Конан-корсар

С того времени, как Зароно и Менкара увидели его на троне, Тот-Амон заметно постарел. На лбу его блестели капли пота, так как магическая операция перенесшая его тело сюда из оазиса Хаджар, относилась к числу самых могучих, известных братству магов. Лишь несколько волшебников способны были выполнить ее, и это потребовало даже у Тот-Амона наивысшей отдачи. Нзинга была изумлена, что посторонний — к тому же презренный мужчина — неожиданно появился в ее камере пыток. Такое вторжение, бесцеремонное и необъяснимое, заслуживает смерти. Она открыла рот, чтобы крикнуть охрану, одновременно размахнувшись кнутом.

Стигиец смотрел со спокойной, загадочной улыбкой на смуглом лице. Заметив отведенный для удара кнут, он вытянул руку к черной королеве. Из его пальцев в пространство поднялось ядовито-зеленое сияние, которое становилось все ярче и ярче, пока эбонитовая фигура Нзинги не потонула в ее свете.

Королева слабо вскрикнула и упала на земляной пол. Сияние ослабло и исчезло.

Какое-то предчувствие заставило Чабелу прикинуться потерявшей сознание и беспомощно повиснуть на веревках. Она уронила голову вперед, так что густая масса блестящих черных волос закрыла ей лицо.

Тот-Амон едва взглянул на нее. Она, очевидно, была рабыней, наказанной за какой-то проступок, и была вне его интересов. Он никогда не видел Чабелы близко, и не мог себе представить, что перед ним была принцесса, за которой Зароно и Менкара охотились по всему Черному берегу. Волшебники так же как и простые люди тоже могут промахнуться.

Когда Тот-Амон послал свое КА в мир духов, Конан и Чабела были еще в Кулало: Бвату еще не украл Корону Кобры. В то время будущее было еще слишком туманно возможными альтернативами для точного заклинания.

После того, как его единомышленники отбыли на поиски принцессы, Тот-Амон еще раз решил обратиться к волшебному камню. Прежде чем начинать могучее колдовство, способное перенести его в любую точку земли он хотел и, как можно точнее, определить положение Короны Кобры.

Поскольку он мог оставаться в конечной точке своего путешествия лишь ограниченное время, он не мог себе позволить оказаться на расстоянии нескольких лиг от места поиска.

Между тем, Бвату украл корону и был убит работорговцами. Зуру спрятал Корону и привез ее в Тамбуру, где королева Нзинга обогатила его на всю жизнь. Поэтому после колдовства с кристаллом Тот-Амон с некоторым удивлением узнал, что Корона теперь не в Кулало, а в Тамбуру.

О Конане и Чабеле он не беспокоился. Он полагал, что Чабела была еще в Кулало, где ее и найдут Зароно и Менкара. Во всяком случае, волшебство, перенесшее его в Тамбуру не годится для переноса еще одного человека обратно.

Что касается Конана, то Тот-Амон считал его лишь небольшим неудобством, вроде писка комара. Если Конан встанет на его пути, то он раздавит его как насекомое, но он не свернет со своего пути, чтобы преследовать Конана. В его игре ставки значительно выше, чем жизнь авантюриста-варвара.

Если бы Тот-Амон сфокусировал на Чабеле свой оккультный взгляд, он скоро бы узнал ее. Однако, именно сейчас все его внимание было сосредоточено на Короне Кобры. Его глаза восхищенно вспыхнули, когда он узнал предмет на табурете. Он быстро перешагнул через бесчувственное тело Нзинги и подошел к Короне. Дрожащими от волнения руками он поднял Корону и стал рассматривать ее в свете факела, проводя ласково сильными коричневыми пальцами по изгибам колец и огромным прозрачным бриллиантам, украшавшим ее.

— Наконец-то, — выдохнул он, сверкнув глазами. — С этим вся мировая империя в моих руках. И святое правление Отца Сета восстановится здесь и по всему свету.

Мрачная улыбка осветила его обычно бесстрастные черты. Тот-Амон сказал волшебное слово и сделал странный жест. Пульсирующая паутина зеленых лучей охватила и скрыла его. Сияние ослабло, превратилось в простую зеленую флюоресценцию и пропало.

Оставшись в комнате один на один с неподвижным телом королевы, Чабела освободилась от состояния страха и отвращения. Встав на цыпочки, она почувствовала, что может ослабить давление петли на руки. И хотя запястья были туго связаны, теперь, покрытые потом, они легко скользили в петле. Она попыталась освободить сначала одну руку, а потом другую. После бесконечных усилий одна рука, наконец, выскользнула, а за ней и другая.

Изможденная Чабела рухнула на пол. Ее руки так затекли, что она не могла пошевельнуть даже пальцем. Скоро, однако, кровообращение восстановилось, пальцы стали покалывать. Она сдерживала стоны, чтобы не разбудить своего врага, королеву.

Мало помалу, руки отошли. Она встала, пошатываясь, и склонилась над телом Нзинги. Великолепная грудь королевы мерно вздымалась и опадала, как при обычном сне.

Чабела побрела через комнату, туда, где стоял кувшин с вином, которым освежалась Нзинга. Принцесса пила сладкую жидкость жадными глотками. В ее тело вливалась новая сила.

Ее внимание снова привлекла королева. Глаза Чабелы заметили на ее поясе кинжал. Что мешает ей достать его из ножен и вонзить в грудь королевы? Она дрожала от ненависти к Нзинге. Она вытерпела от нее такие муки…

Но Чабела колебалась. С одной стороны, она не знала, насколько глубок сон королевы. Положим, она достанет кинжал. Но это движение может разбудить Нзингу, которая будучи сильнее маленькой, нежной Чабелы, связала бы ей руки и либо запорола бы ее насмерть, либо крикнула стражу. Даже, если Чабела получит оружие, не разбудив врага, ее первый удар может быть и не смертельным, и тогда королева успеет до второго удара позвать на помощь.

Ее удержало еще и другое. Кодекс чести Зингары, по которому она жила с малых лет, категорически запрещал убивать спящего врага. На самом деле, зингарцы нарушали этот кодекс так же как и другие народы. Но Чабела всегда старалась жить высшими идеалами своей нации. Если бы она смогла убить королеву без опасности для себя, она, может быть, и пересилила свое инстинктивное презрение к измене. Однако, все не так просто.

Она быстро пересекла комнату и отодвинула занавес, закрывавший вход. Собравшись с духом, девушка вступила вперед во тьму.

В комнате слабо светили факелы, их мерцающий свет вспыхивал на свешивающемся с потолка кольце, на кровавом кнуте и на распростертом теле черной королевы.

16. ЧЕРНЫЙ ЛАБИРИНТ

Покинув комнату пыток, Чабела заколебалась. Она никогда не была в этой части дворца и не знала, куда идти. Однако, она намеревалась любой ценой избежать нового плена.

Вглядываясь в пустые каменные коридоры, она решила, что, вероятно, находится в подземельях, расположенных, по слухам под королевскими покоями. Эти подвалы, понимала она, ревниво охраняются от глаз посторонних, поэтому она могла в любую минуту оказаться в руках стражи. Выбрав коридор, который, казалось, поднимался вверх, она устроила короткую передышку.

Тишина была полной, лишь далекие капли воды, слабые шорохи нарушали ее… Факелы из просмоленного дерева, укрепленные в бронзовых держателях, на больших расстояниях друг от друга освещали коридор слабым желтым светом… Но так далеки были эти факелы, что темнота пространства между ними сгущалась в темный мрак. В этой темноте Чабела заметила пару горящих, как рубины, глаз на кровле пола, как будто спешащий грызун остановился поглядеть на нее.

В зловещей тишине сквозь мрак скользила обнаженная девушка, напоминая белое приведение, дрожа от ужаса. Она чувствовала давление незримых глаз — или это были лишь нервы?

Коридоры изгибались и пересекались. Вынужденная пересекать дорогу, Чабела скоро поняла, что заблудилась и скитается наугад. Она без сомнения могла пойти по своим старым следам, но они привели бы ее к страшной комнате Нзинги. Делать нечего, нужно идти, моля Митру вывести ее на чистый воздух.

Пройдя еще немного, Чабела увидела, что достигла тюрьмы. По обе стороны стояли двери с медными решетками. Внутри темных камер виднелись заключенные, некоторые стонали и плакали, но большинство молчали.

Девушка вглядывалась в первые камеры, но вид был столь отталкивающий, что скоро она смотрела только на дорогу перед собой. Некоторые заключенные превратились в настоящие скелеты, как после многолетнего поста. Другие смотрели бешенными глазами сквозь спутанные волосы. Тела были грязные, все в лишаях и коросте, было несколько мертвых, и голодные крысы обгладывали их тела до костей.

Завернув за угол коридора, Чабела удивленно увидела в камере Конана.

Его массивное тело лежало на соломенной подстилке в углу. Она встала, как вкопанная, размышляя, что либо она сошла с ума, либо человек в клетке — могучий Конан.

Это был действительно киммериец. Он лежал так неподвижно, что она сочла его мертвым. Но когда ее глаза привыкли к мраку камеры, она заметила, как дышит его могучая грудь. Он, очевидно, был без сознания.

Поколебавшись, она позвала его, но ответом был лишь храп спящего варвара. Она подергала дверь камеры, но та была надежно заперта.

Чабела задумалась, размышляя, что предпринять. В любой момент стража Нзинги могла выйти из-за угла и найти ее. Самое мудрое было — спешить вперед, и все же она не могла оставить в беде могучего корсара, который рисковал собой из-за нее на Безымянном острове.

Она снова позвала его срывающимся шепотом. Тут она заметила стоящий на земле кувшин. Проверка показала, что в нем была вода. Должно быть, это было предназначено для обитателей камер.

Чабела поднесла кувшин к двери камеры. К счастью, спящий Конан лежал в камере так, что его голова была у самой двери. Поэтому девушке удалось вылить содержимое кувшина через решетку на голову Конана. Рыча, кашляя, и отфыркиваясь, тот начал тяжело просыпаться. Он с усилием принял сидячее положение и невидящими глазами огляделся вокруг.

— Клянусь ледяными полями Имра, — пробормотал он. Тут его бессмысленный взгляд остановился на бледном испуганном лице Чабелы и он мигом проснулся.

— Вы? Во имя Крома, что случилось, девушка? — прорычал он. Оглядевшись вокруг в изумлении, он продолжал: — Заклинаю адом — где это мы? Что произошло? Моя голова в таком состоянии, как будто все демоны Пира колотили ее целый день…

В нескольких словах Чабела рассказала о своих недавних злоключениях. Конан поскреб челюсть, его львиный взгляд потемнел.

— Значит, Нзинга опоила меня, не так ли? Я мог бы это предвидеть, зная ее черное ревнивое сердце. Она не хотела, чтобы я проснулся и помешал ей в ее планах. Она, должно быть решила, что моя квартира в гареме не слишком безопасна, и приказала своим слугам, чтобы они перенесли меня вниз, в более спокойное место. — Он потрогал подстилку на которой лежал и тихо усмехнулся. — Какая роскошь! Похоже, что она снова собиралась меня использовать по-старому, после того, как сведет с вами счеты.

— Что же нам делать, капитан Конан? — спросила Чабела, чуть не плача. Тяжелое испытание значительно убавило запаса ее смелости.

— Делать? — Конан вскочил и потянулся. — Помешать этому! И сначала открыть дверь.

— Но у меня нет ключей…

— К черту ключи! — рявкнул он, положив руку на один из засовов. — Эти засовы из мягкой меди и стоят здесь целую вечность. Их уже коснулась коррозия, и если она зашла достаточно далеко, мне не понадобится ключ. А теперь отойдите назад!

Поставив ногу против засова, Конан согнул плечи и налег на зеленый от времени засов. Вся сила могучей спины, плеч и коричневых рук слились в одно титаническое усилие. Его лицо потемнело, дыхание стало хриплым. В свете факелов блестели капли пота на его высоком лбу. Его тело сверкало бронзовыми изгибами, как металлическая скульптура.

Чабела затаила дыхание и закусила губу.

Со слабым скрипом засов выскользнул из нижнего паза в дверном переплете, металл согнулся и подался. Затем с сильным треском засов сломался. Звук походил на щелканье огромного кнута.

Конан бросил засов на подстилку. Он прислонился к двери, жадно глотая воздух. Затем он ударом ноги распахнул дверь в коридор.

Чабела смотрела, широко открыв глаза.

— Я никогда не видела такой силы! — выдохнула она.

Конан разминал руки.

— Слава богу, я работаю так не каждый день, — сказал он с улыбкой.

Конан вглядывался в темноту коридора.

— Куда идти? Как нам выйти отсюда? И кто так исхлестал вас? Нзинга?

Она кивнула и в нескольких словах рассказала о событиях после случая в обеденном зале. Конан нахмурился, глаза его сверкали.

— Странная история, — сказал он, — и самое странное в этом волшебное появление стигийского волшебника, я думаю, что это был он. Я встречался с ему подобными в прежних путешествиях. Но я не знаю, как его имя. Вы уверены, что это не скелетоподобный пес Менкара? Он был в одной компании с Зароно в Кордаве.

— Нет, — покачала головой Чабела. — Я видела Менкару на борту «Вестрела» и сразу бы узнала его. Это худой, мрачно выглядевший мужчина среднего роста, который говорит глухим, шелестящим голосом, как будто ему опротивел весь мир. Этот же человек, хотя, по-моему, и одной с ним расы, слишком отличен от него: много выше, сильнее, довольно красивый, привыкший приказывать.

Слушая одним ухом, Конан между тем осматривал коридор. Он интуитивно чувствовал необходимость действий. Если они и смогут когда-нибудь убежать из города амазонок, то только сейчас, пока королева лежит без сознания. Как долго будет продолжаться действие зеленых лучей стигийца, он не мог сказать.

Конан решил идти по идущему наверх ветренному коридору. Он остановился и вытащил из держателя тяжелый факел. Он довольно взвесил его в руке. По крайней мере, у него теперь есть чем защитить себя. Факел представлял собой палицу из твердого дерева, обмотанную промасленными тряпками. Одной из задач Чабелы было заменять факелы на новые и следить за их износом.

Неожиданный поворот коридора и Конан с Чабелой оказались лицом к лицу с отрядом вооруженных женщин. Это были высокие, суровые женщины, с могучими руками, высокой грудью и широкоскулыми лицами. На них были грубые кожаные нагрудники, окованные бронзовыми пластинами, и кожаные юбки.

— Схватить их! — раздался повелительный голос, и Конан заметил позади угрюмых рядов амазонок Нзингу. Прекрасное лицо черной королевы было искажено яростью.

Он безжалостно улыбнулся: выход был один — драться.

Конан был варваром из Киммерии, и для него многие южные обычаи казались излишне мягкими и смешными. Но у него было свое понятие о благородстве, и ему не нравилась идея драться, и, возможно, увивать женщин. Однако, поскольку это был вопрос жизни или смерти, он дрался.

Он не стал ждать атаки и одним прыжком оказался в гуще амазонок, размахивая горящим факелом направо и налево. Он мгновенно свалил двух огромных женщин, пробив им головы. Разъяренная амазонка замахнулась на него коротким мечом, он сунул ей факел в лицо. Она с криком упала назад: стараясь потушить вспыхнувшие волосы. Ему в грудь уперлось копье, он выхватил его свободной рукой и отбросил в сторону. Двигаясь со скоростью пантеры, он замахнулся факелом для следующего удара — и замер.

Нзинга обошла боровшихся женщин. Теперь она стояла, обхватив одной рукой Чабелу, а другой рукой приставила к ее горлу кинжал.

— Брось факел, белый пес, или твоя сука захлебнется в собственной крови! — скомандовала королева амазонок холодным мертвым голосом.

Конан обреченно выругался, но делать было нечего. Факел ударился о камни.

Амазонки окружили его, связали руки канатами из высохшей травы и привязали к бокам. Металлурги отсталой страны амазонок еще не научились изготовлять сложные замки. Замок из двери камеры, по предложению Конана, оставался от прежних обитателей города.

— Теперь он не страшен, о Королева, — доложила одна из женщин, — почему бы его не прикончить тут же?

— Нет, — сказала Нзинга, задумчиво глядя на сверкающее от пота тело Конана. — Я держу для него что-то получше. Он, растоптавший мою любовь, не достоин легкой смерти. Посадите их до утра в барак рабов. А утром притащите их к деревьям куламту.

Конану показалось, что при упоминании этого неизвестного ему названия, вздрогнули даже суровые амазонки. Но что может быть ужасного в простом дереве?

17. ДЕРЕВО — ЛЮДОЕД

Конан моргнул и прищурился от лучей показавшегося над джунглями солнца. Он с удивлением огляделся.

Амазонки привезли его и Чабелу на центральную площадь Тамбуру. С одной стороны стоял королевский дворец с охранявшими вход древними статуями. Конан лежал в широкой яме посреди площади на песчаном полу. Когда он первый раз увидел яму, она напомнила ему прежние дни в Аргосской долине Мессаните. Но площадь в Мессаните имела двери, через которые на арену выпускались гладиаторы или дикие животные. Здесь этого не было.

Другой непонятной вещью была роща в центре песчаной ямы. Должно быть это и были куламту, о которых говорила королева.

Он пригляделся поближе и заметил, что такие деревья он раньше не встречал, хотя по виду они напоминали банановые. Ствол выглядел мягким и пористым, но вместо того, чтобы разветвляться наверху, он кончался круглой, влажной, похожей на рот воронкой. Ниже ее окружали огромные листья, каждое почти размером с человека — длинные, широкие и толстые, покрытые похожими на волосы наростами с ноготь длиной.

Амазонки, одетые в шкуры леопардов, украшенные страусовыми перьями и примитивными ювелирными изделиями, заполняли каменные скамьи вокруг арены. Среди них было много знатных, которых Конан видел на праздниках Нзинги.

Он незаметно проверил веревки. Груды мускулов на руках напряглись, брови сдвинулись в усилии. Но травяные веревки сопротивлялись его могучим усилиям — немного поддались, но остались на своих местах вокруг ног и рук, связанных в голенях, коленях и запястьях. В этом есть некоторая ирония, подумал он, что он, который разрывал железные цепи, должен лежать связанным травой! Однако, те кто связал его, знали свое дело.

Скамьи были почти заполнены. По приказу Нзинги, сидевшей среди своих офицеров, охрана подтащила Конана и Чабелу поближе к роще странных деревьев. Затем они поспешно отошли, оставив пленников беспомощно лежать на песке.

Сидевшие на скамьях амазонки, громко беседовали, улыбаясь и показывая на них пальцами.

Чабела вскрикнула. В это же время Конан почувствовал прикосновение к ноге и посмотрел в чем дело.

— Кром! — выдохнул он.

Один из огромных листьев куламту опустился вниз и обвился вокруг его лодыжки. Чабела вскрикнула снова, и Конан увидел, что ее руки и ноги исчезли в листве дурного дерева.

Конан сжал зубы. Он не знал этой части Куша. Но много лет назад, когда он путешествовал вдоль Черного Берега с Балит, он слышал ужасные рассказы о джунглях от своего проводника. Эти слухи включали и истории о дереве-людоеде: но Конан принял их за рассказы предубежденных варваров.

Но теперь его загорелое лицо побледнело, потому что он понял происхождение высохших человеческих костей у деревьев. Толстые листья медленно оплели его тело, стараясь поднять к воронке, чтобы потом забросить его туда. Дьявольское дерево сожрет его живым. Кислота, выделяемая внутренними тканями, растворит кожу и, в конце концов, от него останется куча белых костей.

К тому времени его тело обвили три листа, несмотря на его попытки откатиться. Медленно они стали поднимать его наверх. Каждый волосок крепко прилип к его телу. Ужас и злость придали ему прилив силы.

Наконец, сквозь крики со скамеек, Конан услышал слабый звук страшно его обрадовавший. Это был треск лопнувшей веревки. Затем еще одной.

Конана осенило, что листья тоже выделяют разъедающую жидкость, которая растворяет и ослабляет травяные веревки. Он бешено задергался и разорвал оставшиеся путы. Освободившейся рукой, он отодвинул приблизившийся к нему лист. Он оторвал остальные листья и упал на песок. Его тело, там, где прикоснулись листья, было покрыто красными точками.

По реву скамеек, Конан заключил, что такое здесь случилось впервые. Нет сомнения, что прежде амазонки были достаточно осторожны и кормили деревья лишь ослабевшими от пыток жертвами. Они никогда не предлагали растениям-людоедам человека необычного размера и силы, в расцвете своих возможностей. Оторвав последний лист, Конан решил извлечь максимум пользы для себя из их ошибки.

К этому времени, Чабела, спеленатая с головы до ног листьями, как мумия, уже почти достигла воронки. Конан подпрыгнул, ухватился за поймавшую ее крону, и дернул. Его вес листья не выдержали. Они обломились, некоторые наполовину, а другие совсем отвалились от ствола. Конан упал на песок сжимая девушку в руках. Он быстро сорвал облепившие ее листья, которые извивались, как от боли. Как и у него кожа Чабелы была покрыта красными точками. Затем он разорвал ее травяные путы. Они тоже были съедены наполовину, так что больших усилий не потребовалось.

Крики на трибунах превратились в рев. Несколько стражниц спустились на арену и спешили к ним, сверкая бронзовым оружием. Конан снял последний лист с лица Чабелы, чтобы она могла дышать, и приготовился встретить своих лютых врагов.

Они не набросились на него с мечами и копьями, как он ожидал. Вместо того, они встали в нескольких ярдах от него и, потрясая оружием, выкрикивали оскорбления и угрозы. Наконец, он понял, что перед ними стояли не просто безоружные пленники, а деревья за ними. Их колебания могли быть вызваны простым страхом деревьев-людоедов, либо деревья почитались, как божества. Но какова бы ни была причина их колебаний, она подсказала ему мысль.

Повернувшись, он налег плечом на дерево, собиравшееся пожрать его. Теперь оно раскачивало сломанной верхушкой и не пыталось схватить его. Ствол выглядел мягким и пористым и, возможно, был не тверже бананового дерева, которое он напоминал.

Конан всем телом налег на ствол и почувствовал, что тот легко поддается. Еще одно усилие, и из земли показались маленькие отростки, служившие дереву корнями.

Крик возмущения святотатством раздался с трибун, когда Конан сломал дерево. От корня до вершины оно было около десяти фунтов и где-то фунт толщиной, на удивление легкое для своих размеров.

Конан напал на амазонок, используя дерево как таран. От его атаки они растерялись и отступили. Он довольно ухмыльнулся. Амазонки, очевидно, боялись своего священного дерева и предпочитали не приближаться к нему. Поворотом ствола он сбил двух стражниц на землю, а остальные побежали к трибунам.

Но тут на него железным дождем обрушились дротики. Один из них воткнулся в ствол рядом с рукою Конана. Несколько метательных ножей просвистело над головой, как бумеранги.

— Чабела! — крикнул он. — Бери одно из этих копий и следуй за мной.