Вуаль тысячи слез

— Значит, это таинственное слово — наш единственный ключ. — Тигпен потянулась и зевнула, высунув желтоватый язык. — Нам бы сейчас пригодился опытный лингвист.

— Где на Кундале можно найти такого?

Тигпен взяла кусок мяса и обнюхала его.

— Я знала одного, — сморщив нос, она положила лакомый кусочек в рот, — но, к сожалению, он умер.

4

БЕЗУМИЕ И БЕЗУМЦЫ

Юго-западный ветер вздымал темные, словно вино, волны моря Крови, напоминавшие цветом о его названии. На пристани подпрыгивали на стапелях утлые рыбацкие лодчонки, а дальше в море на якорях стояли большие корабли саракконов. Саракконы, дикие мореплаватели, живущие на южном полушарии кундалианского континента, поклонялись многим богам и богиням. Изогнутые носы их судов украшали изображения божеств — наполовину лица, наполовину морды чудовищ.

Из высокого южного окна «Недужного духа» Маретэн Стогггул отлично видела разгружавшиеся саракконские суда. Кундалиане особенно ценили киннгу, твердое декоративное дерево с необыкновенной полосатой древесиной, и экзотические фрукты, которые не росли в суровом климате северного континента. В обмен кундалиане продавали чудесные пряности, рулоны сотканной вручную ткани и бочки сладкого густого меда, который обожали саракконы. Но Маретэн знала и о других саракконских грузах, про которые обычно умалчивали, например, о лааге — сухих молотых листьях, которые, если их курить или просто жевать, имели наркотическое действие. Лаага вызывала сильное привыкание и была намного опаснее саламуууна. С другой стороны, хотя саламууун не вызывал такого сильного привыкания, лаагу продавали дешевле и в любое время суток на темных улочках города. Во время правления Ашеры торговля саламуууном держалась под строжайшим контролем, продавать этот наркотик разрешали лишь в притонах, имеющих специальную лицензию.

Вздохнув, Маретэн отошла от окна ослепительно белой палаты для умалишенных и улыбнулась Терреттту. Выражение его лица ничуть не изменилось.

— Я видела твоего брата Кургана, — промолвила она, тщательно скрывая гнев, который буквально клокотал у нее внутри, — и рассказала ему, как ты сожалеешь, что не смог присутствовать на Перевоплощении. Я передала ему твой привет, а он попросил меня передать тебе свои наилучшие пожелания. Тебя так не хватало на церемонии!

Терреттт не ответил. Даже не показал вида, что слышит сестру. Он сидел в кресле, напряженно наклонившись вперед. Одежда болталась на истощенном теле. Черные, глубоко посаженные глаза ярко горели, словно от высокой температуры. Перед ним стоял чертежный стол с откидным верхом. На столе лежали большой лист бумаги и письменные принадлежности. Терреттт рисовал резкими отрывистыми движениями руки и предплечья. Его достижения как художника были неоспоримыми, хотя откуда взялся этот дар, никто не имел ни малейшего понятия. Маретэн это не интересовало. Она проводила много времени в мастерской на улице Предчувствий, стараясь продать работы брата вместе со своими. Терреттт рисовал все время, делая перерыв лишь на сон и еду. Это был его единственный способ самовыражения, его жизнь.

Черные глаза мельком взглянули на сестру, а потом снова метнулись к столу, где лежала начатая работа. Маретэн стало интересно, что же брат думает. На стене напротив висела огромная топографическая карта северного континента, которую она повесила после того, как Терреттт сорвал три предыдущих рисунка. Те картины он уничтожил без всякой причины, по крайней мере Маретэн не знала почему. И это при том, что она без всякого преувеличения понимала Терреттта лучше всех на свете, включая его собственную мать.

Она нашла карту случайно в маленькой антикварной лавке на улице Мечтаний. Карта была свернута в рулон и покрыта пылью, но Маретэн тут же купила ее и принесла Терреттту. Его палата с голыми стенами выглядела так удручающе! Пока брат не сделал ни единой попытки испортить эту карту, хотя единственным проявлением того, что он вообще замечал ее, было то, что ее цветовая палитра отражалась в его новых рисунках.

Терреттт начал пускать слюни, и Маретэн отошла от окна, чтобы вытереть его яркие губы. После этого он, естественно, опять принялся за рисование. Маретэн взглянула на лицо брата. Курган весь состоял из острых углов, а хитрые глаза сверкали, словно зеркала алчной души. Терреттт, наоборот, обладал абсолютным спокойствием, на фоне которого его припадки казались еще более жуткими. Всякий раз, когда Маретэн смотрела на него, она ненавидела свою семью. Они стыдились Терреттта настолько, что не желали признать даже сам факт его существования.

— Над чем ты работаешь сегодня? — спросила она, склоняясь над столом. — Так, это — море, небо и земля, — называла Маретэн, рассматривая рисунок. — А это что за круги? Солнце и звезды? Или, может, созвездие?

Семь кругов, располагаясь каждый раз по-иному, впервые появились на его работах несколько недель назад, сразу после того, как Маретэн принесла брату огромные листы бумаги, которых ему так не хватало. Никогда раньше в работах Терреттта не встречалось повторяющихся элементов. Именно это и выделяло его среди других художников, которые, как и писатели, постоянно обращаются к одним и тем же темам, трактуя их по-разному.

— Терреттт, — решила сменить тему Маретэн, — ты поговоришь со мной сегодня? — Она присела на стул и аккуратно вытерла слюни в уголке его рта. — Мне бы очень хотелось, чтобы ты со мной поговорил. — Сестра забрала у брата кисть и повернула его лицо к себе. — Может, ты попытаешься? Ради меня?

Несколько секунд Терреттт сидел, не двигаясь. Наконец он открыл рот и стал беззвучно поднимать и опускать нижнюю челюсть.

— Правильно! — обрадовалась Маретэн, изо всех сил сдерживая желание обнять его. По собственному горькому опыту она знала, что он не выносит физического контакта. — Поговори со мной, я ведь знаю, что тебе хочется.

— Вода, — выдавил Терреттт, — синяя.

Сердце Маретэн радостно забилось.

— Да! — воскликнула она. — Вода синяя! Вон там за окном, смотри! — радостно кричала Маретэн, показывая в окно.

— Вода, — продолжал Терреттт, — черная…

Маретэн нахмурилась.

— Вода черная? Ну, она бывает черной ночью. Ты это имел в виду? Ты рисовал море ночью?

Глаза Терреттта пытались выразить больше, чем он был в состоянии сказать. Агония эмоций на секунду исказила его лицо. Рот судорожно открывался и закрывался, производя нечленораздельные звуки; без остановки текли слюни.

— Вода, — снова проговорил он, когда Маретэн попыталась вытереть его губы. Трясущийся указательный палец стал тыкать в круги на полуготовом рисунке.

— Терреттт, что ты пытаешься мне сказать?

Непослушные губы шевелились, в то время как безумец отчаянно пытался произнести хоть слово. Но единственное, что у него получилось, — глухое рычание. В глазах стояли слезы, он сжал руки в кулаки и заколотил по вискам.

— Нет, Терреттт! — Маретэн попыталась схватить его за руки. — Нет!

Лицо Терреттта покраснело, глаза закатились. Маретэн едва успела отскочить, как брат бросился на нее, промахнулся, снова бросился, упал, потеряв равновесие, и забился в эпилептическом припадке. Глаза были мутными, как у мертвеца.

Маретэн закричала, и в дверях тут же появился дэйрус.

— Вам лучше уйти, — сказал он, моментально поняв, что случилось.

Очень высокий и сутулый, дэйрус был не просто худым, а тощим. Глубоко посаженные глаза казались бледными и водянистыми, будто он долго смотрел на солнце. Щеки впали, как после долгой тяжелой болезни. Длинные пальцы тощих рук сплошь покрывали бурые пятна от странных жидкостей, с которыми он постоянно возился. Маретэн уже несколько раз встречалась с этим дэйрусом, его звали Кирллл Квандда.

Терреттт был быстр как молния, и все же он не мог сравниться с дэйрусом, который оказался на удивление сильным. Дэйрусу пришлось скрутить руки брату Маретэн за спиной. От его прикосновения Терреттт взвился словно ужаленный, глаза бешено вращались в глазницах, из рычащего рта вылетала слюна.

— Когда он в таком состоянии, вам опасно здесь находиться, — заявил дэйрус, пытаясь утихомирить Терреттта.

— Его зовут Терреттт, и не нужно делать вид, что его здесь нет, — довольно резко проговорила Маретэн.

В собственной резкости она ничуть не раскаивалась — слишком часто дэйрусы выплескивали затаенную обиду за то, что их считают ниже геноматекков, на тех, кто от них зависел, и вели себя с пациентами непростительно грубо. Возможно, тому способствовала пятилетняя стажировка, которую они проходили под руководством своего гэргона. Однако, несмотря на то, что дэйрусы безмерно раздражали Маретэн, ей никогда не приходило в голову пожаловаться отцу. Если не считать ежемесячных отчетов о состоянии Терреттта, она вообще почти не контактировала с отцом.

— Прошу прощения, — проговорил Кирллл Квандда, отводя Терреттта подальше от Маретэн, — но ваш брат… э-э… Терреттт не желает принимать лекарства. — Дэйрус направил спрей с лекарством, которое обычно вводилось подкожно, прямо в глаза брата Маретэн. Очевидно, из сетчатой оболочки глаза лекарство быстрее попадало в мозг. Маретэн не раз слышала о том, как отчаявшиеся наркоманы брызгают в глаза дистиллированный настой листьев лааги. Жестокое выражение постепенно исчезло из глаз Терреттта, он задышал спокойнее.

— Почему с ним такое происходит? — спросила Маретэн, вытирая с лица брата кровь и слюну.

В бешенстве Терреттт до крови искусал нижнюю губу.

— Ему сейчас нужен отдых, — сказал Кирллл Квандда, и в его голосе Маретэн, как ни старалась, не услышала злобы, — я провожу вас, и мы сможем поговорить.

Маретэн подняла на дэйруса усталые глаза. Приступ брата, казалось, лишил ее последних сил.

— Скажите, Кирллл Квандда, как долго вы занимаетесь Терретттом?

— Меня недавно перевели сюда, госпожа.

— Пожалуйста, не называйте меня так.

Кирллл Квандда испугался.

— Не понимаю! «Госпожа» — вежливая форма обращения.

— Это слово придумали мужчины для того, чтобы женщины знали свое место. Звучит унизительно. — Маретэн встала. — Мне пора идти.

Ярко освещенный коридор был устрашающе, не по-кундалиански пустым. Бледные гипсовые стены, медные крепежные детали — все выглядело невыразительно и пресно. Да, была своя привлекательность в гладкости и плавности элементов декора — их специально прорубали так, чтобы мельчайшие частицы осадочных пород распределились равномерно и в одном направлении. Натренированный глаз художницы позволял Маретэн мгновенно подмечать мельчайшие подробности. Овальные люки над головой пропускали дневной свет. Дэйрус провел Маретэн мимо палат, похожих на ту, где жил Терреттт. В некоторых из них она заметила красивые искристые облака, отмечавшие границу ионного защитного барьера. Больные беспокойно метались по палатам или напряженно смотрели в одну точку. Их пустые глаза, казалось, высасывали из Маретэн всю волю к жизни.

Бледные водянистые глаза Кирллла Квандды будто улыбнулись.

— С каждым днем Терреттт рисует все лучше и лучше, правда?

— Давайте лучше поговорим о нем самом.

Дэйрус вздохнул, будто заранее опасался, что она затронет именно эту тему.

— Мне бы хотелось чем-нибудь вас обрадовать…

В коридоре стояли другие дэйрусы и несколько вооруженных кхагггунов. Ускорив шаг, они прошли мимо палаты для буйных.

— Я бы с удовольствием сообщил вам хоть какие-то новости. — Квандда развел руками. — Но, к сожалению, мне нечего сказать. Состояние вашего брата не изменилось за десять лет пребывания в нашем заведении. Ни лекарства, ни процедуры не дают никакого результата. Приступы случаются периодически. Чем конкретно они вызваны, нам не совсем ясно, хотя основными негативными факторами остаются стресс и общее утомление.

— Понимаю, — с тяжелым сердцем проговорила Маретэн. Дэйрус не сказал ничего нового, но хотя бы потрудился преподнести это иначе, чем остальные. — Неужели необходимо постоянно пичкать его лекарствами?

— Боюсь, что без регулярных подкожных инъекций приступы приобретут неконтролируемый характер. Терреттт может поранить себя, как в том случае, после которого ваша семья определила его сюда. Нужно думать и о тех, кто будет с ним жить.

— Я очень благодарна, что его не перевели в общую палату.

— Следует признать, что это было не так легко организовать. Кое-кому из администрации… не нравится его нынешнее положение.

— А что вы сами об этом думаете, Кирллл Квандда?

— У меня дома висят две картины Терреттта.

Они дошли до лестницы — широкой, типичной для напыщенного кундалианского стиля, украшенной золотисто-черным ониксом. Ее освещало потолочное окно в форме глаза. Маретэн посмотрела назад в коридор. Настал неприятный момент прощания, она знала, что может отправиться куда угодно, а Терреттт заперт здесь навсегда.

— Что, у него вообще нет никакой надежды?

Дэйрус промолчал.

— Я отлично понимаю, что гэргоны запрещают вам разглашать какую-либо информацию о пациентах, но он мой брат, и я люблю его. У него, кроме меня, никого нет.

Кирллл Квандда покачал головой.

— Я дэйрус. Если о нашем разговоре узнают, мне придется…

— Дорогой Кирллл Квандда, помимо вас, мне никто не поможет. — Маретэн облизала пересохшие губы. — Вы говорите, что вы — дэйрус. Тогда, может быть, однажды вам понадобится моя помощь, так же как сейчас я нуждаюсь в вашей.

Маретэн потянулась и взяла Квандду за руку, а он завороженно следил за ее движениями.

— Вы не боитесь прикасаться ко мне?

— Почему я должна бояться?

Кирллл Квандда коротко рассмеялся, тут же осекся и поманил Маретэн из коридора в маленькую, тускло освещенную комнатку, уставленную запертыми металлическими шкафами. В комнатке не было ни души. Дэйрус аккуратно закрыл за собой дверь.

— Состояние вашего брата, — зашептал он, — не соответствует общепринятым принципам генной терапии. Анализы показывают, что его ДНК в полном порядке. В строении мозга, естественно, есть патология. Но когда мы пытаемся внести коррективы, ничего не получается. — Квандда взглянул на дверь, будто опасаясь, что может ворваться кхагггун или еще хуже — гэргон. — Его состояние будто постоянно изменяется для того, чтобы помешать лечению. — Дэйрус попытался улыбнуться. — Здесь кроется какая-то тайна, которую, боюсь, мы не в силах раскрыть.

— Наверняка есть какой-то… — Маретэн покачала головой. — Ведь он же, в конце концов, Стогггул и великий художник…

В этот момент зажужжал напульсник-коммуникатор Кирллла Квандды, и голос геноматекка резко и властно позвал собеседника Маретэн по имени. Дэйрус невесело улыбнулся.

— Очень жаль, но сейчас мне пора идти. Хорошего дня вам, Маретэн Стогггул. — Квандда повернулся на каблуках и быстро вышел из комнаты.

Маретэн подошла к двери и, выглянув в коридор, увидела отряд кхагггунов. Некоторые довольно небрежно держали на руках младенцев, другие охраняли группы маленьких детей-полукровок.

В зал вошел гэргон и помахал рукой. Кирллл Квандда и властный геноматекк встали во главе группы детей, которые гуськом проходили в зал, где их поджидал техномаг. «Что они делают с этими детьми?» — подумала Маретэн.

Тут-то ее и заметил кхагггун. Он подошел к ней.

— Сюда посторонним вход воспрещен, — строго сказал кхагггун.

Маретэн машинально шагнула назад и тут же разозлилась на себя за то, что так легко испугалась.

— Приказываю вам сию же минуту уйти, — заявил кхагггун.

Что оставалось делать Маретэн? Она спустилась по главной лестнице и только тогда заметила, что у нее на запястье, словно татуировка, запеклась кровь Терреттта.

* * *

Сияющий и блестящий звездолет клана СаТррэнов ждал у регентского дворца. Курган наблюдал, как Сорннн СаТррэн и два его дневальных заканчивают последние приготовления к ночной поездке по землям коррушей. Расхаживающий взад-вперед регент остановился, и следом за ним замер вооруженный до зубов эскорт хааар-кэутов. Наблюдая, как Сорннн занимается мелкой повседневной работой, Курган снова понял, как сильно он сам отдалился от обычной жизни в'орннов. Правитель почувствовал странное желание участвовать в общей беседе, обрывки которой он подслушал. Министры, баскиры, кхагггуны — все обрывали разговор на полуслове, стоило регенту только приблизиться. Атмосфера безотчетного страха, которую он сам создал, приносила богатые плоды, но сейчас, в центре сотканной им самим паутины величия, Курган чувствовал себя одиноким, лишенным друзей-сверстников и настоящей жизни, необходимой молодому растущему в'орнну. В результате собственных интриг он преждевременно занял высокий пост, на который обычно назначают в'орннов гораздо более зрелого возраста, уже умудренных жизненным опытом, умеющих справляться с одиночеством.

Затем, чуть слышно пробормотав: «В Н'Луууру всех и все!», Курган выбросил из головы тяжелые мысли и подошел к звездолету цвета яркой меди, длиной примерно десять метров, с узкой кабиной для главного пилота и штурмана. В задней части была еще одна кабина для пассажиров, просторнее и роскошнее, а также отсек для багажа и провизии.

Сорннн СаТррэн поприветствовал поднявшегося на борт регента и не сказал ни слова протеста, увидев сопровождавших Кургана хааар-кэутов. Через три часа, пролетая над кундалианской провинцией, выше стогов скошенного сена, аккуратных полей гленнана и овсюга по обе стороны дороги, Сорннн пригласил правителя пообедать. Из окна они видели кундалиан, собиравшихся на один из своих многочисленных праздников.

Сначала регент и прим-агент разговаривали о пустяках, а потом по просьбе Кургана Сорннн начал подробный рассказ о коррушах.

— Не стану притворяться, что время, проведенное среди пяти племен, не изменило меня, — сказал он наконец.

— Кажется, Кундала изменила нас всех, — вытирая губы, проговорил Курган.

— Как она изменила вас, регент?

На земле крестьяне воткнули в почву разноцветный шест, надели маски с рогами и пустились в пляс вокруг костра, разложив рядом инструменты. Однако, заметив приближающийся звездолет, они тут же перестали плясать и побросали маски в огонь. Сильно испугавшись, крестьяне быстро собрали инструменты и принялись за работу.

— Я думаю о нас, о нашем долгом пребывании на Кундале, о каком-то застое от того, что мы так долго живем на одном месте. У нас нет ни настоящей родины, ни стимула искать новое отечество.

— А вам никогда не казалось, что мы наконец-то обрели наш дом?

— Где? Здесь? На Кундале?

— Именно, — кивнул Сорннн. — Похоже, в'орнны уже перестали считать образ завоевателей романтичным. Именно к такому выводу я прихожу после бесед с друзьями. Я вижу расу, которая устала от бесконечных путешествий. Именно оттого, что мы всем и везде чужие, мы так агрессивно относимся к коренному населению планет, где живем. Единственное чувство, которое мы не желаем испытывать, — жалость к себе. Поэтому и уничтожаем тех, кто способен на подобные чувства.

— Некоторые посчитали бы такие слова предательством.

— С чего бы это? Я ни словом не посягнул на в'орнновские заповеди. Просто заметил, что меня беспокоит всеобщая апатия. Не сомневаюсь, что подобные переживания выдают во мне патриота, — усмехнулся Сорннн. — К тому же меня мало беспокоит то, что думают другие. Я давно убедился: чужая душа — потемки.

Теперь пришла очередь Кургана засмеяться.