюю зарю. Даже сейчас, в таком состоянии, полуподжаренный, полусырой, полускотина, полуубийца, надежно устроившийся на шарикоподшипниках-картофелинах в духовке, даже сейчас он чем-то привлекает меня, хотя я отняла у него его член значительно раньше, когда он не хотел оттачивать его на мне и превращать в колющее оружие. Но оно у него никогда не было достаточно острым. Его у него давно не было, а он все еще терся об меня! Он меня не так уж и хотел, в этом заключалась его ошибка. В том, что изнасиловала его я, женщина, ну да, тут, пожалуй, был мой промах. Может, этим я пробудила в нем желание самому стать женщиной? Не знаю, не знаю. Это желание имело высокий этический смысл, так как хотеть что-то сделать с женщиной значит хотеть ее изнасиловать, а хотеть самому стать женщиной, к сожалению, ничего не значит. Или, в крайнем случае, значит очень мало. Повторю еще раз то, что он сказал. Мама, сказал он, для меня нет пути назад, я должен идти только вперед, через твои зубы! Честное слово, он сам это сказал, я ничего не выдумываю! Мне бы такое ни за что не выдумать. Вы кое-что подметили? Можете по этим словам кое о чем догадаться? Он проявил враждебность, сперва по отношению к богу, своему отцу, именно поэтому, вероятно, у него внезапно появилось желание умереть за отца. Вот так и возникает религия! Так и возникает нечто большее, чем мы сами. Он не осмелился потоптать меня, поэтому решил, по крайней мере, умереть за отца. Ему не хочется как следует высыпаться, не хочется рано вставать, он хочет лизать раны, а когда божественная рана, которую кто-то ему нанес, будет вылизана, когда он вылижет противень, а еще – раньше миску, где месят тесто, то самое, что так мило с ним обошлось, тогда все умилятся до предела и расплачутся, ему с этой миской никогда не справиться, столько в ней намешано умиления, да и теста осталось многовато, если я все это размажу по противню, эта противная жесть взорвется против моей воли, ой-ой, не могу с собой совладать, вы же сами видите! Только когда комки теста начнут вываливаться из его жабр, ведь он уже не сможет их подхватывать, только когда с его подбородка закапает кровь, потому что рана окажется слишком сочной, и он не сможет от нее оторваться, только тогда он будет готов окончательно. Тогда он захочет убить, убрать, устранить бога, своего отца, понятия не имею с какой стати. Ведь он так устал от всего этого. Раз бог невидим, скажите, почему он так старается, почему хочет во что бы то ни стало убить своего отца? Ему нужно совсем не это, он просто хочет убить всех остальных, ну и отлично! И знаете что? Он это непременно сделает! Даю слово! По мне, так и пусть. Раз должен, значит должен. И обязательно попадет к ангелам. По мне. Нет, не по мне. Пусть поищет себе другую стартовую площадку. Если думает, что в постели ангелы лучше, чем я, хотя он их ни разу в жизни не пробовал, пусть попробует! Должен попробовать! Но тот, кто его обмывает, а он на этом настаивал, послушайте, тот должен быть хорошим мусульманином и надевать перчатки, чтобы не прикасаться к его причиндалам. Но это же касается и меня, ибо, когда я отрезала его член, мне поневоле пришлось к нему прикасаться, резиновые перчатки я как назло не надела, а кухонная тряпка тут не подходит, она слишком грубая, через нее ничего не почувствуешь, а хоть немного настоящего чувства все же требуется, даже если собираешься все удалить, все без остатка, перед этим не мешает хотя бы погрустить. Это подсказывает мне моя совесть, кто знает, что он еще натворит с ним, с этим настоящим чувством, если я его ему не оттяпаю. Сам ли бог произносит лживые слова устами священника, или же лжет только священник, все равно, кто, но богу следовало бы договориться со священником, придти с ним к соглашению. Так было бы лучше для всех нас. Но больше всего – для меня, сегодня и без этого на все половые члены нужно натягивать резиновую униформу, на этих храбрых солдатиков, о которых я уже говорила, иначе не сложно и подзалететь. Но ведь хочется хоть что-то почувствовать у своего божьего сына, не правда ли, следовательно, истинное чувство и сексуальная раскрепощенность весьма приятны, поскольку стремятся к общей цели: новому автомобилю в следующем году. Хочется хоть раз что-то почувствовать у своего сына, прежде чем он изнасилует это дурацкое дерево в аллее, разве это такое уж большое желание, когда ждешь возвращения, не дерева, дерево уже дома, где ему и положено быть, а сына, что где-то бродит, вместо того чтобы лизать раны, нанесенные не ему. А ведь он уже имеет дома меня, самую большую, самую открытую рану, – сказка о незаживающей ране Амфортса – неприкрытая ложь, – так нет же, меня он не лижет, не хочет, он хочет лизать других или, по крайней мере, одну из этих других, ну да ладно, сейчас я слегка изменю ход времени, я, правда, не бог, но на время жарки все же могу повлиять, я полью сына той водой из раны, которую он не смог впитать в себя, хотя от бесконечного слизывания у него чуть не вывалился язык, но только захлопнув за ним печную дверцу, я снова открою трубу, растянув время до момента, нужного, в конечном счете, каждому настоящему натяжителю, то время, которое и должно быть ему отведено, я перелью сына, проведу его сквозь себя, передам кому-нибудь, он хотел, чтобы это были бог или ангелы, но я думаю, что скорее всего это будут мои гости, которым позже, после восстания из мертвых, восстания плоти – я вижу ее перед собой отчетливее, чем могут видеть зрячие, хотя я не ясновидящая и постоянно куда-то деваю свои очки, – так вот, позже я предложу его своим гостям, да-да, своего сына, чья восставшая плоть уже лежит рядом с его ребрами, которыми он, как копьем, в последний момент хотел попасть в мое знаменитое слабое место, в писательство. Хотя в этом не было необходимости. Не может же причинять ему боль то, что я хочу лишь одного – писать! Кому и как я могу этим досадить? Никому! А он и за это пробуравил меня, он сделал это значительно раньше, чтобы я заботилась только о нем и ни о ком другом. Вот это пришлось бы ему весьма по нраву! Надеюсь, придет кто-нибудь, надеюсь, придут многие, чтобы я могла в приличном виде, как мать мученика, показаться на телевидении, ибо нет никого приличнее, чем мать мученика. Ее не подрубишь и не погубишь. Она, правда, побита, но, вопреки всему, не разбита. Сын должен бы от меня отказаться, я часто слышала его жалобный вопрос, а хорошо ли это в самом деле. Это и в самом деле необходимо? Спрашивал он меня бесчисленное множество раз. Да, к сожалению, так надо, надо, чтобы ты отказался от меня как от объекта первостепенной важности, отвечала я ему. Он выработал против моих слов бурную аллергическую реакцию, сейчас она придает его плоти приторный привкус, это от сахара, что сгорает или накапливается в его мышцах, когда он занимается спортом, точно сказать не могу. Во всяком случае, сахар присутствует или отсутствует или то и другое сразу. Если этого не происходит, если сахар не вырабатывается во время занятий спортом, тогда понятия не имею, откуда берется у человека дурной вкус. Не знаю, и все тут. Знаю одно: сладковато-приторным он быть не должен. Не уверена, но изначально такое, кажется, не планировалось. Наверное, возникает от долгой отрицательной реакции, в том числе и на меня. Или оттого, что люди слишком мало двигаются. Это меня не удивляет. Мое отношение к «я» тут же куда-то исчезает, стоит мне лишь взглянуть на этого господина, на героя, что пытается уйти, но терпит первое поражение уже у дверцы моей духовки. Он хочет выбраться оттуда, но дверца, смотрите-ка, открывается только извне, видите, как остроумно устроена дверца, ему никогда не выбраться, разве что он начнет изо всей силы толкать ее ногами, но делать это он уже не может; стало быть, открыть дверцу могу только я, сам он, изнутри, не в состоянии. Знаю, знаю, я всегда – ведьма в печи, но не на этот раз, нет уж. На этот раз я включила ее вовремя, на верхнюю и нижнюю границу жара, на тысячу градусов, вспыхнувший керосин, дым, обломки, пепел, крики, пыль пыль пыль – всюду. Прыгающие, отскакивающие, лопающиеся, разлетающиеся брызгами люди. Я распоряжаюсь, сын хозяйничает, нет, он и распоряжается, и хозяйничает, это вам не шуточки, но он умеет, он довольно долго тренировался на симуляторе, хотя лучше бы ему этого не делать, он ведь бог, правда, не мой, но все же бог. Он, кстати, еще не знает, что может стать таким же богом, как отец. То есть сын никогда не станет таким, как его отец. Но я уже вижу дурные наклонности, в том хотя бы, что он хочет принести себя в жертву. Я предпочла не говорить ему, как выглядел его отец до того, как я сунула его в духовку. А то и он захочет стать, как папа. Желанный ребенок у меня не получился, но я ни за что не откажусь от своего желания. Да и зачем отказываться? Он станет мне ближе всего на свете, он, в конце концов, войдет в меня, так или иначе, с вопиющим безмолвием, опоясанный жиром, в хлебной корке, в прокрустовой койке, где еда всегда растягивается в длину или сдвигается в некое подобие лазаньи, как возвращающаяся, подползающая ко мне, но в конечном счете все-таки съедобная тварь. Давай, малыш, иди ко мне! Стань мучеником, стань святым или, по крайней мере, лижи какого-нибудь святого, вон их сколько развелось! Выбирай любого! Или лучше сразу возьмись за маму! Она ведь уже здесь. Она всегда на месте. Но ты лишь потом узнаешь, что не найдешь ничего лучше, чем мама. Будешь, по меньшей мере, знать, что имеешь. Мне никогда тобой не насытиться, сын! Несмотря на то что у нас с тобой были неприятные переживания, одно из них не назовешь неприятным, для тебя, пожалуй, оно и было таким, но не для меня. Матери не бывает неприятно, когда она вытирает малышу попу. Ее любовь, ее забота направлены на каждого вновь в мир входящего, кого она ведет на пашню для вынужденной посадки, чтобы уж наверняка завладеть им. До аэропорта ему оставалось бы всего каких-нибудь три километра, но и этого ему было слишком много. Отказала льдодробилка, подходящего шипа у нас не было, мы с удовольствием кушаем, мы с удовольствием пьем напитки, предварительно охладив их, но напрягаться ради этого нам ни к чему; механическая работа нас не особенно интересует, поэтому у него, у сына, никогда не было бы льда в шейкере, он с трепетом входит в зал билетных касс и подходит к рычагам управления. Помогите! Нам нечего пить! Нас мучает жажда! Малыш, ты считаешь мать своей собственностью и не догадываешься, что сам принадлежишь ей: скажи, почему я не получаю удовлетворения? Теперь я сниму с тебя пробу, вот так, хватит пробовать на полу, сейчас я открою дверь. О, безнадежно влюбленный малыш! До чего ты дошел? До внутренней невозможности. Но, пожалуйста, я часто употребляю это слово, так как я человек вежливый, пожалуйста, ты, по крайней мере, использовал свои внешние возможности, а теперь я использую тебя. Я выбираюсь из нашей любовной связи на второстепенные дороги, о которых уже шла речь. Я беру с собой свою корзину, в которой ангелы обмоют твои останки, прежде чем я их приму в себя, впитаю без остатка. Я это сделаю прямо сейчас, не колеблясь, хотя ты не хотел, чтобы женщины приходили к твоему гробу. Но я ведь исключение, не так ли? Я для тебя не женщина, или нет? Всем надо вести себя тише воды, ниже травы, чтобы не потревожить уединение усопшего, я хочу сказать, вечный покой уединившегося на проселочной дороге, на пашне, пустыре, болоте. Кому нравится, когда ему мешают есть? Что, ты хочешь лечь на правый бок? По мне, так ладно. Нет, если встать на мою точку зрения, это будет левый бок, пожалуйста, встань на минутку на мое место, и ты убедишься, что это так! По мне, так ты лежишь справа, но если смотреть с моего места – слева. С этим ты ничего не поделаешь. Итак, я открываю дверь, ты дотрагиваешься до лестничной клетки, в этот момент все бывают особенно печальны, а теперь прыгай! Вперед! Я не могу описать это точнее, подробнее. К подробностям мне не подобраться. Вероятно, потому, что труба пока очень горячая и останется такой еще пару минут. А потом все. Точка. Я выключаю. Обед готов – лучше не надо, как всегда. Будет горячая сосиска. Кровяная мальчишечья колбаска. Поспела точно ко времени! Пашня убрана, ему ничего не досталось бы, никакой жратвы после жатвы. Но вот она, еда, за благоразумную цену, по крайней мере, хоть кто-то должен остаться благоразумным, бумагу выбрасывайте, пожалуйста, в предназначенную для этого урну, тогда и вы докажете свое благоразумие! Вежливо повернитесь лицом друг к другу и – приятного аппетита.
(Огромное спасибо, дорогой доктор Гросс[13], я всегда хотела быть мужчиной и гомосексуалистом, но чувство неполноценности из-за того, что я женщина, в меня, вопреки моим ожиданиям, не вселилось, зато, ах, не знаю точно, действительно ли это и есть то самое желание избавиться от отягощенной инфантильностью гетеросексуальности и ее деструктивной символики? Было бы неплохо. Никогда я не стану держаться за себя, лучше подыщу что-нибудь более прочное!)
Многоуважаемый мужчина, многоуважаемая женщина, у вас есть иммунная система, нечто вроде инструмента, так пользуйтесь же им, прошу! Я тоже прихвачу свою, согласен, тогда мы сможем одновременно активировать наши системы, и теперь я говорю говорю говорю без конца, играя на ней, на своей безупречной иммунной системе; иммунные системы исследуют и испытывают также на мышах, курах, табачных стеблях и листьях, но только не мою, моя испытывалась на войне, на убитых, которых к нам доставляли одного за другим. Теперь к ним принадлежу и я. Смешно. До сих пор они не реагировали на то, что смерти можно было бы избежать. Система дает сбой? Они не реагировали на опасности, в известных условиях угрожающие телу находящиеся за пределами его влияния, телу враждебны живые существа, фактически все, а кроме них еще бактерии, вирусы и грибки, одно– и многоклеточные, то есть все, весь враждебный телу белок и собственные выродившиеся клетки, фактически все. А на остальное они хоть и реагировали, но с большим опозданием. О пока еще свободных радикалах, которые швыряются собой, как бомбами, «Папа, у нас в саду валяется чей-то мозг! Почему бог подбросил его именно к нам?», о них я и говорить не хочу, но и против них хорошо подготовленная система должна иметь какое-либо средство. Здесь я играю словами, ибо иммунной системе пойдет лишь на пользу, если ее слегка потренировать, я намерен играть долго, для книги рекордов, посмотрим, кто дольше выдержит, публика или я. Во всяком случае, я буду играть столько, сколько мне позволят. Не представляю, как долго это продлится, собственно, мне бы давно пора прекратить самому, понятия не имею, сколько вы еще сможете терпеть мою удивительную игру на инструменте, который должен укрепить во мне способность сопротивляться всему, действительно всему. Где играет музыка, там и устраивайся! Недобрым людям знакомы и совсем другие песни. Долго они не продержатся, уверяю вас. Ну, вот она и кончилась, эта музыка. Но я, по желанию, могу метать огонь, могу бросать и атомные бомбы, автомобиль я предварительно спрячу, в конце концов я его выиграл!.. Хорошую иммунную систему не разобьешь вдребезги. Пожалуйста, вот вам доказательство того, что на войне, и только на войне человек может, если захочет, одержать победу над своим внутренним механизмом самосохранения. Мы против того, чтобы называть войну безобразием. Она прекрасна. Она делает человека господином, все равно, над кем, все зависит от того, кто победит. Благодаря огнеметам, танкам, разным видам оружия, способного вести огонь, мы сегодня празднуем победу над порабощенными механизмами. Но не над автомобилями. Они всегда с нами. Они порабощают нас! Чужеродные тела для них – это мы! Взглянув на спидометр, мы понимаем, что такое порабощение. Мы не можем ехать так быстро, как только возможно. Кто бы ни победил, все равно победит война, благодаря преображению тел с помощью металла, и вот свинец у людей в штанах, свинец в ногах, но не на сердце. Только так мы обретаем устойчивость и больше не нуждаемся в своей иммунной системе. Я делаю для этого все что могу. Обмыть, обрезать, уложить. При этом я еще играю и пою. Игра – мой язык, да, мой язык – это игра, то есть я играю на всех запахах тления, я стреляю очередями, нет, не длинными, по крайней мере, я палю столько времени, сколько позволят, но и потом не перестану, можете у меня поучиться, я разрешаю. Огонь имеет то преимущество, что после себя все подчищает, симфония, озари, зазвучи, я хочу, чтобы ты выплеснула из этого горящего дома столб дыма, но ей, похоже, это ни к чему. Она и так достаточно светла. Сейчас я открою вам глаза, но нет, вы сами сможете позже вырезать это из своих глаз, нож приближается, приближается бесконечно медленно, но приближается, готовый к операции на глазах, это в конечном счете пойдет вам на пользу, но глазные аппараты в последний момент решительно отказываются соединяться. Перед соитием они испытывают ужас, horror unionis, вот в чем беда. Итак, вы смотрите и смотрите, и вот что-то темное обрушивается на вас и в последний момент пролетает мимо, совсем рядом, на волосок, еще чуть-чуть, и все было бы кончено. А всего-то и нужно было – сделать разрез вдоль вашего зрения. Вы этого почти не заметите, но вы видите огонь, видите нож, видите, как он приближается к вам, и хотя на этот раз нож прошел мимо, вы замечаете разрез в своем глазу. Видите? Да, этот. Вы способны увидеть лишь бревно в глазу соседа, но теперь все будет по-другому, теперь вы увидите этот разрез. Ровный, чистый разрез, это я вам гарантирую. Айсберг, острый, как лезвие бритвы, просто разрезал в длину ваш титанически скользящий куда-то глазной корабль, и теперь все кругом лед, да-да, и там, внутри, тоже. Кругом лед. Холод. Вода. Крики. Раздувшиеся жировые складки, которые опускаются в воду, но воды больше нет ни капли! Вы видите, хотя погрузились с головой, не понимая куда, вы все еще видите это бревно в глазу соседа, за которое хотите уцепиться, при этом хватило бы и пары коньков с ботинками, да нет же, не ширинку, а соринку, то есть бревно, в то же время вы видите разрез, который сделали в своем собственном глазу своим собственным призванным к тому взметнувшимся ножом, уберите его немедленно! Но разрез-то остался, сделанный в вас, в органе, наделенном способностью видеть, и теперь этот орган восприемлет только разрез. Но орган, с помощью которого вы могли бы объяснить увиденное, у вас еще есть, не бойтесь, он у вас и останется! Используйте его! Вы непроизвольно вскрикиваете, но тут появляюсь я, а я всегда кричу громче. Именно в этом и заключается музыка. Мои крики служат тому, чтобы вы, как компас, всегда указывали, откуда поступает почта в адрес ни о чем не догадывающихся. Чистая потеря времени, вы можете ее, эту почту, не читать. Взгляните-ка на фото! Вы находите аморальным, как секс до брака, то, как фото сделано и теперь вброшено в нашу сетчатку, словно чистый лоскут, все впитывающий и пропускающий сквозь себя? Глаз, только что искромсанный разрезом. Нет-нет, не забывайте, что в этот аппарат говорила другая природа, не та, что прямо и непосредственно говорит глазу. Глаз ведь затем и был искромсан, чтобы природа, наконец, могла говорить с природой и как круглосуточный телефон службы сервиса только нам известного страхового общества больше в нас не нуждалась. Никто не может понять что-либо, глядя на это фото. Никто не может получить определенное представление. Кроме меня, у меня оно уже есть, это представление, но я промолчу. Лучше осмотрюсь-ка я в кругу моих собственных интересов. Моя тема – мораль! Moral Sour! Кислая, как лимонный коктейль! Но прошу вас, со льдом! Я без ума от него, вот только плохо вижу из-за разреза, на который сейчас должен сесть, и что же я хотел сказать? Итак, во-первых: я полагаю, мораль сама присвоить себе главную роль. Я считаю, раз уж речь зашла о морали, она должна сыграть самое себя. Такой элегантной юной морали все по плечу. Многие из кожи вон лезут, чтобы получить главную роль, им тоже хочется постоять в свете прожекторов, но не со мной, не рядом, я эту мораль прочно вставил в конус света и прибил гвоздями, чтобы она не сбежала из моего сияющего нимба, который всегда меня окружает, меня в первую очередь. Я вооруженный инакомыслящий. Да-да, весь из себя такой милый, но, к счастью, никем не любимый инакомыслящий – это я. Возможно, уже завтра они меня полюбят, кто знает. Это шок, так как мне кажется, что и остальные вдруг стали мыслить инако. Но меня об этом не известили. То, что и они теперь мыслят иначе, неприятно для меня и моего искусства. Но я не оставляю попыток мыслить еще более инако, чем они. Я теперь мыслю в совершенно противоположном направлении. Да, даже так. Тут нет никакой разницы в сравнении с тем, что было раньше. Пусть она топорщится и чванится где-нибудь там, эта добродетель, она ведь пока не сделала ничего определенного, скорее, это я определил ее на службу, и правильно сделал.
В связи с этим следует заметить, что я непосредственно, как бы на собственной шкуре, но именно всего лишь как бы, ощущаю, как подло человек относится к другому человеку, а этот другой к очередному другому, и так далее, и тому подобное. Я это чувствую, это и впрямь словно входит в меня, в мое тело, а потом выходит обратно, ей-ей, не вру. И когда вы врезаетесь в это тело, которое давно уже стало полем битвы, ну, например, с помощью вот этого ножа с волнообразным лезвием, пригодным скорее для хлеба, чем для горла или глаза, а еще им можно успокоить море, все равно что, итак, значит, если взять людей, которых обезглавили этим ножом, халтурная работа, но, в любом случае, они теперь без головы, обезглавливать будут всегда, резать тоже, это не тот нож, которым вы надрезали глаз, чтобы заставить зрачки смотреть прямо и параллельно на точке схода, чего они, зрачки, не хотели делать раньше, не делают и теперь, несмотря на потраченное время, но без пыли и шума, это не тот нож, а другой, куда подевалось начало моей замечательной фразы, а, вот оно, к счастью, никуда оно не исчезло: стало быть, если вы станете врезаться в это тело, лучше всего там, где оно помягче, иначе придется изрядно потрудиться, если на массу этих изрезанных, изнуренных, обезглавленных людей потом еще и захочется посмотреть, вам что, больше нечего делать? В таком случае идите сюда, идите ко мне, атакуйте эти образы, эти образа так, чтобы поднялась пыль столбом, как под ногами обезумевшего стада животных, рвущихся на стадион мимо контролеров, ах так, вы просто не представляете, что можно ринуться вперед, сметая все на своем пути, ну, тогда вы этому научитесь! Животные уже научились, но не умеют рассказать об этом другим. Все, о чем речь, направлено на то, чтобы вы, как компас, всегда указывали только туда, откуда поступает почта, адресованная тем, кто давно уже не ждет никакой корреспонденции. Вам все сообщат лично. Вам не нужны никакие послания. Вы и так получите его, свое представление. Свое представление о реальности.
Я сперва осмотрюсь в кругу моих собственных интересов, тоже есть на что посмотреть, но всего не увидишь и там. Там мораль берет на себя главную роль, хотя, как уже сказано, за место в лучах прожектора бьются многие. Оператор уже измеряет расстояние. Но пока он примеривается, мораль решительно берет эту роль на себя. Режиссер тоже пока еще в раздумье, но мораль не позволяет с собой торговаться. Она сама назначает себе цену. Я на себе ощущаю все виды жестокости, ощущаю на собственной шкуре, мне не надо об этом рассказывать. Ужасна сама необходимость представлять себе жестокость. Да, она и впрямь входит в тебя, пробирает до мозга костей, это так, но, к счастью, все же не совсем так. Нож в последний момент прошел мимо, не затронув, в сущности, моих глаз. Он затронул что-то другое, но, к счастью, не меня. Но когда вы захотите во что бы то ни стало увидеть это тело, обезглавленное ножом на поле битвы, к примеру, собственноручно, хотя и не собственной рукой, а именно: рассеченное саблей (свою голову там держат крепко, как держат голову жертвенного животного, так поступает неопытный массажист, который не знает, что делать, а потом в нее врезаются где-то в районе горла и продолжают резать, пилить, сдавливать и душить), в таком количестве, какое вы собой представляете и каким являетесь, когда вы захотите увидеть его, тело, в таком количестве, не удивляйтесь, если сервер полетит, тогда вы его вообще не увидите, так как к тому времени даже сервер грохнется. Неудивительно, что столь многие из вас это видели. У вас есть на это право! У вас есть право чувствовать, потому что вы не хотите слушать. Только не следует всем и каждому полагать, будто восприятию доступно все. Сервер мог бы и раньше слететь с катушек, тогда далеко не все получили бы шанс что-нибудь увидеть. Как, вы без внутреннего убеждения, я хотел сказать, побуждения можете смотреть на то, как под вашим диким напором глючит этого милягу сервера?! И хотя сервер под брызгами жира, вытекающего из человеческого мяса, уже грохнулся, вы все еще сломя голову торопитесь к нему, чтобы увидеть, как неторопливо обезглавливают человека, но в этот момент глючит и мое воображение, как он кричит, этот человек, как он кричит, кричит, не кричит – а рычит, будто пролетела мимо встреченная им настоящая любовь, словно кто-то играет на нем, как на духовом инструменте, а он не может, никак не может правильно артикулировать, чтобы получился верный тон, об этом позже я расскажу подробнее, но страшитесь уже сейчас! Вы, я думаю, и сами никак не насытитесь! Но почему? Голова ведь все еще у вас на плечах! И кое-что вы все же можете: например, носиться повсюду и рассматривать картины, вы ведь еще пребываете среди живых и вращаетесь вместе с Intel среди культурных людей, уверьтесь в том, что вы всегда можете видеть все, абсолютно все, со всеми изъянами, все, что захотите, даже если это все временами бывает нечетким! С этим надо смириться. Тогда вы сможете создавать для себя более четкие картинки! Ведь все открывается, и эта страна тоже выставлена на продажу, вы можете в любое время, если пожелаете ее осмотреть. Но если вам хочется исполнения желаний, не приходите именно ко мне. Мне очень жаль, но и сервер не глотал таблеток для укрепления иммунитета, проглочены целые города, но этому серверу ваш напор, дорогие пользователи, эксплуататорский рой бацилл оказался не по плечу, он не глотал лекарств от нас и потому загнулся сам, сам по себе. Он не обратился к своему врачу или аптекарю, но вы можете увидеть все сами, так как хотите видеть все! Понимаете? Смотреть и видеть! Вы имеете на это право! Зачем отказываться? Подвергайте увиденное внимательной проверке! А потом усваивайте эту картинку, этот образ, он останется с вами, даже если не станет вашей собственностью; это в самом деле чужая собственность, но кому, собственно, она принадлежит? И зачем отворачиваться, если даже картинке присуща стыдливость, так-то оно так, но обета целомудрия она ведь не давала, она уже знает кое-что о противозачаточных средствах, но в нужный момент забывает, все это, однако, не имеет значения, усваивайте картинку, образ, фотографию, восхищайтесь ими, восхищайтесь тем, как все это сделано, восхищайтесь ими, словно это ваша собственная по-спортивному загорелая кожа на пляже, да-да, кожа с ее страданиями! Над ней ведь тоже изрядно потрудились, чтобы она стала красивой и гладкой. Вот так-то. Осталось только зарубить себе на носу, и будет с нас, по крайней мере, на этот раз. Мы это сделали. Что дальше? Ждать, когда выздоровеет несчастный больной сервер, и обслуживать себя самим?
Ах, я бедный, толстый, совсем не спортивного вида парень, которого вытащили из собственной кожи, по недосмотру или по злому умыслу – я не успел осознать, и вот ору изо всей мочи! Зачем вы отделяете меня от меня? Зачем отделяете от меня мое «я»? Почему же тогда вы не отделяете от меня себя, чтобы мне не было так больно? Почему именно меня вы отделяете от меня самого? Why tear me from myself? Oh, I repent! I’m not worth the price! A pipe like me is not worth the price[14]! Мы же срослись, я и я. Да, я и впрямь курительная трубка[15], иначе говоря, любитель легкой наживы, но все другие – такие же. Это отделение причиняет огромную, невыносимую боль, честно говоря. Вы только представьте себе! Такое даже картинкам, фотографиям больно, и когда-нибудь их не станут отделять от тех, кто их рассматривает, чтобы скоротать время, его, время, надо бы растянуть так, как я себе – в себе и вне себя – это представляю. Все рассматривающие будут вынуждены вцепиться в картинки и образы, а не сделают этого – картинки сами вцепятся в них. Вот подходящая картинка, она бросается мне на шею, но настоящая любовь, о которой упоминалось выше, ничего не осознала и промчалась мимо, просто уму непостижимо! Раньше на ней была еще и голова, я имею в виду не картинку, а шею. Помогите мне, прошу! Ни один инструмент не стоит такой цены! И уж, конечно, не такой любитель легкой наживы, как я, хотя он, этот любитель, зарабатывает не меньше тысячи долларов в день. А я вместо этого выкрикиваю, нет, записываю на бумаге свое послезавтрашнее высоконравственное кисло-художественное сочинение, а что еще я могу делать на своем месте, которое у меня отобрали, отобрал образ, стоило мне сойти со своего места, как тут же возник образ и расселся на нем, словно он у себя дома, а мне куда? Должна же я что-то делать, а вы, разумеется, не хотите на это смотреть, не хотите видеть мое подслащенное суррогатом, под завязку насыщенное им сочинение, так как оно, кажется, вам уже давно известно. Образы цепляются к вам, а вы все еще думаете, что зацепка – это вы сами, о, я вижу: сеть уже натянута до предела, скоро она лопнет, а вместе с ней и я со своим дурацким сочинением, знаю, знаю, но это в последний раз, можете не сомневаться.
Нет уж, лучше усомнюсь! Для чего, собственно, нам понадобилась эта сеть? А все равно для чего, важно, что она у нас есть, эта чудесная большая сеть, и мы вытянем ее, полную картинок и образов, мы вытянем их, а сеть затянет и нас, прихватит с собой, хотим мы того или нет, картинки и образы будут десятилетиями плавать вокруг, то грудь покажется, то кострец, я хочу сказать, спина, да, бедро, кострец, пенис, это самое лучшее из всего, всегда! Мои любимые части тела! Я бы никогда не смог, даже если бы захотел, я бы никогда не смог смотреть на что-нибудь другое. Может, и вы полюбуетесь ими, они выглядят совсем неплохо. На этом снимке два проводника собак, да, две собаки и два проводника устроили настоящее соревнование: кто заставит большее число заключенных описаться из страха перед псами? Все получилось как нельзя лучше. Злые собаки. Четкие фотографии. Собачьи укусы на чужих лодыжках, лечение корней зубов на чужих столах. Врача, прошу вас! Немедленно! Ах, он уже был здесь? Ну ладно. Есть ли у нас врач и для заключенных-призраков в их призрачном царстве? Нет, для них у нас нет ничего, не говоря уже о враче. Попадись они нам не там, где положено, пусть не жалуются. Любой врач, которого мы можем заполучить, нужен нам самим. Давайте вернемся с этим врачом ко мне, а вдруг он сможет помочь хотя бы мне, я ведь жутко тоскую по себе, но еще больше – по чужим взглядам, тем, что остановятся на мне, желая понять, что значит вообще быть здоровым: я, послушно-покладистый меч-кладенец, всегда поспешающий не торопясь, потому что спешка нужна при ловле блох, – я в последний раз вынимаю себя из складчатых ножен, но что в последний раз – в это, опять-таки, верю я один, вы, само собой, мне не верите, ну да все равно, во всяком случае, я застрял там прочно, нет, собственно, не так уж и прочно. Я вне себя. Но, к сожалению, меня вне меня больше нет. Я хотел сказать, меня вне меня ни разу и не было. Как легко это происходит! Как легко! Только что я еще прочно сидел в себе, так прочно, что как я ни вертелся, ничего не помогало, и вот мое рванье, нет, мое тканье сползает с меня, как спускается с горы веселый путник, вот, наконец, он подходит к месту привала, хотя я просил свое тканье не делать этого! Ватный тампон должен остаться в футлярчике, чтобы не замараться. А после пусть катится к чертям собачьим. Использованная ветошь выглядит просто ужасно и не становится лучше, даже когда поваляется в мусорной куче. Ради бога, пусть другие едят из унитаза или пусть вовсе отказываются от еды. Но прежде мы их вымажем их собственным дерьмом, это будет второе блюдо после тяжеловатого первого. Если вы спросите, что мне нравится, я отвечу: прыгать на кучу голых заключенных и оттаптывать им руки и ноги. Первое блюдо еще и сейчас камнем лежит у меня в желудке. Позовите врача, прошу вас! Если можно, немедленно! Можно? Ну спасибо. Здравствуйте, доктор, у меня вот здесь что-то болит. В этой ситуации вы же не откажете мне во врачебной помощи? Не откажете? Благодарю. Напротив, с помощью вашей врачебной помощи вы хотите отправить меня туда, где я сейчас нахожусь? Хотите программировать, одобрять и контролировать то, что из меня вышло? Благодарю покорно. Сможем ли мы потом придти к единому мнению относительно естественной причины моей смерти? Благодарю покорно. Что еще вам хотелось бы знать? Почему спасение лежит сейчас в унитазе? Раз уж вы этого не знаете, и я не знаю, между прочим, я разрешил тем самым великую загадку человечества: откуда приходит спасение. Вы тоже можете разрешить свою, да-да, и вы тоже, доктор. Мое личное спасение, предсказанное мне этой письменной гарантией выигрыша, я нечаянно уронил в унитаз. Почему ученик стоит перед унитазом, чтобы стать настоящим мужчиной? Спасение! Его дерьмо исчезает, и из него рождается настоящий мужчина. Почему ученик в этот момент оказывается в том самом месте, где его не должно быть? Чтобы жрать дерьмо! Он должен жрать дерьмо взрослых! Ему ведь надо расти, этому ученику, а без жратвы вряд ли это получится. А сейчас я позволяю выволочь меня из меня, все – сплошная рана, потому что меня и раньше, когда у меня было свободное время, часто ранили, но то были пустяки в сравнении с этой раной. Ее мне должен зашить не обученный этому делу надзиратель, так распорядился врач. Но я, к счастью, умер раньше. И что теперь делать? Сейчас мы всунем мне в пенис катетер, чтобы по пути в театр трупов все выглядело так, будто я еще не умер. Теперь-то я точно мертв. Благодарю за это удачное вторжение в мое тело, доктор. Таким образом, вы присвоили себе мою кожу, под которой я – огромная, ужасная, сплошная рана, отовсюду течет кровь, нервы и сухожилия оголились, свет проникает в мои органы через ребра, стало быть, никто не сможет зашить эту рану, вот так, а теперь признавайтесь, кто спер мои внутренности? Немедленно вернуть! Нет, не ему, мне! Мы ведь не на бейсболе! И не трахаемся. И все же вон там какая-то птица, кажется, орел, отнимите у него мои внутренности. Но сперва сделайте, наконец, свои снимки! Да побыстрее, нажмите вот здесь, а то он улетит, этот орел! Орел ведь птица, охраняемая законом. А то я сам не поверю,
Вы, три женщины, Линнди[18], Сабрина[19] и Меган, прошу встать перед нашими кинокамерами! Другие подойдут позже, я хочу сказать, другие кинокамеры. Больше женщин нам здесь не нужно, с нас хватит и тех, что есть. А теперь снова представим себе давно прошедшие мгновения, дабы они не прошли без пользы! Итак, эти девушки не верят своим обожателям, которые уверяют, будто они, девушки, так привлекательны, что их фотографии найдут широкое распространение. Но теперь и они в это поверили. Да, теперь, когда женщина, наконец, сотворена и может показать себя совершенно открыто, со всеми своими изъянами, они, кстати, были запрограммированы изначально, эй, вот вы, yes Sir, вставайте рядом, Линнди может позвать своего друга Чарльза Гранера, человека, который, если вам интересно мое мнение, никогда больше не должен видеть зеленый лес, и, если бы это зависело от меня, он и море не должен больше видеть, пусть лучше в виде исключения видит свою смерть, столь же неотвратимо, как Прометей – прилетающего ежедневно орла, Чарльз Гранер должен бы каждый день видеть свою смерть, если бы сие зависело от меня, неисправимого моралиста, стало быть, Линнди может позвать своего друга, она со слезами твердила, что не хочет быть на фото одна, она слишком часто видела фото, на которых были только ураганы, разрушенные дома и перевернутые смерчем автомобили, и банку мармелада, что прислала ей мама, Линнди также может фотографироваться с помадой, которой накрасила губы, слишком ярко, вы не находите? ее она может взять, но зачем ей салфетка или носовой платок или просто платок или что там она подсунула под банку? Об этом я лучше не стану спрашивать ни врача, ни аптекаря, ни инструкцию! Не может же там быть внутренний орган моего коллеги, печень, мошонка или что-нибудь в этом роде? Она так комично держит эту банку, компот или что-то еще, не знаю и знать не хочу. От арабов можно вообще ожидать чего угодно, не только от нас, и то, что для них свято, для нас ничто, дешевка, у нас это только начинается, на снимках, не только у нас, у Линнди, Сабрины и Мега-Меган тоже. Они ведь пребывают в здравом уме, когда делают нечто подобное. Но где-нибудь в другом месте изъятие органа могло бы происходить и иначе, сзади наперед. Итак, орган падает в банку. Вы поняли? Ладно. Выдается свидетельство о смерти. Кто хочет, может ознакомиться. Я выдрессирован, нет, не с помощью майонеза, о котором выше, просто я выдрессирован так, что каждому, кто попадется мне на глаза, я должен порвать пасть. Должен, и все тут. Это сильнее меня. Ничего не могу с этим поделать. В супермаркете, в отделе свежих овощей, работал продавцом один араб, так я ему инстинктивно едва не порвал пасть, сделай я это – и все было бы как надо, но из жалости к этому несчастнейшему из несчастных, ни в чем не виноватому, что стоял под насмешливыми взглядами других продавцов, как наш брат под током, я в последний момент сдержался. Но так уж меня обучили, и я превратился в машину разрушения, в автомат, я словно сам стал игрой, в которую играют на экране, но при этом я всегда лишь исполнитель.
Нет, не отделяйте от меня мой образ, это слишком суровое наказание, я уже не раз это повторял, я приказывал! Оставьте мой образ мне! Я так рад, что он вообще был сотворен, этот образ. Другим я сотворю образ сам! А мне, прошу вас, оставьте мой! Иначе я почувствую себя так, словно меня выбросили, вы ведь этого не хотите, это делается двойным щелчком, Double Click, совсем просто, выбросил и взамен взял что-то другое. Им нужны солдаты на выброс, но им нужны и их образы, тоже на выброс, а также фото пирамид человеческих тел, куда попадают порой живьем, да-да, ты тоже, дорогая Аида, в совершенном цифровом изображении, ты теперь там, внутри, а до этого я дал указание по мастурбации и распорядился относительно необычных позиций, в то же время я приказал себе и другим сохранять известную стыдливость в браке, о чем мы уже говорили, разумеется, впустую, в таких делах не существует рецептов за или против, и где только я сам этому научился? Откуда я узнал обо всех этих позициях, только видел, сам никогда не пробовал, всего лишь видел? Увидеть – не значит испытать самому. К тому же мне так трудно дается учение! Но этому я научился играючи, в том числе и приказывать, чтобы узники избивали друг друга, это дело я быстро усвоил и передал другим, точно по адресу, нужному адресату, но тот уже умел это делать и без меня и не нуждался в обучении, и все это соприкасается с поверхностью фотографии, которая словно зонт укрывает от крови, мочи, блевотины, спермы, слюны и всего, что вызывает отвращение, соприкасается, нет, прикладывается к поверхности снимка, к зонтику, к зонтику-образу с такой силой, аккурат внутренней стороной подъема стопы, что ему, зонтику, потребуется медицинская помощь, нет, не ему, а нам, нет, все же не нам, извините, я загляделся на него, я просто влюбился в этого пленника, в этого узника, для которого я придумал пытку опутанного проводами капуцина, ну что тут еще скажешь? Я загляделся на того, кого вообще не мог видеть! Это, опять-таки, вполне типичный случай. К сказанному добавлю только вот что: я загляделся, но я даже видеть не могу этот измаранный объект. Тогда к чему все это? А плевать. Зато на экран это не произвело никакого впечатления, впечатления получаем мы, мы оказываемся под властью впечатлений, так-то оно лучше, можно снова и снова вызывать в памяти эти впечатления, они ведь там накапливаются, каждый раз как новенькие или почти новенькие, выстиранные специальным порошком, такие пушистые и в то же время прочные.
Поделиться книгой: