Смерть в пяти коробках

— Попробуйте, мэм. Я все пойму, рано или поздно.

— Прошу вас, не говорите так. Я знаю, вы считали, что я лгу, и я понимаю, в чем дело. Да, да, да! Он мой муж. И он не умер. Но клянусь вам, я не знала о том, что он жив, до прошлой недели. Дело в том, что… я радовалась, считая его мертвым.

— Блокнот, Боб! — быстро скомандовал Мастерс.

Миссис Синклер выпрямилась и загадочно кивнула, глядя в одну точку. Поллард вспомнил, что такое же выражение он видел однажды на лице женщины, намеревавшейся передать некие ценные сведения.

— Нет, позвольте я скажу. Сейчас уже не знаю, зачем я вышла за него — как все это получилось. Но он… так хвастал, что обманул меня.

— Ясно. Понятно.

— Ничего вам не понятно! Во-первых, вам не понять, какое действие он на меня оказывал. Мне казалось, что он всегда точно знал, чего хочет, и всеми силами стремился получить желаемое. Ничто не могло свернуть его с пути. Проблема в том, что, несмотря на всю свою силу воли и красноречие, он так и не получал желаемого. Неудачи приводили его в ярость. Потом выяснилось: несмотря на все его уверения, он вовсе не был богачом. Обладая поверхностными знаниями, он ни в чем не был особенно силен, кроме тенниса и гимнастики. Он стал предметом насмешек моих друзей. Более того, он… хотел жить за мой счет!

Бонита Синклер обладала ясным, мелодичным голосом, однако последние слова она почти провизжала, не сводя округлившихся глаз с Мастерса. Видно было: последнее является для нее самым главным. Сержант Поллард не увидел, а скорее почувствовал, как старший инспектор изобразил вежливую улыбку.

— Как необычно, мэм, — угрюмо проговорил Мастерс. — Помогли ли вам его познания, которыми он овладел на службе у мистера Шумана, в подделывании предметов живописи?

Миссис Синклер спохватилась, что слишком изливает душу.

— Прошу вас, не оскорбляйте меня! — накинулась она на инспектора. — Вы не правы, ваши предположения нелепы и основаны на слухах. У меня есть конкретная работа. Она требует углубленных познаний, как я вам и сказала. Вот и все.

— Неужели?

— Но я начала подозревать, что Питер Фергюсон… да, преступник. В самом деле, его подлинная профессия стала последней соломинкой! На Ривьере находят приют мошенники всякого рода, но терпеть мумию-акробата в качестве мужа — это уже чересчур! Я старалась скрывать его как можно дольше. Если бы я так не поступала, ему бы удалось оскорбить моих друзей.

Мастерс нетерпеливо заерзал на стуле.

— Давайте вернемся к делу, миссис Фергюсон, и посмотрим правде в глаза. Вам казалось, что он выгодная партия. Вы ошиблись. Так что вы оба придумали наилучший выход из положения; вы помогли ему «умереть», а сами получили страховку.

Миссис Синклер всплеснула руками:

— Но я ее не получала! И мне было неизвестно о страховке… Узнав о его смерти, я обрадовалась. Меня в то время даже не было в Биаррице. Я путешествовала по Италии с друзьями; если вы проверите, то убедитесь, что я говорю правду. Когда меня вызвали на Ривьеру, все было кончено. Должно быть, «смерть» и «похороны» устроил он сам, вдвоем со слугой.

Смерив женщину долгим недоверчивым взглядом, Мастерс принял укоризненный вид.

— Миссис Синклер, мы не продвинемся ни на шаг, если вы будете продолжать в том же духе. Ведь не думаете же вы, что он затеял ложную смерть и похороны шутки ради? Как и не считаете, что после своей «смерти» явился в страховую компанию и сам забрал страховку.

— Нет.

— Тогда что ему пользы от такой «смерти»? Боюсь, миссис Синклер, ваши уверения, что вас не было дома, когда он умер, звучат неубедительно. Вы не задавали лишних вопросов, а просто потребовали страховку…

— Еще раз повторяю: никакой страховки я не получала. И не требовала ее.

Мастерс очень медленно встал. Глаза его налились кровью; он помахал рукой в воздухе, словно желая успокоить не себя, а кого-то другого.

— Итак, какие ко мне претензии? — спросила Бонита Синклер.

— Источник, заслуживающий доверия, сообщил, — заявил Мастерс с напыщенностью, которая предвещала бурю, — что Фергюсон, или Синклер, застраховал свою жизнь в вашу пользу на крупную сумму!

— Помилуйте, нельзя же верить слухам! От полиции вы подобных сведений получить не могли.

— Мне сообщили, что в Биаррице об этом знали все…

Миссис Синклер откровенно заскучала. Она подняла руку и взмолилась:

— О, прошу вас, не продолжайте! Лучше послушайте, как все было на самом деле! А потом я хотела бы пойти домой. Да, разумеется, он говорил всем и каждому, что застраховался на крупную сумму и что выплатил взносы за год вперед. Но я ему, естественно, не верила. Я думала, он хвастает, как обычно. Поэтому даже не вспомнила о его страховке!

— А дальше?

— На прошлой неделе, — продолжала миссис Синклер, — вечером в понедельник я вернулась домой из театра и увидела, что Питер Синклер сидит у меня в гостиной в тапочках. — Она помолчала. — Вот вам простая, обыкновенная, ужасная правда. До сих пор все шло так хорошо, мистер Мастерс! Я думала, что избавилась от него. Обычно я веду довольно приятную жизнь, и только он не доставлял мне радости. Но он объявился. Сказал, что пришел забрать свою долю.

Тут-то я и узнала правду. Оказывается, в тот раз он меня не обманул. Он на самом деле застраховал свою жизнь на пятнадцать тысяч фунтов в парижском отделении лондонского банка. Он оставил полис в Биаррице, в сейфе для хранения ценностей; он решил, что я непременно заберу его оттуда. Но полис до сих пор там. Он действительно заплатил страховые взносы вперед; получив солидный куш, страховые агенты не задали ни одного лишнего вопроса, и никто не потребовал извещения о его смерти… Разве вы не понимаете, какую нечестную, нечестную (Полларду горячность миссис Синклер показалась несколько неуместной) ловушку он подстроил? Он не смел поделиться со мной своими планами заранее, потому что я ни за что не согласилась бы помогать ему. Он расставил мне капкан, потому что я отказалась поддерживать его. Застраховал свою жизнь и инсценировал собственную смерть. Он думал, что я попытаюсь получить страховку. Если компания откажется платить или возникнут какие-либо трудности, он просто исчезнет и весь позор падет на меня. Если же мне выплатят деньги, он выждет некоторое время и явится, чтобы… шантажировать меня. И я не посмею его выдать! То есть, не посмею признать, что Питер Фергюсон жив! — Миссис Синклер печально кивнула, а потом добавила: — Мне было не до смеха. Слишком уж крупная сумма фигурировала в деле. Но я едва не расхохоталась, увидев, как вытянулось у него лицо, когда он узнал, что его надежды не оправдались. Поскольку никакого шума не было, он решил, что я забрала деньги. И все время, что он питался очистками и мечтал о богатстве, полис, за которым никто не явился, лежал себе в Биаррице. Как он смотрел на меня… идиот несчастный!

Как будто загипнотизированная собственными словами, миссис Синклер покачала головой и погрузилась в молчание, словно в транс.

Мастерс что-то прорычал, сохраняя, однако, невозмутимый вид.

— Допустим, миссис Синклер. Ведь сам Фергюсон сказал, что мы имеем дело с шайкой самых умных воров в Европе.

— Я сказала вам все, — прошептала женщина, пропуская мимо ушей слова инспектора и не поднимая глаз. — Теперь вам понятно, что я ничего не выгадала от его жуткой ложной смерти. И ни в каком мошенничестве не замешана!

— Возможно, вы замешаны в более серьезных вещах. Где Фергюсон сейчас?

— У меня дома.

— Вот как? Он находился там все время, не так ли?

— А что еще мне оставалось? Он меня запугал. Нет, лично мне он не угрожал… — Миссис Синклер заговорила тише, так как на столе у Мастерса зазвонил телефон и он снял трубку. Пока инспектор разговаривал, она что-то бессвязно бормотала, но Поллард не понял ни слова. Во все время разговора но телефону Мастерс ни на миг не сводил с подозреваемой пристального взгляда.

— Это про меня! — вдруг вскричала миссис Синклер. — Про меня?

Мастерс несколько театрально положил трубку на рычаг.

— Прошу вас, повторите, — елейным голосом попросил он. — Ваш муж заплатил страховые взносы за год вперед?

— Да.

— Вы знаете, когда истекает срок полиса?

— К-кажется… Питер говорил, в мае этого года.

— Пятнадцать тысяч фунтов, — произнес Мастерс. — У вас целый месяц, чтобы получить страховку. Фергюсон умер, и на сей раз по-настоящему.

Глава 13

КОРИЧНЕВЫЕ ПЕРЧАТКИ

Доктору Сандерсу снились сны — вернее, то были обрывки сновидений. Они преследовали его, хотя особенно и не тревожили. В промежутках между снами он складывал какую-то трудную головоломку, причем тщательно анализировал каждый свой шаг.

В глубине души Сандерс сознавал, что находится дома, в своей постели. Иногда он пробуждался от ноющей боли в руке и тогда ощущал, что из открытых окон веет теплым ветерком, а на столике у кровати тикают его наручные часы. Но явления реальности перемежались со сновидениями. Важное место в его снах занимала какая-то кухня или прачечная. Он — или кто-то другой — пригибал голову и быстро бежал по полу, мощенному каменными плитами. Еще во сне фигурировала полоска мушиной липучки.

И еще, там был огонь. Кто-то лежал в изножье кресла, у которого провалилось сиденье. Под сиденьем валялись смятые газеты; Марша Блайстоун перегнулась через спинку кресла, а Сандерс и сэр Генри Мерривейл склонились над фигурой, лежащей на полу. А потом вдруг сон превратился в явь. Хирург, вызванный на Чейни-Уок, извлек из левой руки Сандерса две пули; они задели кость, но раны оказались чистыми. Теперь рука Сандерса покоилась в лубке. Он помнил, как провожал Маршу Блайстоун до такси; и вроде бы — вот только непонятно, во сне или наяву, — она обвила его шею руками.

Сладостное видение нарушил довольно грубый голос сэра Генри Мерривейла на заднем плане; он явственно угрожал дать обоим хорошего пинка под зад, если они сейчас же не прекратят обниматься… После этого Сандерс провалился в блаженное забытье.

Когда молодой человек снова открыл глаза, благородное весеннее солнце светило вовсю. Деревья за окнами его квартиры вдруг, словно бы за одну ночь, покрылись зелеными листочками. Несмотря на больную руку, Сандерс чувствовал себя на удивление бодрым и свежим, однако его чувства никак не были связаны с Г. М. и старшим инспектором Мастерсом, стоявшими в ногах его кровати.

— Доброе утро, сынок! — зарокотал Г. М. — Ну как ты? Мы вот заскочили посмотреть на тебя. — Неизвестно почему вид у Г. М. был смущенный, а глаза бегали. — Возьми-ка сигару! — вдруг оживился он.

Смутно понимая, что сигара не самое полезное при его состоянии, Сандерс тем не менее ее взял, одновременно пытаясь собраться с мыслями.

— Фергюсон! — произнес он вслух и сразу вспомнил все, что произошло накануне ночью.

— Ах, сэр! — добродушно отозвался старший инспектор. — Доброе утро, доброе утро, доброе утро! Как мы себя чувствуем?

— Рука немного затекла. А так ничего. — Сандерс сел, опираясь на подушки, и повертел сигару в пальцах.

— Сэр Генри сейчас пытается сделать то, что ему не удавалось всю жизнь, — объяснил Мастерс, — а именно сказать «спасибо». Вовремя вы поставили подножку, доктор. Да, удачно все вышло! Если бы вы просто бросились на Фергюсона, он сломал бы вас через колено. О его пушке уж я умолчу. Но вы подкрались сбоку и залепили ему физиономию мушиной липучкой! Отличная мысль! Молодец, доктор!

— Да, неплохо, — согласился Г. М.

Сандерс посмотрел в окно. Занавески раздувал теплый ветер. Его самого изнутри распирало от гордости. Значит, в конце концов и мушиная липучка пригодилась, хоть и не для того, чтобы вломиться в чужой дом. Он вспомнил, как Фергюсон корчился на каменном полу под креслом, облепленный липучкой, словно огромная муха. Последний выстрел пришелся наугад, поскольку Фергюсон ничего не видел.

Нет, то был не сон. Кресло существовало на самом деле. Когда Фергюсон упал, сиденье провалилось. А когда Г. М. вышел позвонить по телефону, Марша свернулась в кресле клубочком.

— Сэр Генри, — продолжил старший инспектор, — упорно утверждает, будто Фергюсон страдал манией величия. Не знаю, что он имеет в виду. Я назвал бы Фергюсона по-другому. В его пневматическом пистолете было восемь пуль. К тому времени как вы его скрутили, он успел произвести всего четыре выстрела. Еще сэр Генри хочет сказать…

— Говорить я и сам могу, — проворчал Г. М.

— Что вы, сэр, я только…

— У меня самого есть язык, — заявил Г. М. — И вот что, сынок, я хочу сказать. Вчера ночью, пребывая в состоянии аффекта, вызванного предшествующими событиями, я вроде бы угрожал дать вам с девицей хорошего пинка под зад. Сейчас я со всей откровенностью заявляю, что действовал сгоряча. Но… боже мой! В жизни не слышал таких отвратительно слезливых излияний, какие обрушила на вас дочка Денниса Блайстоуна! Далее, я имею заявить, что… — И Г. М. продолжал что-то говорить в своем так называемом парламентском стиле.

Сандерс прочистил горло:

— Я… мм… ничего не помню. Благополучно ли добралась до дому мисс Блайстоун?

— Угу. Насколько мне известно.

— А Фергюсон? Вы добились от него показаний?

Г. М. посерьезнел.

— Нет, сынок. Фергюсон умер. — Он достал сигару. — Если бы болван позволил нам позаботиться о нем, он бы выкарабкался. Но было слишком поздно. А он еще рассуждал о том, что некоторые не наигрались в детстве! Фергюсон покончил жизнь самоубийством, а кто-то другой вознамерился всерьез его прикончить, подмешав ему в стакан солидную дозу атропина. Сынок, квартирная хозяйка несет тебе завтрак. Да, если хочешь, можешь встать, но при условии, что не будешь выходить из комнаты и сегодня посидишь тихо. А мы пока немного побудем тут и подумаем.

Пока Сандерс завтракал, а Г. М. усиленно дымил сигарой, Мастерс, расхаживая по комнате, рассказал им о том, что происходило накануне ночью в Скотленд-Ярде.

— Но это еще цветочки, — заключил он. — Я же хочу узнать, что, во имя всего святого, происходило вчера ночью в доме миссис Синклер! — Он повернулся к Г. М.: — Сдается мне, сэр, вы совершили кражу со взломом, не предупредив меня! Отлично… продолжать не будем…

— Вот спасибо, — проворчал Г. М.

— Но какого черта вы туда полезли? Что рассчитывали там увидеть? Фергюсон был нашим главным свидетелем. И вот, стоило нам его найти, как кто-то его прикончил! Так что же там произошло?

Г. М. задумался.

— Сейчас… так. Я, в общем, предполагал, что Фергюсон прячется у миссис Синклер. Логично было искать его у нее. Но если бы я рассказал вам о моих предположениях, вы, боюсь, пригнали бы туда отряд колов (я помню ваш стиль работы), и Фергюсон ускользнул бы, как акробат на трапеции. Вот я и решил действовать на свой страх и риск. Почему бы и нет? Почему бы и нет, я вас спрашиваю?! Провалиться мне на этом месте, никто не имеет права обзывать меня толстопузым! Вот, поглядите! Сплошные мышцы…

Мастерс хлопнул себя ладонью по лбу:

— Так вот в чем дело! Понимаю, сэр. Чтобы доказать, что у вас еще есть порох в пороховницах, — старший инспектор постепенно распалялся, — и у вас нет пуза (хотя, если позволите мне такое сравнение, оно похоже на купол собора Святого Павла), — вы нарочно…

— Ладно, ладно, — досадливо отмахнулся Г. М. — Виноват! Я всегда оказываюсь виноватым до самого конца расследования. А потом вы осыпаете меня дурацкими комплиментами и уверяете, будто так и знали, что у меня в рукаве все время находился козырной туз. Вот что я вам скажу, Мастерс. Нашим юным друзьям, доктору и дочке Денни Блайстоуна, страсть как хотелось покопаться в доме миссис Синклер. Может, они и обнаружили бы там что-нибудь интересное. Но я не мог допустить, чтобы они пошли на такой риск, ведь они, скорее всего, наткнулись бы там на Фергюсона. Вот я и подумал: проберусь-ка я туда первым, тихонько пошарю в темноте и проверю, правда ли Фергюсон там прячется. Поэтому-то я и взял с них слово, что они в условленное время встретятся со мной на заднем дворе. Все было бы шито-крыто, если бы меня не выследил один из ваших копов.

— И вы швырнули в него цветочным горшком! Мило, сэр, нечего сказать. Почему вы так любите бросаться цветочными горшками?

— Такой у меня был хитрый план, — объяснил Г. М.

— Хитрый план? Как бы не так! Вы просто разозлились, потому что он вас засек, вот и…

— Говорю вам, у меня был хитрый план, — заревел Г. М. — Пораскиньте мозгами, все не так сложно! Самый лучший способ выяснить, находится ли Фергюсон в доме, и заставить его как-то выдать свое присутствие — это учинить первоклассный, разрушительный скандал. Так оно и получилось. Мы с копом потоптались на огуречных грядках, точно парочка танцующих медведей. И пузо тут ни при чем. Плохо, что коп-вредитель никак не отставал от меня. Я не мог от него избавиться. И мне пришлось искать убежища…

— В доме?

— Конечно в доме! А что еще мне оставалось делать? Мой друг Креветка Галлоуэй снабдил меня великолепным набором отмычек. Я собирался отдать их доктору Сандерсу, так как, — сконфуженно добавил Г. М., — не был уверен, что он сведущ в технике взлома. Сам я, разумеется, участвовать не собирался. Но, повторяю, иного выхода не было. Я вошел. Вот почему входная дверь оказалась незапертой, когда туда проникли двое любителей.

Мастерс сделался мрачнее тучи.

— Надеюсь, сэр, вы знаете, что делаете, очень надеюсь. Но главный вопрос в другом: кто отравил молоко? Что творилось в доме?

— Там орудовал отравитель, — кратко пояснил Г. М.

Старший инспектор присвистнул и достал свой блокнот.

— Уж не хотите ли вы сказать, будто видели?..

— Боюсь, что так, — подтвердил Г. М. — Рискую снова навлечь громы и молнии на свою голову, но позвольте рассказать все, как было. Войдя в дом, я направился прямиком к черному ходу. Видите ли, мне хотелось попасть на задний двор еще до прибытия любителей. В доме было темно. Я не знал, там Фергюсон или нет. Оказалось, что он прячется. Я проходил по коридору мимо маленькой комнатки и увидел, что там горит свет.

— И что? Что вы предприняли?

— Залез в чулан под лестницей. И если кто-нибудь что-нибудь скажет про мое!.. Нет? Ну ладно. В общем, я видел оттуда дверь комнатки. Она была чуть приоткрыта; мне с моего места был виден стул и стол у камина, на столе горела лампа. Потом я услышал голоса. Фергюсон с кем-то разговаривал.

— Как вы поняли, что там Фергюсон?

— Увидел его, вот как. Мерзавец высунул голову за дверь и огляделся. Его фотографии вполне отчетливые, сынок. Он и его собеседник (которого я не видел), очевидно, смотрели в окно и наблюдали маленький спектакль, который я устроил в саду. Так вот, Фергюсон высунулся за дверь, сжимая в руке пневматический пистолет. Он прошелся взад-вперед по коридору, оглядываясь и принюхиваясь, и подергал парадную и заднюю двери. Я мог бы дотянуться до него и свернуть его цыплячью шею, но в комнатке был кто-то еще. И, когда Фергюсон вышел в коридор, тот, второй, вдруг развил бурную деятельность.

— Вы его не видели?

— Я видел его руку, — ответил Г. М. — Да, черт возьми, только руку! — От досады лицо толстяка побагровело. — Руку в коричневатой перчатке. Я еще говорил вам, если у вас есть уши, что дверь была чуть приоткрыта. Я видел стол у камина и лампу, обернутую газетой, да еще тарелку с холодным мясом и стакан с молоком. Я было подумал, что молоко только что вскипятили — от него еще шел пар. Черт побери, сынок, у меня очки не для дали. Коричневые перчатки расплывались у меня перед глазами. Я увидел, как перчатки принялись исполнять что-то вроде военного танца над тем стаканом. Пальцы вроде как дрожали. Они взяли пипетку, набрали в нее какую-то жидкость и накапали в стакан. Немного пролилось на стол. Отравитель вытер столешницу и отошел, словно лакей, который накрыл на стол.

— И вы даже рукава не видели?