Помоги проекту - поделись книгой:
Барсук вскочил как ужаленный:
— Ааах! Что ты наделала! Сожрала мое вдохновение! Эх ты, лисица! Да что с тебя взять, невоспитанная особа! Съела мою фантазию, и хоть бы хны!
Испепелив О-лан презрительным взглядом, барсук побрел в сторону леса. О-ха окликнула его, но он, не оборачиваясь, раздраженно затряс головой:
— Твоя подруга съела мою мысль. Я иду домой. К зверям, которые думают не только о брюхе. Здесь, с вами, мне не место... — И он скрылся за деревьями.
— Что это с ним? — пробормотала опешившая О-лан. — Что я такого сделала? Неужели он взъелся на меня из-за какой-то пчелы?
О-ха кивнула:
— Он же сказал — это была не просто пчела, а его фантазия. Он смотрел на нее, и в голове у него что-то зарождалось. Не знаю что, но для него это было очень важно. Ладно, не переживай, ты же не нарочно.
О-лан опустилась на землю рядом с О-ха.
— Мне так жаль, что он расстроился. Будь добра, передай ему мои извинения, хорошо? Меньше всего на свете мне хочется кого-нибудь обижать.
— Знаю, знаю.
Довольно долго обе лисицы молчали. О-ха догадывалась — О-лан проделала немалый путь отнюдь не для того, чтобы убить лишнее время. Безучастное, непроницаемое выражение, застывшее на морде О-лан, не предвещало ничего хорошего. Наверняка, решила О-ха, сейчас ее попросят о каком-нибудь обременительном одолжении.
— Ну так что же? — не выдержала наконец О-ха. — Я полагаю, у тебя ко мне дело?
О-лан бросила на нее удивленный, простодушный взгляд.
— Что ты, что ты, — недоуменно округлив глаза, возразила она. — Просто захотелось немного поболтать с тобой. Иногда так приятно перекинуться парой слов с хорошей знакомой. Мы ведь с тобой давно не виделись, О-ха. Как поживаешь? Что новенького? Не думаешь, что пришла пора оставить барсучий городок и перебраться в собственную нору? По-моему, тебе не слишком хорошо живется с этими надутыми ворчунами. Вечно они не в духе. Может, злыми их и не назовешь, но общаться с ними не тянет, правда?
— Да нет, я к ним привыкла. Они славные звери — спокойные, сдержанные. Конечно, немного замкнутые и от этого на первый взгляд кажутся угрюмыми.
— Вот как? — О-лан слегка дернула ухом. — Спорить не стану. Кому и знать барсуков, как не тебе. Взгляни только, что сталось со с в о и м, — перевела она разговор, указывая на развороченную землю вокруг холма. — И поля наши, и луга — все погибло.
Внизу виднелись недостроенные дома, среди куч глины и непроходимой грязи уже намечались будущие улицы. Строители торопились, — как видно, люди хотели поселиться в новом городе прежде, чем наступит зима. Работа кипела и днем и ночью. Хотя Лес Трех Ветров пока не тронули, среди зверей ходили упорные слухи, что их убежище не останется в покое. Камио, лис-переселенец, прибывший прямо из города, утверждал, что люди, судя по всему, превратят лес в парк. Так они называют место, где резвятся их детишки и где они выгуливают своих собак. Наверняка они прочистят лес, сказал Камио, уничтожат густые заросли, вырубят множество деревьев, проложат аллеи и дорожки. Правда, опыт нового лиса подсказывал, что целые участки леса люди сохранят, — им нравится иметь посреди своих городов островки дикой природы.
— Хорошо бы, они устроили здесь заповедник, — говорил Камио. — Это такой лес, куда людям вход запрещен. Лишь немногие, те, что любят наблюдать за животными, допускаются туда, и то не с ружьями, а с биноклями. Но боюсь, выйдет иначе. Похоже, наш лес окажется в самом центре нового города, и, как его не ограждай, всегда найдутся нарушители, которым плевать на все заборы и запрещающие надписи.
О-ха не виделась с этим всезнайкой Камио с тех пор, как он пристал к ней на опушке леса, и, хотя другие лисы постоянно передавали ей его рассказы, считала, что этой болтовне не стоит придавать особого значения. Конечно, вряд ли он плетет небылицы, чтобы завоевать уважение и почет, великодушно решила она, но в том, что он ошибается, нет никаких сомнений. Пока что ни один человек не проник в Лес Трех Ветров, и нет оснований полагать, что люди посягнут на владения диких зверей. К тому же что-то с трудом верится, чтобы сад — а этот парк, про который заливает Камио, судя по всему, самый обыкновенный сад — был открыт для всех людей, их собак и детенышей. Сады прилегают к частным домам, в них гуляют только их хозяева. Наверняка этот самоуверенный выскочка все на свете перепутал и теперь не хочет в этом сознаться. О-ха терпеть не могла хвастунов, а этот Камио, похоже, любил пускать пыль в глаза.
— Да, все это очень печально, — заметила О-ха. — Мы лишились проторенных троп, по которым ходили еще наши предки. А сколько там, в
О-лан согласно кивнула:
— Да, кто бы мог подумать, что так случится. Жду не дождусь, когда кончится эта толчея и суета. Кстати, знаешь, Камио утверждает, когда люди поселятся в новом городе, нам всем будет легче добыть еду. Оказывается, городские жители выбрасывают ужасно много съестного. Они совсем не похожи на фермеров, которые все отбросы отдают курам и свиньям или так бедны, что трясутся над каждой крошкой. Горожане им не чета. Все они богаты, как те, что живут в усадьбе, только совсем не злые.
— «Камио! Камио!» Со всех сторон только о нем и слышишь, — огрызнулась О-ха. — Меня уже тошнит от этого имени. Если он вообразил, что все на свете знает, это его дело. Но вы-то все почему смотрите ему в рот, понять не могу.
О-лан удивленно выкатила глаза:
— Конечно, Камио знает не все на свете. Но он вовсе не претендует на это. Просто он много повидал, сам жил в городе и разбирается, что там к чему.
— Да, если его послушать, так оно и есть, — пренебрежительно фыркнула О-ха.
— По моему, у нас нет никаких причин ему не доверять. И чем только тебе не угодил Камио, О-ха? Слышала бы ты, как он говорит о тебе. С таким уважением... и даже с восторгом.
— Неужели? — торопливо спросила О-ха, пытаясь загасить искорку, вдруг вспыхнувшую в ее груди.
— Да, с восторгом. На твоем месте я бы обратила на него внимание. Поверь мне, О-ха, ты слишком долго живешь одна, а в твои годы...
— А, все ясно! Что, О-лан, решила стать свахой? — насмешливо перебила О-ха. — Помочь одинокой бедняжке О-ха найти дружка? Спасибо за хлопоты, только зря стараешься. Мне нравится жить одной. Свободы больше, забот меньше. Поняла?
— Что тут не понять. Всем известно, мы, самки, можем прекрасно обходиться без самцов. Но подумай о детенышах, О-ха. Взгляни на моих лисят. Неужели ты не хочешь таких же? Это же самое большое счастье, какое только есть в жизни.
— Не сомневаюсь, — отрезала О-ха. — Но с меня хватило счастья. Не надо мне больше ни самцов, ни детенышей.
О-лан, явно огорченная, собралась уходить.
— Дело твое. Что ж, мне пора. Детеныши ждут. Представляешь, я уже учу их охотиться. Все схватывают на лету, но ленивые ужасно. С тех пор как на нас надвинулась
— Золотые слова! — воскликнула О-ха. — Уж эти мне пришлые лисы, от них вся беда. Говорят они красиво и мутят всем головы, особенно молодым. Им наплевать, что у нас своя история, свои традиции, завещанные предками. Нет, добру они нас не научат. Куда годится лиса, которая не умеет ни охотиться, ни искать грибы, корешки, съедобные растения. Пропадет почем зря. А эти бродяги хотят, чтобы мы плясали под их дудку, забросили бы охоту и гонялись бы за людскими подачками.
О-лан растерянно заморгала:
— Ну ты даешь, О-ха! Неужели это ты про Камио? Он вовсе не говорил, что надо забыть про охоту. И кстати, он сам прекрасный охотник. Поверь, он и думать не думал подстрекать нас разрушить традиции, утратить все навыки и умение. Это все детеныши — с ними не стало никакого сладу. Подросли, вот им и кажется, что они все знают лучше родителей. Они, мол, сами с усами, а родители свое отжили.
— И все же, полагаю, тут не обошлось без дурного влияния, которому надо положить конец.
— Не буду с тобой спорить. — С этими словами О-лан направилась в сторону леса.
А на следующий день в лес ворвались охотники. Лежа в барсучьем городке, в собственной спальне, О-ха услышала знакомый рев горна, топот копыт, злобные крики собак и замерла, точно оцепенев. Гар поднялся к выходу, высунул нос наружу, понаблюдал за происходящим и, вернувшись, сообщил, что наверху кипит настоящее сражение между людьми. Какие-то люди преградили дорогу всадникам. Мало того, они распылили по земле жидкость, сбившую собак со следа. Охотники растерялись, началась потасовка, некоторые пустили в ход хлысты, но тут подоспели рабочие со стройки и тоже ополчились на всадников. Похоже, их очень разозлило, что те во весь опор проскакали по недостроенному городу, повалив дощатые изгороди.
— Ох, ну и заваруха! — воскликнул старый барсук.
Никогда еще О-ха не видела его в таком возбуждении.
— Что творится! Как они набросились друг на друга! Сколько живу на свете, а такое вижу в первый раз! А собаки словно с ума посходили — носятся без толку, визжат, вопят, бранятся. Славная потеха! Как они трясли головами, когда вонь ударила им в носы! — И старый барсук изобразил собаку, учуявшую крайне неприятный запах. — А потом все как завертелись на месте! Умора, да и только! — И он принялся кружить по спальне. — Да, приятно было посмотреть. Жаль, ты не видела, О-ха.
Лисица чуть приподняла голову с лап:
— Я... Мне страшно. Вспомнила ту охоту и все, что случилось с моим бедным А-хо... Я боюсь... так боюсь...
Барсук понял, что рев горна, лай охотников и визг собак вновь заставили лисицу пережить смертельный ужас, который ей довелось испытать в прошлом.
— Да, да, — сочувственно пробормотал он. — Бедняга. Но бояться нечего. Я же сказал, все кончено. Думаю, охотники больше никогда не вернутся сюда. Вот бы рабочие подожгли их проклятое логово, усадьбу, — славный был бы костер.
— Огонь никогда не приносил добра, и ты сам это знаешь, Гар.
Барсук затряс своей громадной головой:
— Правда твоя, лисичка. Иногда мне на ум взбредают глупости. — И он ушел, оставив О-ха в одиночестве.
Некоторое время спустя, убедившись, что наверху все стихло, она решила подняться и посмотреть своими глазами, что делается вокруг холма. Вечерело, рабочие расходились, запирая на ночь сараи с инструментами, огромные машины смолкли и замерли. Странно, почему рабочие не использовали свои могучие машины в схватке с охотниками, мелькнуло в голове у О-ха. Впрочем, люди, разбираясь между собой, тоже, по всей видимости, следуют определенным правилам. Хоть они и невежды, кое-какие представления о культуре, законах и традициях не чужды даже им.
В небе взошла луна, залив землю бледным светом, и О-ха направилась к ферме, осторожно пробираясь между машинами, которые распространяли резкий запах железа. Она знала, что старый фермерский пес Джип умер в самом начале лета и его место заняла другая собака. С преемником Джипа она еще не встречалась и, честно говоря, отнюдь не горела желанием познакомиться. Приблизившись к ферме, она увидела, что собака сидит на цепи около своей конуры. Вид у пса был такой понурый, что О-ха, при всей своей закоренелой ненависти к собакам, ощутила мгновенный проблеск жалости. Какой печальный удел — всю жизнь просидеть на цепи, быть пленником, чей мир ограничен участком в несколько футов. Камио пришлось еще горше, вдруг подумала она. И как только он выдержал заточение? Она бы разорвала себе живот зубами, совершила бы ритуальный рванц, — лучше смерть, чем такая пытка. Видно, Камио очень хотел выжить и не переставал надеяться на лучшее. А еще говорят, лисы живут только одним днем и не задумываются о будущем.
Притаившись за одним из амбаров, лисица внимательно рассматривала пса. О-ха он сразу показался знакомым.
Внезапно собака почуяла запах лисицы и повернулась в ее сторону. О-ха приготовилась задать стрекача. Сейчас пес поднимет крик, и, того и гляди, из дома выскочит фермер с ружьем. Но пес, к немалому удивлению лисицы, и не думал поднимать шум. Вместо этого он тихонько спросил:
— Кто здесь? Никак лиса?
— Да, — ответила сбитая с толку О-ха.
— А, — лениво вздохнув, пес опустил голову на лапы.
О-ха окончательно растерялась.
— Почему ты не зовешь хозяина? — возмутилась она. — Сам знаешь, я сюда не просто так пришла. Хочу украсть цыпленка. А то и нескольких.
— Попробуй. Если сунешься к цыплятам, я закричу. А может, и нет. Зависит от настроения.
Изумленная лиса ушам своим не верила.
— Но ты же сторожевой пес. Твой долг — охранять ферму.
Он презрительно фыркнул, с шумом выпустив воздух из глубоких ноздрей:
— Сторожевой пес! Как бы не так! Да будет тебе известно, я охотник, прирожденный охотник. Уж верно, загнал на своем веку куда больше лис, чем ты сожрала цыплят. Я возглавлял свору гончих — мчался за лисами, догонял их, хватал, вгрызался в горло и рвал, рвал, рвал...
— Хватит! — выдохнула лисица.
Пес гордо вскинул голову:
— Да, мое имя Хваткий! Так ты знаешь меня, лиса! Значит, славное имя Хваткий все еще гремит среди лисиного племени? Оно по-прежнему вселяет ужас в вашу братию?
— В конце зимы ты убил моего мужа, — процедила О-ха. — Шла охота. Вы гнали меня по дороге, я скрылась в лесу, и муж мой принял погоню на себя. Ты несся впереди всех. И ты убил его.
— Увы, нет. Мне уже давно не удавалось поймать лису. Поймать и прикончить. Поэтому я и оказался здесь, на этой проклятой ферме. — И пес с отвращением огляделся вокруг. — Меня посадили на цепь в наказание. Решили, я больше не гожусь для охоты. И вот я болтаюсь на привязи и чещу языком с лисами. Наверное, тебе приятно видеть мое унижение: Хваткий, главарь собачьей своры, герой сотен охот, сидит на цепи! Представляю, как ты рада.
О-ха вспомнила, что А-хо действительно погубили не собаки, — его выкопали из норы конюхи, убили лопатами и потом, уже мертвого, бросили гончим.
— Ничего я не рада. Я тебя ненавижу, это верно. Только сидеть на цепи — удовольствие, которого я и врагу не пожелаю. Давай, кричи, пусть твои хозяева узнают, что здесь лиса.
Хваткий сморщил нос:
— Вот еще. Буду я для них стараться. Шатайся здесь сколько влезет. Только к курам и уткам не приближайся, иначе пеняй на себя. Хотя я и на цепи, но в жилах моих течет благородная кровь. Старая, но благородная. Да и ко мне не подходи. Меня с малых когтей учили убивать. И я мигом перегрызу тебе горло.
— Знаю, — проронила лисица.
Вняв предостережению пса, О-ха обогнула ферму и нашла несколько
Дойдя до пруда, лисица исполнила ритуальный танец, утолила жажду и вернулась в барсучий городок. Она тщательно выполнила все предосторожности, сопутствующие входу в нору, — хотя О-ха и пользовалась гостеприимством барсуков, она свято чтила все лисьи обычаи и должным образом совершала обряды, обеспечивающие безопасность жилища. Когда она вернулась, у барсуков было что-то вроде собрания, и прежде, чем уснуть, лисица долго прислушивалась к их странной тяжеловесной старомодной речи.
Как и всегда, пробуждение было мучительным: ей вновь казалось, что А-хо жив и лежит рядом с ней. Но сегодня она быстрее опомнилась. Быть может, причиной тому была ночная встреча с Хватким.
Лисица выбралась из барсучьего городка и отправилась в гиблое место А-хо — она делала это во второй раз со дня смерти мужа. С трепещущим сердцем она несколько раз пересекла клочок земли, пропитанный кровью А-хо. Все ее существо впитывало скорбный дух того места. «Я пришла, чтобы отдать А-хо дань уважения», — говорила себе лисица. Но в глубине ее души шевелилось смутное, неясное чувство — ей надо получить его одобрение... для чего-то... или для кого-то... Всем окружающим О-ха казалась суровой и непреклонной лисицей, стойко переносящей любые испытания, но душа ее изнывала от одиночества. Спору нет, барсуки были очень добры, а с Гаром они стали настоящими друзьями, но О-ха тосковала по семье.
Лисица молчала, но мысли, скорбные мысли, обращенные к погибшему А-хо, лились прямо из ее сердца. Ей так хотелось, чтобы он подал ей какой-нибудь знак. Тогда она поняла бы, одобряет он ее тайное желание или считает его предательством.
Но ничего не произошло. Живые сами должны решать, как им жить, и не спрашивать совета у мертвых. О-ха вернулась домой разочарованная и растерянная, хотя и не признавалась себе в этом.
«А-хо знает, что у меня на душе, — мысленно повторяла она. — Остальное не важно».
Потом ей опять приснился кошмар. За ней гнались, она пыталась бежать, но лапы ее дрожали и подгибались от ужаса. Она оказалась на пустоши, залитой ярким светом. Потом путь ей преградили черные стены, похожие на...
ГЛАВА 13
Лето кончилось. По лесу, словно громадный взлохмаченный зверь, уже разгуливал Запасай. В сумерки зеркальная гладь реки зажигалась алыми отсветами. Спелые орехи и фрукты дождем падали на землю. Город вокруг Леса Трех Ветров рос не по дням, а по часам, там возникали все новые улицы и дома, и в некоторых из них уже поселились люди. Дороги, впрочем, были по-прежнему разворочены, и повсюду виднелись кучи строительного мусора, щебня и глины. Летом многие животные оставили родной лес и отправились на поиски более спокойного места. Однако были и такие, что старались не обращать внимания на людское вторжение и, пока это возможно, жить так, как они жили всегда. А-конкон, лис-философ, которому являлись пророческие видения, полагал, что это наиболее разумный и достойный выход.
Родился А-конкон на дальнем берегу реки, в подполе церкви, шпиль которой был виден из леса. Когда над водой поднимались облака тумана, долины тонули в молочной дымке и лишь золотистая игла шпиля светилась в небе. При рождении лисенок был наречен А-кон, но, когда ему было всего три месяца от роду, к имени его был прибавлен второй слог, — уже тогда его мать поняла, что сын ее наделен необычайными способностями. Говорили, что А-конкон способен распознать все цветовые оттенки, доступные человеческому глазу. Не зря детенышем он лежал под огромным витражным окном, которое в лучах солнца сверкало всеми цветами радуги и бросало на каменный пол яркие тени. Тогда же, в детстве, прислушиваясь из своего подпола к церковной службе, к песнопениям и звукам органа, лисенок сумел проникнуть в людские таинства и постичь людские святыни.
Когда лисята подросли, родители увели их из церкви, но А-конкон нередко возвращался туда, чтобы предаться размышлениям под огромным крестом, насладиться мелодичными звуками хора, побродить среди могил. Люди привыкли к присутствию лиса и не гнали его, как в свое время не стали тревожить лисицу, родившую детенышей в церковном подполе. Камни древнего здания нашептывали лису свои тайны — тайны, освященные музыкой органа, сиянием позолоты и благовониями. Зверь, несведущий в людских обычаях, не способен понять эти откровения, но для склонного к мистике А-конкона они стали истинным прозрением. Ему казалось, разрезающий небеса шпиль несет сверху священное знание, что отпечатывается яркими письменами на полу церкви.
— Людские святыни отвергают нас, зверей, — сообщал А-конкон другим лисам. — Людям не надо знать, что у нас тоже есть взыскующий высоких озарений дух и полная скорби душа. Мне не известно, на чем зиждется человеческая вера, ибо на свете нет зверя, понимающего людской язык. Но я чувствую: людям открыто нечто важное и этим своим знанием они не хотят делиться с нами. Одно скажу: возможно, первым на земле был вовсе не А-О, наш великий предок...
Подобные еретические утверждения отнюдь не снискали А-конкону почет и уважение в лисьем обществе. Напротив, он был признан умалишенным, и долгое время все добропорядочные лисы сторонились и избегали его. Однако А-конкон хранил верность своим воззрениям и упорно продолжал проповедовать смутные и невразумительные теории о Высшем существе, которому подчинены судьбы мира и всех живых тварей. А-конкон неколебимо верил в святость земли и всего, что живет и произрастает на ней, — за исключением людей и созданий рук людских. Человек, утверждал лис-философ, надругался над природой, восстал на нее, совершив непростительное кощунство.
— Жизнь лисиного племени должна быть проникнута аскетизмом, — внушал А-конкон тем немногим, кто соглашался его слушать. — Нам, лисам, следует воспитывать в себе умеренность в желаниях и воздержание, не ублажать свое бренное тело такими излишествами, как тепло и сытость. Отвергать же все преходящие блага...
Эта сторона его учения была, по крайней мере, понятна простым лисам и некоторыми даже одобрялась, хотя, конечно, большинство полагало, что А-конкон чересчур категоричен и заходит в своих требованиях слишком далеко. Он, к примеру, утверждал, что лисы должны спать под открытым небом в любую погоду и никогда не осквернять своей утробы остатками человеческой пищи.
— ... Сии нечестивые отбросы запятнают ваши души, и когда придет ваш час, великий лисий дух отвергнет вас. Вам не будет дано позволение войти в благословенные кущи Дальнего Леса, что после смерти приемлют праведников. Лишенные слуха, зрения и обоняния, вы будете осуждены вечно скитаться по тоскливым просторам Небытия. Скройтесь же в чащах и зарослях, о лисы, живущие на земле, и пусть семена, принесенные ветром, усеют ваши шкуры. Пусть колючки и репейники вопьются в ваш мех. Пусть ветки хлещут ваше рыжее чело и белоснежную грудь — вам это будет в наслаждение, ибо вы дети природы. Вы не подчинились владычеству людей и до скончания веков останетесь солью, посыпаемой на людские раны. Вы — глина, которую человеческие руки не способны мять по своему разумению. Пока вы живы и свободны, люди знают, что не весь мир подвластен их прихотям. Пусть же хвосты ваши гордо реют над полями и лугами, напоминая людям, что природа никогда не покорится им всецело. О возлюбленные дети матери-земли, совершенные и прекрасные! Золото осени, отблески огня играют на ваших шкурах. Идите же и припадите к влажной глине, к земле вашей родины. Пусть святая, древняя почва налипнет на ваш мех, засохнет на ваших челюстях. Да пребудет природа с вами вечно, о лисы!
Порой А-конкон рассказывал своим немногочисленным ученикам и последователям, что давно, задолго до того, как лисята похитили виноград, лисы были совсем другими. Такие доблести, как хитрость, коварство и изворотливость, не были тогда в чести у лисиного племени. Но даже человек, давший имена всем растениям и животным тварям, не мог сравниться в мудрости и прозорливости с лисами, гордыми и отважными охотниками.
К тому же лис-философ был известным знатоком трав, он умел исцелять многие недуги: знал, какие травы помогают от резей в животе, какие чистят кровь, какие возвращают утраченные силы. В целебных свойствах растений разбирались многие лисы, но с А-конконом никто из них не мог тягаться. Глубина его познаний не только внушала благоговейный трепет, но и настораживала — ведь никому не было известно, каким образом подобная премудрость открылась лису-философу. Травами он лечил не только телесные хвори. С их помощью он мог избавить от дурного настроения, проникнуть в тайны будущего и даже вернуть потерянные души. Некоторые лисы полагали, что тут не обошлось без колдовства и прорицатель общается с духами, живущими на темной стороне луны.
Но все же никто не мог отрицать, что советы А-конкона нередко были исполнены глубины и благоразумия.
— Живите в гармонии со своим телом, настройтесь с миром на один лад, — проповедовал лис-философ. — Подавляйте в себе обиды, не растите злобу, во всем, что бы ни случилось, старайтесь видеть лишь доброе. Принимайте мир и себя в мире. Помните, ненависть разрушает дух, а злоба преграждает путь к совершенству.
Но хотя некоторые лисы и прислушивались к речам А-конкона, никто, подобно лису-философу, не стал спать под открытым небом, на снегу, никто не внял запрещению поедать отбросы, которыми так легко поживиться вблизи людского жилья. У лис находились весьма серьезные возражения против учения А-конкона: слабые телом, говорили ему, могут поплатиться жизнью, если откажутся от нор и подставят свои ненадежные шкуры ледяному дыханию Завывая. На это он отвечал, что смешно дрожать за свою жизнь и бояться смерти, которую каждая лиса должна принимать как награду. Смерть — это не поражение в битве с жизнью, это победа духа.
Однако, хотя А-конкон и превозносил смерть, он всегда помогал своим недужным собратьям и по праву слыл весьма искусным лекарем. И все же захворавшие лисы боялись его и обращались к нему неохотно — лишь когда им становилось совсем уже невмоготу. Выслушав болящего, знахарь немедля давал совет: «Несколько дней ешь одни лишь древесные грибы» или «Ешь в равных количествах тимьян, сладкий кервель и пижму». Если же во сне лису мучили кошмары, А-конкон предлагал положить в нору ветку жасмина, который изгоняет злых духов, но чаще рекомендовал в течение месяца спать на открытом воздухе. Бывало, лисица, один из детенышей которой рос слишком вялым и апатичным, просила А-конкона присоветовать ей лечебную травку.
— Хватит причитать, — обрывал он поток ее жалоб. — Травами тут не поможешь. Но есть одно верное средство: прекрати кормить своего лисенка молоком и пусть он отныне сам добывает себе пропитание.
Обеспокоенной матери подобное средство казалось слишком жестоким и губительным для ее возлюбленного чада.
— Дело твое, — заявлял А-конкон. — Можешь пичкать своего отпрыска всеми травами, что найдешь в лесу и в лугах. Но если это не поможет, пеняй на себя. Я сказал тебе, как его излечить.
Поделиться книгой: