Млечный путь

– Анатольевна, – сухо ответила Омельченко. – Он пропал сегодня после того, как ты побывал у нас в клинике.

– Так вот, Людмила Анатольевна, можете посмотреть все здесь, проверить, у меня вашего медальона нет.

– Вы один живете? – спросила я и, получив от Лукашенка утвердительный кивок, обратилась к Родиону:

– Вы обследуйте кухню и санузел, а я займусь комнатой.

Тот кивнул и сразу же пошел на кухню.

– А ты бы лучше сел и все спокойно рассказал нам.

– Да пожалуйста! – пожал плечами Лукашенок. – Я только не пойму, откуда вы такие нервные взялись?

– Сергей, присядьте и успокойтесь, – я решила сыграть роль «доброго следователя», обнимая Лукашенка за плечи и усаживая его на кровать.

Тем временем из кухни послышался возглас Перетурина:

– Ого! Вот это ничего себе!

– Что такое? – не сводя глаз с Лукашенка, спросила я.

– Да тут интересная картина получается, – ответил Перетурин, возвращаясь в комнату.

В руках у него был шприц для инъекций с остатками какой-то жидкости внутри. Перетурин изучающе смотрел на шприц, я внимательно прищурилась, потом перевела взгляд на продолжавшего пребывать в заторможенном состоянии Лукашенка. А Людмила сейчас же затараторила:

– Ну, я же вам говорила! Ужасно просто! Ты хоть бы о брате подумал, брат приличный человек, а ты?!

– Да отстаньте вы, – лениво прервал ее Лукашенок.

– Разговорчики! – прикрикнул Перетурин. – Значит, на героине сидишь? После героина люди обычно в таком вот состоянии находятся, как он. А у нас в городе – это уже по сведениям ФСБ – героин составляет восемьдесят процентов всего оборота наркотиков.

– Ну и что? – снова лениво отозвался хозяин квартиры, которому действительно в этот момент было абсолютно все «по барабану».

А меня охватил какой-то охотничий азарт. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и Лукашенок признается во всех грехах, и таким образом загадка будет счастливо разрешена.

– Продолжаем осмотр, – тоном, не терпящим возражений, сказала я и решительно направилась к серванту.

Просмотрев его содержимое и не обнаружив ничего подозрительного, я обратила свое внимание на книжный шкаф.

– Да вы что, в конце концов, – не выдержал Лукашенок и попробовал рывком подняться с кровати, однако был тут же остановлен Перетуриным, который твердо осадил его.

Это было для меня подсказкой, как при игре «горячо-холодно». Пока было «холодно», Лукашенок сидел спокойно и не реагировал на происходящее. Реагировать он начал, когда я приблизилась к шкафу, и это означало, что здесь «горячо». Во всяком случае, мне очень хотелось оказаться правой.

– Так-так, – как бы разговаривая сама с собой, сказала я. – Книги… Хорошие книги, все больше классика. Драйзер, Теккерей, Жорж Санд… Хороший вкус, нужно заметить. А что это Жорж Санд-то у тебя стоит так непонятно – семь томов утоплены, а три выдвигаются из общего ряда? Неужели читал? Сразу три тома? Женскими романами увлекаешься? Никогда бы не подумала!

Собственно, я и не настраивалась особо искать медальон Людмилы. В душе я надеялась, что Лукашенок причастен к исчезновению Вячеслава. И, принимая это предположение, думала, что смогу обнаружить что-то, что сможет его выдать.

Я отодвинула стекла книжного шкафа и стала выдвигать тома собрания сочинений Жорж Санд. И в этот момент Лукашенок совершил маневр, который от него мало кто ожидал. Он рванулся ко мне, занося кулак для удара.

Однако на это неожиданно быстро среагировал Перетурин, совершенно непрофессионально, но весьма удачно, подставив хозяину квартиры подножку. Тот рухнул на пол, загремев костями. Я даже не успела перехватить занесенную руку Лукашенка, хотя уже инстинктивно подняла свою. Людмила громко ахнула. Родион, видимо, практически не применявший физическую силу, только развел руками, он сам от себя не ожидал подобной прыти. Мне оставалось только скрутить Лукашенку руки за спиной, благо на стуле болтался черный ремень из кожзаменителя, который я с успехом и применила.

После этого я вновь повернулась к шкафу, вытащила оттуда три тома Жорж Санд и вдруг… В глубине шкафа что-то звякнуло. Я засунула туда руку и осторожно достала целлофановый пакет с лежавшей в нем золотой вещью. Я показала пакет всем.

– Ну, вот и объяснение его чересчур энергичных действий, – удовлетворенно констатировал Перетурин. – Людмила, ваш медальон?

– Да, да! Это он, он! – восторженно воскликнула Омельченко.

Я облегченно выдохнула.

– Ну что, будем звонить в милицию? – тут же спросил Перетурин.

– Нет, – немного подумав, ответила я. – Пока рано…

– Послушайте, ребята, – неожиданно Лукашенок сменил тон на подобострастный, обвел всех присутствовавших в комнате взглядом, и я почувствовала какое-то внезапное изменение в его облике, – только ментов не надо, а? Не убивал я никого, зачем мне? Да, украл, но ведь мы это можем по-хорошему решить, свои же люди как-никак!

Он умоляюще посмотрел сначала на Родиона, а потом на меня. Я задумалась, признавая, что, к сожалению, Лукашенок, скорее всего, не причастен к исчезновению Вячеслава. Для силовых акций он выглядел слишком хлипким. Но вина его в другом преступлении, а именно краже из сумочки Людмилы, уже доказана. Да и его непричастность к исчезновению Колесникова все-таки должна еще подтвердиться фактами.

– Где деньги? – спросила напрямую я.

Лукашенок вздумал было отпираться, но потом махнул рукой и показал на один из томиков Жорж Санд. Я открыла книгу, из которой и выпали несколько купюр.

Людмила быстро взяла деньги и пересчитала. Вполне естественно, что деньги были не все, Лукашенок уже успел кое-что потратить, что было неудивительно.

Сергей вызывал неприятное чувство. К тому же он пока оставался подозреваемым в главном преступлении, гораздо более тяжелом.

– Ну что ж, может быть, расскажете, что вы сделали с Вячеславом Колесниковым? – спросила я.

– Ничего я не делал, – ответил Лукашенок. – Я вообще даже не очень знаю, кто это такой.

– Я тебе сейчас покажу «не очень знаю»! – грубо ткнул его в бок Перетурин. – Колись давай!

Однако попытки разговорить Лукашенка на эту тему успехом не увенчались. Он упрямо твердил, что абсолютно непричастен к тому, что случилось с Колесниковым. И я была склонна этому верить. Оставалось только решить, что же делать с самим Лукашенком. Людмила была не склонна звонить в милицию, поскольку похищенное по сути дела она вернула – недостающие деньги она рассчитывала компенсировать за счет брата Лукашенка. Более того, она была уверена в том, что старший брат будет готов заплатить ей за то, что она не станет доводить эту историю до сведения милиции. Поэтому, посовещавшись, мы решили позвонить в клинику Лукашенку-старшему и попросить его приехать самому. Дальнейшее я оставляла на усмотрение его и Людмилы.

Итак, следовало похвалить себя за удачное, оперативное раскрытие кражи и констатировать, что главная проблема – поиски причин исчезновения Вячеслава и убийства Вероники – по-прежнему не решена.

* * *

Настроение было не ахти какое радостное. Пошел уже третий день расследования, а выяснила я пока что очень мало. Все обстоятельства, которые мне удалось вскрыть, никак не проливали свет на исчезновение Вячеслава Колесникова. Я даже не могла точно сказать, что с ним: убит, решил скрыться сам или что-то еще. И почему решил скрыться. Еще меньше я понимала ситуацию с Вероникой. Но по опыту знала, что в таких случаях главное – не расслабляться, не опускать руки, не впадать в пессимизм. А нужно собраться и покритиковать саму себя, желательно пожестче.

Я сосредоточилась. Смерть Вероники – хоть она и не состоялась – никак не хотела вязаться с исчезновением ее жениха. На первый взгляд – да, эти события неотделимы одно от другого. Но чем больше я размышляла, тем больше убеждалась, что они связаны только тем, что Вячеслав и Вероника были женихом и невестой. А вот общий мотив не находился. И вообще, нужно прояснять ситуацию. Я пытаюсь строить версии, основанные на предположениях, а факты остаются за кадром. Я же даже не знаю, жива ли еще Вероника! Может быть, за ночь уже скончалась… Ведь состояние ее было крайне тяжелым, учитывая, с какой поспешностью ее доставили в нейрохирургическое отделение. Да и неизвестно, сколько она пролежала без сознания в своей квартире. Значит, нужно все-таки ехать в милицию и выяснять подробности. Собственно, я это и намеревалась сделать с утра, да помешал звонок Людмилы.

Теперь же я решительно повернула машину в сторону Кировского УВД. Как и следовало ожидать, подполковника Мельникова на месте не было. Я вообще предполагала, что хитрый подполковник на время отпуска укатил куда-нибудь подальше от Тарасова, чтобы, не дай бог, его не вызвали на работу раньше времени в связи с каким-нибудь происшествием. Спросив у дежурного, к кому можно обратиться помимо подполковника, я получила ответ:

– Ну, попробуйте к капитану Арсентьеву. Кабинет двадцать четыре.

Капитан Арсентьев был мне очень хорошо знаком по прошлым делам. Это был этакий бравый вояка: всегда готовый идти в бой, человек не размышления, а действия. Он вообще был немного тугодум, но тем не менее очень исполнительный и добросовестный. Идеальный подчиненный. Конечно, в анализе ситуации он мне не поможет, но вот факты предоставит все.

– Да-да, – послышался твердый баритон на мой стук в дверь кабинета номер двадцать четыре.

– Добрый день, – проходя внутрь, с улыбкой поприветствовала я Арсентьева.

Капитан с чрезвычайно серьезным и сосредоточенным видом сидел за столом. Увидав меня, он сначала застыл, потом улыбнулся в ответ и отчеканил:

– Здравствуйте, Татьяна Александровна. Подполковника Мельникова нет, я за него. Заместителем на время его отсутствия…

Капитан Арсентьев был явно горд тем, что именно его оставили замещать подполковника на время отпуска.

– А я к вам вот по какому вопросу, – усаживаясь на стул, начала я. – Вчера произошло происшествие на улице Волжской, сорок пять… Молодая женщина доставлена в нейрохирургическое отделение Первой городской больницы…

Это было все, что я знала. Во всяком случае, все, что могла сообщить Арсентьеву. Но тот моментально понял, о чем речь, и кивнул с озабоченным видом.

– Да, я в курсе. Ведется проверка. А что, собственно, вас интересует?

– В первую очередь состояние девушки. Ну, а также обстоятельства. Что с ней случилось, по предварительным данным?

Разговаривать с Арсентьевым я предпочитала на сухом, казенном языке, ибо таковой он понимал лучше всего: это был его язык. Незатейливый, канцелярский, язык протокола…

– Поступил звонок… – в тон мне начал объяснять Арсентьев. Он взял со стола бумаги и, заглянув в них, продолжил: – Звонок поступил в тринадцать двадцать, от гражданки Соколовой Светланы Юрьевны, которая пострадавшей Веронике Вересаевой приходится соседкой снизу. Сама Вересаева была обнаружена в квартире, без сознания, лежащей на полу. На голове у нее имеется рана в затылочной области… Доставлена в Первую городскую больницу, как вы верно отметили. Произведен осмотр места происшествия, на основании осмотра составлен протокол. Осмотр производился в присутствии…

– Стоп! – остановила я Арсентьева, который был готов перечислить мне все имена-фамилии-отчества людей, присутствовавших при осмотре квартиры Вероники. – А в каком она сейчас состоянии? Вы беседовали с врачами?

– В плохом состоянии, – помрачнел капитан. – Врачи говорят, шансов мало. О том, чтобы взять показания, они и слышать не хотят. Да и не получится: она не приходит в себя.

– Орудие преступления найдено?

– Нет, – покачал головой Арсентьев. – Тяжелый предмет, острый…

– Острый?

– Ну да, рана такая… характерная. Как будто вмяли чем-то… И еще: на запястьях свежие ссадины и синяки.

– Вот как? А свидетели есть? Соседи что говорят? Кого-нибудь видели? Может быть, слышали что-нибудь? – забросала я Арсентьева вопросами.

– Увы, никто ничего не видел, не слышал, не знает, – со вздохом развел руками Арсентьев. – М-да… Вот неприятность будет к возвращению Андрея Александровича! Все впечатление от отпуска испортится.

– Ну, Андрей Александрович переживал и не такие неприятности, – сказала я, думая о том, что меня в этом деле меньше всего волнует, как отразится оно на настроении Мельникова. – Вы-то что собираетесь делать дальше?

– Ждать, – пожал плечами Арсентьев. – Ждать, когда она придет в себя.

– А если не придет?

– Понимаете, Татьяна Александровна… – Арсентьев со вздохом посмотрел на меня. – У нас тут куча нераскрытых дел.

Он полез в стол, достал целую стопку бумаг и папок и потряс ею передо мной.

– И все эти дела – реальные убийства. Их нужно раскрывать в первую очередь. А людей у меня не хватает: сезон отпусков начался. Сам я только над писаниной провожу больше полдня. И за каждое нераскрытое дело нагоняй получаю тоже я, потому что оставлен здесь за старшего. А Вероника Вересаева, слава богу, жива. Может, и не умрет, тогда вообще не надо будет ничего раскрывать. Придет в себя – и все расскажет. Что же я раньше времени-то буду тратиться на это дело? Нет, мы, конечно, работаем, работаем! Проверку провели, все осмотрели, всех опросили… В больницу я звоню регулярно, интересуюсь. Но…

– Я вас прекрасно понимаю, – кивнула я. – Но у меня ситуация другая.

– А вас что же, наняли, так сказать, расследовать, кто ее ударил? – посмотрел мне в лицо Арсентьев. – Родители, что ли?

– Нет, не родители. Меня вообще наняли в связи с другим делом, а оно пересеклось с этим.

– Вот как? – протянул Арсентьев, но в его голосе я не уловила желания выяснить подробности дела, которое я взялась расследовать изначально. У него-то не было этого дела, у него было лишь происшествие с Вероникой, по которому он уже провел работу какую мог. Я отметила, что Арсентьев за годы работы в убойном отделе порастратил первоначальный азарт. Он уже не стремился раскрыть все преступления на свете, не рвался так активно в бой. Его интересовало лишь то, что стояло в плане. И этого было предостаточно.

– Ну, хотя бы какие-то предположения у вас есть? – спросила я.

– Есть, – кивнул Арсентьев. – Я думаю, что она ударилась при падении. Кстати, вся обстановка в комнате обследована, следы взяты на анализ… Может быть, и обнаружится где-нибудь кровь. На мебели, я имею в виду, потому что на полу ее и так было предостаточно.

– Вероника лежала на спине? – спросила я.

– Да, на спине, – подтвердил Арсентьев. – А рана на затылке. Думаю, что она ударилась головой не то о косяк, не то о стол. Словом, не исключена и такая вещь, как несчастный случай.

– А ссадины на запястьях откуда?

Арсентьев помолчал, посопел, потом произнес:

– Врачи сказали, что в крови у нее обнаружена приличная доза алкоголя. Так что могла и покорябаться. Может, пыталась ухватиться за что-то, когда падала. Попутно оцарапалась.

– Обоими запястьями? До синяков? – недоверчиво покосилась я на Арсентьева.

– Ну, не знаю. Но могла и сама упасть! – упрямо повторил он.

– Странно, что на спину, – задумчиво проговорила я. – Ну что ж… Картина хоть как-то прояснилась. По крайней мере, понятно, что она не собиралась покончить с собой.

– Нет, – покачал головой Арсентьев. – Ну, или только это новый случай в практике суицида…

– Рада, что вы сохраняете чувство юмора в таких сложных обстоятельствах, – похвалила я капитана, который обычно не был склонен шутить, а тем более удачно. – Спасибо за сотрудничество. И еще: держите меня в курсе, пожалуйста. Относительно состояния Вероники Вересаевой. Ну, и если вдруг что-то выяснится новое.

– Обязательно, – серьезно ответил Арсентьев. – До свидания.

* * *

Итак, либо попытка убийства, либо несчастный случай. И еще: Вероника выпила спиртное, причем много. И днем… Когда я с ней разговаривала утром, она была совершенно трезвой. Да и вообще не произвела впечатления любительницы алкоголя. Что же, она напилась в одиночку? А потом растянулась на полу, ударившись головой? Или все же с ней кто-то был? Я склонялась ко второму варианту. Значит, после разговора со мной у Вероники произошла встреча с кем-то. Этот кто-то приехал к ней домой. Случайно? Или запланированно? Мне не показалось, что Вероника кого-то ждет. А может быть, идея о встрече появилась у нее как раз после общения со мной? Она явно нервничала и даже испугалась, когда я заговорила о деньгах, которые повез кредиторам ее жених. Но не Вячеслав же к ней явился, в самом деле! Зачем ему так светиться среди бела дня, если он скрывается? Но скрывается ли? Опять двадцать пять! Все-таки в курсе Вероника насчет судьбы своего жениха или искренне тревожится о его исчезновении? И что за конфликт был у них? О нем упоминала Ксения, но подробности ей неизвестны. А ведь это была не просто ссора, Вячеслав и Вероника не общались довольно долгое время…

Ничего я не знала! Не выстраивалась версия, и все тут! Потянувшись к сумочке, я высыпала прямо на колени свои гадальные косточки.

3+20+27 – Звезды предупреждают об опасности потерять тех, кто действительно предан вам.

Господи, только этого мне не хватало! Я уже практически потеряла Веронику, хотя далеко не уверена, что она была предана мне. Может быть, даже наоборот. А предан в этом деле мне, по-моему, один Перетурин. Что, неужели и ему угрожает опасность??? Или речь вообще не обо мне? О ком я думала перед тем как бросить кости? О Веронике и ее отношениях с Вячеславом. Об их конфликте… Ну и что? Кто-то потерял Веронику? Кто-то, кто был ей предан? Пока я не могла сделать однозначного вывода из подсказки костей. Но не сомневалась, что обязательно его сделаю: я всегда понимала своих помощников. Пусть не сразу, а по прошествии времени, когда вскроются еще какие-то факты и ситуация станет более понятной. Но на всякий случай решила все-таки позвонить Перетурину, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

И вообще, пора было позвонить в «ДЕНТУ», узнать, дошла ли туда весть о Веронике. А заодно выяснить у Людмилы – она представлялась мне наиболее удаленным от событий, связанных с Вячеславом, человеком, а следовательно, и самым объективным – как ведут себя Россошанский и Лукашенок-старший. И еще – чем же все-таки закончилась история с похищенным медальоном. Хотя это меня интересовало в последнюю очередь. Я была уверена, что Павел Лукашенок легко сможет уговорить Людмилу спустить дело на тормозах и откупиться, попутно выдав хорошую порцию подзатыльников младшему брату-разгильдяю. Людмила, кстати, очень даже это поймет – у самой братец, кажется, не подарок.

А вот с Россошанским не мешало бы задушевно поговорить: он близкий друг Вячеслава, прекрасно знает Веронику – куда лучше, чем тот же Перетурин, – к тому же относится к ней с особой заботой… Почему, кстати? Простая забота о невесте друга? Только ли? Вот в этом тоже не мешало бы разобраться!

Перетурин, слава богу, сразу же ответил на мой звонок. На вопрос, все ли с ним в порядке, ответил утвердительно. Сообщил, что созванивался с Людмилой Омельченко, та сказала, что ситуация с медальоном разрешилась более-менее благополучно.

– А господин Россошанский не подавал ли признаков жизни? – поинтересовалась я у Родиона. – Меня очень интересует этот господин. Кстати, вы что-нибудь знаете о его отношениях с Вероникой Вересаевой? Может быть, она давно знакома с Россошанским?