СЕМЕН ДЕЖНЕВ

По подстрекательству Селиверстова Евсевий Павлов и Василии Бугор составили донос на приказчиков и при первой оказии послали его воеводе Михаилу Лодыженскому. Донос содержал вздорное обвинение в том, что Дежнев и Семенов «не радели государю», разогнали ясачных людей. Видимо, бывшим беглым казакам привыкшим к разгульному образу жизни, не по душе была требовательность Семена Ивановича. Селиверстов использовал для всяких интриг против Дежнева и его писаря Павла Кокоулина, которого перетянул на свою сторону. Это все осложняло обстановку на Анадыри

Дежнев не мог не ощущать, как за его спиной плетутся интриги, как Селиверстов вносит в ряды его отряда раздоры, что писарь, пользовавшийся его доверием пишет клеветнические доносы. И все же Семен Иванович старался не доводить дело до открытой ссоры, пытался, как мог, смягчать постоянно возникавшие трения с Юрием, наладить с ним сотрудничество.

Летом 1654 года Дежнев и Селиверстов вместе отправились на коргу за моржовой костью. Как сообщает Семей Иванович, приказчики снабдили Юрия всем необходимым для промысла. «Да мы ж, Семейка и Микитка, с товарищы с служивыми и промышленными людьми для государевы службы дали ему, Юрью, с товарищы два судна деланы и готовые кочи и со всею снастью и карбас, чтоб у них государева служба без судов и без снасти в год не застоялась и путем бы не испоздать к морскому промыслу, и чтоб государеве казне учинилась прибыль большая». Заботясь об успехе общего дела, о государственной прибыли, Дежнев старался не думать о личных обидах и кознях соперника. Далее из дежневской отписки мы узнаем, что один из кочей Селиверстов «потерял своим небреженьем». По распоряжению Дежнева людей с гибнущего коча, среди которых был и сам Юрий разместили по другим ночам. «И пошол он, Юрья, к тому морскому промыслу с нами вместе». И здесь мы видим, что Дежнев руководствовался не личной обидой и неприязнью к Селиверстову, который никак не мог вызывать у него симпатии, а чувством товарищества, стремлением выручить товарищей из беды.

Первый совместный промысел прошел не совсем удачно. Начался он поздно - на ильин день, 20 июля. По объяснению Дежнева, у берегов корги долго стоял плотный ледяной прибой, и «морж долго с моря не вылегал».

После промысловой экспедиции Дежнев с Селиверстовым неоднократно ходили на чуванцев и ходынцев для сбора ясака и взятия аманатов. А в 1655 году обитатели Анадырского зимовья пострадали от стихийного бедствия. Во время весеннего паводка река разлилась, уровень воды в ней поднялся. Быстрый бурлящий поток, увлекающий коряги, сучья, целые деревья, сметал все на своем пути. Вода залила пойменные луга, прибрежные низины, островки. Не устояли перед напором воды и строения зимовья, не имевшего никаких защитных сооружений против паводковых вод. Смыло, словно пушинки, шесть изб и амбары. В одном из них хранилась моржовая кость, казенная и принадлежащая лично Юрию Селиверстову. Его потери были особенно ощутимы - 40 пудов драгоценного «рыбьего зуба»

Казалось бы, совместные походы, общие невзгоды должны были сблизить Дежнева и Селиверстова заставить Юрия смягчить свою злобу, отказаться от дальнейших козней. Но дежневский недруг не унимался. Селиверстов прибыл на Анадырь с наказной памятью от воеводы. «А велено ему, Михаилу, по той наказной памяти с Анандыри реки высл(ать) служивых людей Семена Мотору с товарищы, да торгового человека Онисимка Костромина, да промышленного человека Ивана Бугра с товарищы». В отношении Моторы наказ терял свой смысл - того уже не было в живых. Бугра и его товарищей могли ожидать якутские застенки и суровый спрос за прежние прегрешения.

До поры до времени Селиверстов помалкивал о наказной грамоте, присматривался, выжидал, чтобы нанести Дежневу наиболее чувствительный удар, раскрыть вовремя свою, так сказать, козырную карту. В марте 1655 года Юрий неожиданно объявил о воеводском наказе и стал настаивать, чтобы Василий Бугор, Федот Ветошка, Никита Семенов, Артемий Федотов Солдат, бывшие беглые, а с ними и торговый человек Анисим Костромин были высланы в Якутск на суд и расправу. Если бы это предписание было выполнено, дежневский отряд был бы серьезно ослаблен, Дежнев лишился бы пяти своих соратников, в том числе ближайшего своего помощника Никиты Семенова, второго приказчика.

Высылка этих людей посеяла бы в отряде смуты и раздоры, недоверие к начальнику - не сумел или не захотел Семен Иванович защитить своих людей. На это и рассчитывал Юрий Селиверстов, понадеявшийся, что теперь-то ему удастся свалить соперника и занять его место.

Дежнев проявил твердость и выдать товарищей категорически отказался. Ведь бывшие беглые усердной сноси государевой службой и суровых условиях Анадыря сполна искупили прежние свои прегрешения, вместе с товарищами делили все тяготы, вместе терпели голод, холод и всякую нужду. «И яз, Семейко, от государевы казны тех людей не отпустил, потому что служили мы государеву службу с ними вместе, и что есть государевы казны в зборе, и мы тое государеву казну и отпровадим вместе ж», - написал Дежнев воеводе. Якутским воеводой был к тому времени уже не Францбеков, благоволивший Селиверстову. Так что все усилия Юрия нанести удар Дежневу, ослабить его отряд казались тщетными. Примечательно, что Семен Иванович вступился за Василия Бугра, который пошел было на поводу у Селиверстова и даже писал кляузный донос. Вот еще один пример того, что Дежневу были в корне чужды мстительность, сведение личных счетов. Надо полагать, что Бугор и его товарищи оценили это качество своего начальника.

За последние годы произошло немало разных событии. Сменилось несколько воевод с тех пор, как Дежнев покинул Якутск. Все новые и новые отряды служилых и промышленных людей уходили к далеким окраинам Восточной Азии. Настало время отчитываться о своей деятельности перед властями воеводства, рассказать о том, что произошло с ним и его товарищами. Семен Иванович составляет свою отписку, емкий, насыщенный богатой информацией документ. Как и другие дежневские документы, они, видимо, писались грамотеем - писарем под диктовку Дежнева. Отписка лишена строгой последовательности изложения. Нередко автор прерывает изложение событий текущего года, возвращаясь в прошлое или забегая вперед. К отписке были приложены челобитные других служилых и промышленных людей, писавших о своих нуждах. Подал челобитную на Селиверстова его человек Данила Филиппов, очевидно, на почве личной обиды. В челобитной раскрывались всякие неблаговидные поступки Юрия. Хотя сам Дежнев говорил в своей второй отписке о злоупотреблениях Селиверстова довольно скупо и сдержанно, челобитную Данилы он принял, приложив к документам, направленным в Якутск. «Послана ж челобитная изветная охочего служывого промышленово человека Данилка Филиппова, который пришел па Анандырь с Юрьем Селиверстовым а охочим служивым, что сказан он Данилко, государево дело на нево, Юрья, послана ж под сею отпискою».

Трудным и хлопотливым делом была доставка почты в далекий Якутск. И дорога дальняя, занимавшая многие месяцы, и не исключалась возможность нападения немирных юкагирских князцов на Анюйском камне. Вес же решился Дежнев снарядить в дорогу двух казаков - Сидора Емельянова и Панфила Лаврентьева. Проводником вызвался пойти аманат Чекчой. Из заложника он стал преданным другом русских, вызвавших его расположение к себе добрым, гуманным обращением. В голодное время зимовщики сами голодали, а Чекчоя кормили.

Гонцы с почтой отправились в путь в начале апреля 1655 года. Кроме отписок и челобитных, они везли ведомость с указанием количества добытой моржовой кости. Гонцам было велено передать на Колыму почту служилым пли торгово-промышленным людям, чтобы те с нерпой оказией переправили ее в Якутск. Везли ли с собой Емельянов и Лаврентьев, помимо почты, и партию пушнины и моржовой кости - этого мы не знаем. На этот счет у Дежнева нет никаких упоминаний.

Между тем река очистилась ото льда. Наступал новый промысловый сезон. Торговые и промышленные люди снова вышли на промысел, На этот раз Дежнев оставался в зимовье, а во главе промысловой экспедиции послал Никиту Семенова, своего помощника. Не ходил на промысел и Селиверстов, направивший к Анадырской корге своего человека Павла Кокоулина Заварзу с покручениками. Промысел 1655 года оказался на редкость удачным. Погода благоприятствовала, и зверя было много. Да и экспедиция была хорошо подготовлена. Обе артели заготовили много моржовой кости, загрузив ею корабли. Но удачная экспедиция омрачилась трагическим происшествием. Внезапно налетевший с моря шквал сорвал с якоря коч Селиверстова и унес в море. На коче находились 14 промышленников во главе с Павлом Кокоулиным. Об их дальнейшей судьбе ничего не известно. По-видимому, все они погибли.

С горечью подсчитывал Юрий Селиверстов убытки, нанесенные половодьем и гибелью коча. Отряд его понес большие потери. Уцелевшие люди роптали. Все это заставило Селиверстова принять решение о возвращении в Якутск. Осенью он добрался через Анюйский камень до Колымы и там зазимовал. Следующим летом остатки его отряда смогли дойти на коче до Жиганска на Лене, а оттуда зимним путем, на собачьих упряжках прошли до Якутска.

В центре воеводства Селиверстова ожидали большие неприятности. Его благодетель, прежний воевода Францбеков плохо кончил. Администратор-казнокрад вызвал всеобщее недовольство служилых, промышленных и торговых людей. Выразителем этого недовольства стал ярославец Никита Агапитов Малахов, попытавшийся бороться с воеводой в духе своего времени. Вообще всех воевод он считал ворами и разбойниками с тех пор, как его, без всякой на то причины, истязал и увечил первый из якутских воевод, Головин. Каждому встречному Агалитов стал рассказывать про вещий сон. Во сне ему будто бы явилось чудесное видение - Алексей человек божий, популярный святой, который-де произнес, что воеводу Францбекова не следует пускать в церковь, пока он не прекратит воровства. Многие поверили в правдивость рассказа Никиты и возликовали - уж очень насолил всем воевода. В день святого Алексея с Францбековым случился великий конфуз. Прихожане зашикали на появившегося в церкви воеводу, человека набожного, не пропускавшего обычно ни одной церковной службы, и стали гнать прочь. Ближайшие к воеводе люди пытались защитить его. В церкви возникла свалка. Сконфуженный и разгневанный Францбеков покинул храм. По его распоряжению Никиту Агапитова схватили и посадили в арестантскую избу. Но тот не унимался и продолжал обличать воеводу.

Жалобы на Францбекова дошли до Москвы. Над якутским воеводой учинили дознание, у него отобрали часть награбленного добра. Выяснилось, что он давал промышленным людям деньги из казны под видом личных средств. Новому воеводе было предписано полностью взыскать в казну деньги с должников среди которых оказался и Юрий Селиверстов. В счет уплаты огромного долга у него отобрали 68 пудов моржовой кости, оцененной в 2281 рубль. После этого за ним осталось долгу около 1400 рублей. Таким образом все результаты экспедиции Селиверстова были сведены на нет. Юрий показал, что примерно такую же сумму равную оставшемуся за ним долгу, он ссудил прежним своим товарищам по промыслам и просил нового воеводу Михаила Лодыженского отпустить его снова на Анадырь с тем, чтобы он мог поправить свои дела и рассчитаться с казной.

Лодыженский разрешил Селиверстову вновь отправиться в Анадырский край, но уже не во главе самостоятельного отряда, а в составе отряда казачьего сотника Курбата Иванова, которому суждено было сменить Дежнева. Сумел ли Юрий выплатить государственный долг, мы не знаем. Известно, что летом 1666 года он появляется на Колыме и продает там моржовую кость. Это последнее известие о нем, которое удалось найти исследователям среди документов якутского воеводства XVII века. По всей видимости, он погиб или умер во время последнего похода, оставив по себе репутацию человека незаурядного, отважного, но непомерно честолюбивого, вздорного, склонного к интригам.

Вслед за Селиверстовым ушли с Анадыри многие соратники Дежнева, в их числе Василий Бугор, Евгений Павлов, Анисим Костромин, Федот Ветошка. Они добыли значительные партии моржовой кости и решили возвращаться в Якутск. Беглые казаки надеялись, что якутские власти примут во внимание их долгую усердную службу на Анадыри и не станут строго спрашивать за прежние проступки. На Павлова Дежнев возложил доставку большой" костяной и соболиной казны, накопившейся за последние годы на Анадыри. Вспомним, этот самый Евсевий Павлов был в сговоре с Селиверстовым и писал на Семена Ивановича донос. По-видимому, после того, как Дежнев не дал в обиду беглых казаков, Евсевий изменил свое отношение к начальнику. И это дало основание незлобивому, незлопамятному Дежневу возложить на него доставку казны.

Не прав писатель Сергей Марков, утверждая, что Бугор, Павлов и их товарищи весь путь от Анадыря до Лены проделали морем, обогнув Большой Каменный нос. «Костяная казна впервые доставлена в Якутск на корабле, - утверждает он. - Почему же биографы Дежнева не заметили этих удивительных свидетельств о плавании от Анадыря на Лену. Ведь в этих походах нельзя было миновать пролива между Азией и Америкой, нельзя было не обойти Чукотского полуострова с востока на запад!» Мы разделяем восхищение писателя мужеством и отвагой славных героев его интересной книги «Подвиг Семена Дежнева». Но вольно или невольно, очевидно, из-за недостаточного знакомства с источниками, автор приписывает своим героям подвиги, которых они не совершали. Бугор, Павлов и другие дежневские соратники не огибали Чукотки, не проходили Беринговым проливом. Такое из ряда вон выходящее событие, если бы оно действительно имело место, вряд ли не нашло бы отражение в документах.

На самом же деле отряд, возглавлявшийся, очевидно, Евсевием Павловым, шел сухим путем вслед за Селиверстовым, перевалил через Анюйский хребет, а с Анюя вышел на Колыму. Этот маршрут подкрепляется документальными свидетельствами. Из Нижнеколымска Селиверстов и Павлов с Бугром и товарищами вышли в море на разных кочах. Корабль Евсевия Павлова и Василия Бугра занесло в Омолоеву губу, где пришлось зазимовать.

На следующее лето казаки добрались до Жиганска. Из отписки Лодыженского известно, что анадырская кость прошла через жиганскую таможенную заставу, Василий Бугор решил замолить свои прежние грехи и сделал богоугодное дело - пожертвование моржовыми клыками на строительство новой часовни. А его разгульный товарищ Ветошка буйствовал и пропивал свою добычу в кабаках Жиганска.

После отъезда Селиверстова, Бугра и других с Дежневым осталось совсем мало прежних соратников. Вместо них на Анадырь прибывали новые торговые и промышленные люди, привлеченные сюда рассказами о богатствах края, об обширных моржовых лежбищах Семен Иванович продолжал ясачный сбор, ходил в походы. Иногда на Анадыри появлялся неугомонный возмутитель спокойствия, князец Мекерка, нападавший на ясачных анаулов, грабивший их становища. В устье реки приходили воинственные неясачные коряки, от которых также немало страдали ясачные. Обиженные и пограбленные шли с жалобами к Дежневу, просили помощи и защиты. Летом отряд отправлялся на промысел к корге и, загрузив кочи моржовой костью, возвращался к зимовью с богатой добычей.

В 1656 году воевода направил на Анадырь казачьего сотника Амоса Михайлова. Он должен был сменить Семена Дежнева и выслать с Анадыря Юрия Селиверстова, с которого власти воеводства намеревались взыскивать большой долг, а заодно произвести там дотошный розыск. В Якутске еще не были осведомлены о том, что Селиверстов уже покинул Анадырь.

Долгое время исследователи придерживались ошибочной версии, что Амос якобы благополучно прибыл в Анадырское зимовье и, наделенный большими полномочиями, принял у Дежнева казну, аманатов и все дела, самого его отстранил от дел и принялся проводить дотошное дознание, нет ли на совести Семена Ивановича и его людей каких-либо злоупотреблений. Напрашивалось предположение, что основанием для такого дознания могли послужить клеветнические доносы Селиверстова и его сторонников. Дознание, которое вел Амос Михайлов, закончилось якобы благоприятным для Дежнева исходом. Если и были какие-либо обвинения в его адрес, то они не подтвердились, никаких злоупотреблений замечено за ним не было. В результате Семен Иванович был восстановлен в своих правах, а Амос через некоторое время уехал с Анадыри. Эту версию подхватил и С. Марков. В версии этой есть, однако, необъяснимое противоречие. Сотник Михайлов направляется якутскими властями на Анадырь, чтобы сменить Дежнева. Но проведя дознание, он восстанавливает Семена Ивановича в правах старшего анадырского приказчика, а сам уезжает (вопреки предписанию воеводы!) обратно, поскольку никаких документальных свидетельств о его дальнейшем пребывании на Анадыри нет. Ошибочность этой версии показал М. И. Белов. В действительности Амос Михайлов не достиг Анадыри. И не только Анадыри, но даже и Колымы. В течение трех лет добирался он морем только до Индигирки. Препятствовали плаванию неблагоприятные погодные условия, да и сам Амос не горел желанием спешить на далекую неласковую Анадырь. Видимо, его назначение анадырским приказчиком на место Дежнева не вызвало у Михайлова большой радости. Медлительность сотника вывела из терпения якутские власти, потерявшие всякое доверие к нему. И Амос был отозван обратно.

Мы очень мало знаем о последних годах пребывания Дежнева на Анадыри. Главой Анадырского острога и приказчиком он оставался до 1659 года, когда его сменил казачий сотник Курбат Иванов. За год до этого Дежнев отослал в Якутск большую «костяную казну» и поручил сопровождать ее ближайшему своему помощнику Никите Семенову. Немало лет делили вместе радости и тяжкие заботы, трудились рука об руку не знали ссор и раздоров, вдвоем несли тяжкий крест ответственности за государеву службу. Жалко было терять надежного товарища. Но именно ему, Никите поручил Семен Иванович ответственное дело, доставку казны надеясь на его исполнительность.

Никита Семенов достиг на оленях Колымы, а летом 1658 года продолжал путь морем, а потом Леной Он благополучно прибыл в Якутск с ценным грузом. Воевода поспешил отправить «костяную казну», а также «мягкую рухлядь» в Москву, в Сибирский приказ в сопровождении конвойного отряда. Во главе его был поставлен Михайло Стадухин, возвратившийся к тому времени после многолетних скитаний в Якутск. В стадухинский отряд были включены Никита Семенов и Василий Бугор, оба бывшие беглые, и еще некоторые из старых товарищей Дежнева. Нехватка людей заставляла власти воеводства забыть о прежних прегрешениях беглых и не возбуждать против них какого-либо дела. Более того, Семенову могла быть поставлена в заслугу доставка с Анадыри в Якутск костяной казны.

В Москве Стадухин передал весь груз в Сибирский приказ, а заодно подал на имя царствовавшего тогда царя Алексея Михайловича челобитную. В ней он пространно описывал свои службы - было о чем написать, не забывал упомянуть о своих заслугах и просил награды. Решением боярской думы Михайло Стадухин получил звание казачьего атамана, звание немалое в тогдашней российской иерархии чинов. Возможно, ему помогли личные связи с богатыми торговыми домами.

Шли годы. Семен Иванович старел, его волосы и борода серебрились сединой. Здесь суровые условия жизни, тяжкие испытания заставляли людей рано седеть. Ему шел шестой десяток, а многие из его товарищей не дожили до этого возраста. Кто утонул в бурной пучине Студеного моря, кто пал от меткой юкагирской стрелы, кого сразила черная смерть и голод. Давали о себе знать и старые раны, О них напоминали глубокие шрамы, которых много осталось на теле анадырского героя. Но полагаясь на свое могучее здоровье, поморскую физическую выносливость, Дежнев старался не подаваться хворям, не замечать боль старых ран. Он по-прежнему много работал, ходил в походы и на промыслы рачительно считал соболиные шкурки и тяжелые моржовые клыки. Хлопотная, многообразная служба приказчика тяготила его. Из прежних испытанных соратников остались единицы. Приходили новые люди с разными характерами и норовом. Не со всеми легко налаживались отношения. Семен Иванович хотел бы отдохнуть от административных забот, снять с себя начальственное бремя, остаться рядовым казаком - промышленником. Давно уже писал он якутскому воеводе, чтобы прислали ему замену. Но замены все не было. Амос Михайлов, назначенный было на его место, до Анадыри не доехал. Другого человека на роль представителя власти в Анадырском крае воевода смог подобрать не сразу. Край суров, бремя власти хлопотно - не каждый согласится взвалить его на свои плечи.

Наконец-то якутские власти остановили свой выбор на Курбате Иванове, прибывшем на Лену из Енисейска еще вместе с первым воеводой Петром Головиным. Имел он тогда чин пятидесятника, на якутской службе дослужился до сотника. Человек заслуженный, бывалый, грамотный, участник многих походов, он, казалось, был подходящей фигурой.

Курбат Иванов добрался до Анадырского зимовья весной 1659 года. Возрадовался Семен Иванович - дождался-таки замены. Жадно расспрашивал он Курбата про якутские новости, про знакомых по прежним походам. Сотник, наделенный официальными полномочиями анадырского администратора, записанными в воеводской наказной памяти, принимал дела у рядового казака приказчика выборного, чьи полномочия никогда официально не подтверждались якутскими властями Власти молчаливо признавали в лице Дежнева исполнявшего обязанности главного должностного лица на Анадыри ввиду вынужденных обстоятельств - преждевременной гибели Моторы. Двусмысленность положения Дежнева создавала определенные неудобства, давая повод Стадихину, а потом Селиверстову оспаривать власть у «самозваного» приказчика. Сам же Семен Иванович, по присущей ему скромности, мирился со своим положением, не настаивал на подтверждении своих прав специальной бумагой с витиеватой росписью воеводы. А сами власти не очень-то беспокоились о престиже рядового безродного казака Семейки, отделенного от воеводского центра тысячами верст. Шлет исправно соболиную и костяную казну - и ладно. Что же еще?

Принимал Курбат Иванов имущество, строения зимовья, аманатов дотошно, тщательно, выискивал изъяны и упущения. Потом подписал документ о сдаче-приеме заставив поставить свою подпись и Семена Ивановича! За неграмотного Дежнева расписался грамотей. Теперь бывший приказчик и другие анадырские старослужащие получили право вернуться в Якутск. Их служба на Анадыри считалась завершенной. Докладывая воеводе о приеме зимовья, Курбат писал: «А он, Семейка, отпущен в Якутский острог… да с ним же служилый человек Ортюшка Солдат да промышленные: Томилка Елфимов, Титка Семенов, Ивашка Казанец, Тренька Подберезпик, Филька Данилов, а на Анадыре-реке служилых людей 5 человек, да торговых и промышленных людей 32 человека, а живут с великою нужею и кормятся рыбою, делают сетишки из кропивы».

Следует обратить внимание на цифры, приведенные в донесении Курбата, количество русских на Анадыри. Старые соратники Дежнева составляли среди них незначительное меньшинство. В основном это были люди, прибывшие в Анадырский край после ухода Селиверстова, а также спутники самого Курбата Иванова.

Семен Иванович и несколько прежних его товарищей не сразу воспользовались правом выехать на Лену. Дежнев, теперь уже рядовой казак-промышленник, пробыл на Анадыри еще некоторое время. Он ходил на промысел на Анадырскую коргу вместе со старыми соратниками Артемием Солдатко и Фомой Семеновым Пермяком.

Курбат Иванов остался недоволен порядками, заведенными Дежневым. По своему характеру он представлял собой иной тип администратора, жесткого и волевого сторонника неукоснительного единоначалия. Он собирался действовать с размахом, вести с целью увеличения ясачного сбора наступательную политику против неясачных людей: юкагиров, чукчей, коряков, «приискивать новые землицы и реки». Для подкрепления своей политики Курбат просил воеводу прислать ему в помощь полсотни казаков. Он стремился строго централизовать управление всеми русскими людьми на Анадыри и для этого свел их всех в единый отряд, возложив часть правительственной службы также на торговых и промышленных людей. Эта мера вызвала ропот и неудовольствие многих.

Особенно недоволен остался Курбат Иванов состоянием зимовья, небольшого поселения, почти лишенного укреплений. По убеждению нового администратора, русские должны были располагать на Анадыри надежным опорным пунктом с прочными башнями и стенами, способными в случае необходимости выдерживать длительную осаду со стороны неприятеля. Здесь проявились два подхода. Дежнев, сторонник мягких, гуманных методов обращения с аборигенами края, не считал необходимым бряцать без нужды оружием и жил, по мнению Курбата, «оплошливо», не заботясь о возведении укреплений. Как справедливо пишет М.И. Белов: «В годы своего правления благодаря мягкому, но волевому характеру, вдали от опеки якутской администрации Дежневу удалось ладить с юкагирами. Конечно, идеализировать его отношения к местному населению ни в коем случае нельзя, но что оно, несмотря на присущую той эпохе суровость, являлось благожелательным, представляется бесспорным. При этих условиях Дежневу не очень-то нужен был острог. По существу, он был скорее промышленник, чем ясачный сборщик».

Все наличные силы Курбат Иванов мобилизовал на заготовку леса и строительство острога. Возводились новые избы, хозяйственные постройки, крепкие стены с башнями. Как писал Курбат воеводе: «В прошлом 168 (1660) году поставил я, Курбатко, острог и в остроге аманатцкую избу с нагороднею, и со всякими крепостьми, и зимовье построил, и в остроге государев амбар с служилыми и охочими промышленными людьми».

Летом 1660 года Курбат Иванов организовал и сам возглавил большую морскую промысловую экспедицию к северо-восточным берегам Чукотки, В ней приняли участие и некоторые из старых соратников Дежнева. Одной из задач экспедиции были поиски новых Моржовых лежбищ. В этом были заинтересованы и якутские власти. Направляя Курбата на Анадырь, воевода указывал в «наказной памяти», что открытие новых моржовых лежбищ будет поощрено освобождением промышленников от уплаты десятинной пошлины и другими привилегиями.

Плавание было исключительно трудным. На восьмой день плавания коч оказался сильно поврежденным штормом. Мореплаватели вытащили судно на берег и занялись его починкой. Не раз приходилось вступать в бой с чукчами. Кончились запасы продовольствия. Приходилось питаться грибами. С чукчами, видимо, удалось в конце концов замириться и даже раздобыть у них оленины.

Коч Курбата Иванова дошел до «Большой губы». По-видимому, речь шла о заливе Креста. Не обнаружив нигде моржового лежбища, отряд вышел в обратное плавание. В Анадырском заливе коч снова попал в страшную бурю. Пришлось выбросить за борт все припасы, чтобы поднять осадку. Мореплаватели натерпелись всяких бед, так что, по словам Курбата, «чаяли себе смерть».

Так морской поход Алексеева - Дежнева вокруг Чукотки положил начало русским плаваниям по Берингову морю. Вторым плаванием стала экспедиция Курбата Иванова. Неласково встречало Берингово море мореплавателей, жестокими бурями и штормами. Но начало освоению северной части Тихого океана было положено.

Увидел Семен Иванович новый острог завершенным или нет - мы не знаем. Он покинул Анадырь зимой 1660 года, пробыв двенадцать лет в суровом Анадырском крае и покинув Якутск около двадцати лет тому назад. При нем был большой груз - более 150 пудов моржовой кости я, вероятно, почта, которой его снабдил Курбат Иванов. Вместе с Дежневым отправился в путь один из его старых товарищей, Артемий Солдатко. Шли они до Колымы обычным сухим путем - через вершину Анадыря, Анюйский камень, Антон. Этим путем не раз ходили в том и ином направлении русские люди, служилые, торговые, промышленные. Тем не менее он оставался плохо освоенным, тяжелым. Бывало, путники блуждали по горной тундре и каменистым кручам на водоразделе между верховьями рек Анадыри и Анюя, страдали от голода и холода. Выходили обычно по санному пути, пользуясь нартами в оленьих и собачьих упряжках, чтобы к исходу весны достичь желанной цели. О своем путешествии с Анадыри на Колыму, преодолении наиболее трудного участка пути Дежнев не оставил нам никаких свидетельств. Весьма вероятно, что ему оказали помощь проводники-анаулы, с которыми у него сохранились добрые отношения. В Нижнеколымске Семен Иванович встретил старого знакомого Ивана Ерастова, который был когда-то рядовым казаком, а теперь стал сыном боярским и приказным на Колыме. Он и помог Дежневу. Летом 1661 года Семен Иванович смог погрузить костяную казну на коч Ерастова, который по окончании своей колымской службы возвращался в Якутск. Корабль вышел в море и взял курс на запад, к устью Лены.

Мы видим, что отрезок современного Северного морского пути между Леной и Колымой был во второй половине XVII века вполне освоен русскими мореходами. Движение судов на этом участке становится довольно оживленным. Русские кочи в навигационный период довольно часто плавали здесь в обоих направлениях, с Лены шли к устью Яны, Индигирки, Колымы, а с этих рек - к ленскому устью. «Итак, после похода Дежнева морское плавание из устья Лены до Колымы стало обычным делом», - пишет А.В. Ефимов. Ходили русские мореходы и к востоку от Колымы. Однако попытки повторить плавание Алексеева - Дежнева и выйти морем в Заносье, пройдя Большой Каменный нос, или проделать этот путь в обратном направлении, пока не увенчивались успехом. Мы имеем в виду неудачное плавание Стадухина в 1649 году и неосуществленное намерение самого Дежнева пройти с Анадыря на Лену морем. После исторического похода Алексеева - Дежнева движение русских с Колымы к Тихому океану переключилось на речные и сухие пути.

За Святым Носом коч Ерастова затерло льдами. Но мореходам удалось вырваться из ледового плена. Однако из-за задержки в пути смогли добраться к концу навигации только до Жиганска на нижней Лене. Выше река уже была скована льдом. В Жиганске Дежневу и Ерастову, который, по-видимому, также вез большую партию пушнины и моржовой кости, не удалось раздобыть необходимого количества ездовых оленей или собак. Пришлось зазимовать. Только в навигацию 1662 года они добрались до цели. Путешествие Дежнева с Анадыри до Якутска продолжалось около двух лет.

За двадцать лет странствий Семена Ивановича Якутск заметно изменился. Построены новые купеческие лавки, амбары, мастерские ремесленников, хоромы именитых людей и избы простых служилых. Над острогом возвышался еще не успевший потемнеть бревенчатый Троицкий собор, увенчанный куполом. Перезвон колоколов на звоннице созывал прихожан к службе. Колокола привез из далекой Москвы еще первый воевода Головин. В остроге становилось тесно, и строения расползались за пределами стен, по посаду. Город или, как его чаще называли, острог стал более оживленным, многолюдным.

Многие жители обзаводились хозяйством, разводили скот, даже пытались выращивать овощи. Несмотря на короткое лето и тонкий слой почвы, покрывавший вечную мерзлоту, в районе Якутска удавалось выращивать капусту, брюкву, репу. Посад приобретал вид обычной северной деревни. По утрам из дворов выгоняли коров, направлявшихся на пастбище. В кузницах звонко стучали молотами о наковальни кузнецы. В лавках шла бойкая торговля, и торговые люди на все лады расхваливали свой товар. У съезжей избы сновали приказные с гусиными перьями за ухом. Возле крыльца воеводской хоромины, у арестантской избы и амбаров с ясачной казной, как и прежде, стояли рослые, как на подбор, стражники с бердышами и пищалями. Ковылял к паперти собора изувеченный хромой казачишка, осенявший себя крестным знамением. То ли через пыточную избу прошел, то ли на дальних реках изранен. Теперь вот Христовым именем пробивается. Немало встретил Семен Иванович в городе и якутов. Кто-то ясак привез, кто-то за покупками приехал, а кто-то захотел родичей проведать. Многие из служилых и промышленных людей с якутскими женками живут, по-якутски не хуже якутов балакают. По всему посаду бегают чернявые, скуластые ребятишки, прижитые от якуток. Некоторые из якутов-выкрестов, породнившихся с русскими, приняты на государеву службу. А русских женщин все еще мало. Если иная выйдет из дома ко всенощной или в лавку к купцу за покупками, оглядываются на нее прохожие, как на диковинку, смотрят ей вслед.

А старых знакомых Семен Иванович встретил в Якутске немного. Иные уже никогда не вернутся из дальних странствий. Вечная им память! А иные в походах пребывают, открывая все новые и новые земли и реки. Кто знает, не настигнет ли и их губительный шторм в Студеном море или зазубренная стрела с вороным оперением?

За двадцать лет в Якутске сменилась целая вереница воевод, алчных, жестоких, не оставивших по себе доброй памяти. Нехорошо говорят и о теперешнем воеводе, Иване Большом Голенищеве-Кутузове, человеке вздорном и грубом.

Моржовую кость Дежнев сдал в съезжую избу. Приказные мужики восхищенно причмокивали языками, взвешивая клыки. Вот это да - 156 пудов 17 гревенок! Часть этой кости принадлежала лично Семену Ивановичу, остальное было добыто Артемием Солдатко и другими его товарищами. Это богатство было оценено в огромную сумму. Дежнев мог считать себя богатым человеком. Наконец-то. Но вмиг наступило горькое разочарование. Вместо денег подьячий протянул ему расписку. А почему не деньги! А нет такой огромной суммы в казне воеводства, вот и не рассчитываемся с тобой за твой «рыбий зуб», - пояснил подьячий. А бумагу береги, Семейка. По той бумаге сможешь востребовать всю причитающуюся тебе сумму в Сибирском приказе. Это походило на злое издевательство. Сибирский приказ находится в далекой Москве, столице. За тысячи и тысячи верст. От Лены до Москвы не доберешься и за год. Дежнев заскрипел от досады зубами, проклиная в душе на чем свет стоит воеводу и его подьячих. Но расписку все-таки взял, бережно сложил вчетверо и спрятал в карман. А чем черт не шутит… А вдруг пригодится ему когда-нибудь эта бумажка. Быть может, и он доберется до первопрестольной и востребует долг. Так можно себе представить сценку в съезжей избе Якутска, которая произошла там поздней весной 1662 года.

Воеводе, конечно, доложили о прибытии Дежнева и Ерастова, теперь уже бывших приказчиков с Анадыри и Колымы. Голенищев-Кутузов принял обоих, выслушал их рассказы, расспрашивал, остался доволен. Вероятно, по старому обычаю велел преподнести служилым по чарке вина. Оба понравились воеводе - дельные мужики, вернулись с дальних рек не с пустыми руками. Хорошее пополнение для государевой казны привезли.

Голенищев-Кутузов расспрашивал служилых и соображал свое. Ехать в Москву им с государевой казной - решил воевода. Ивашка за старшего, сын боярский все-таки. Семейка будет Ивашкиным помощником - хватит с него, казачишки простого. Таким можно доверить и соболиную и костяную казну. И перед приказными такие в грязь лицом не ударят. Вот государь наш Алексей Михайлович возрадуется. Глядишь, и меня, воеводу, обласкает. Так, вероятно, рассуждал и думал Иван Большой Голенищев-Кутузов.

В Якутске Дежнев подал челобитную, в которой писал: «А я, холоп твой, прошед из Енисейского острогу, служил тебе, великому государю, всякие твои государевы службы и твой государев ясак збирал на великой реке Лене и по иным дальним сторонним рекам в новых местах - на Яне и на Оемоконе, и на Индигирке, и на Алазейке, и на Ковыме, и на Анандыре реках - без твоего денежного и хлебного жалования, своими подъемы. И будучи же на тех твоих государевых службах н те многие годы всякую нужу и бедность терпел и сосновую и лиственную кору ел и всякую скверну принимал - двадцать один год. Милосердый государь, царь великий князь Алексей Михайлович, всеа вёликия и малыя и белыя Росии самодержец, пожалей меня холопа своего, своим государевым денежным и хлебным жалованьем за те за прошлые годы, а за мое службишко и за кровь и за раны и за многое терпенье пожалуй государь, меня, холопа своего, прибавочным жалованьем, чем тебе, великому государю, бог известит!»

Челобитная написана в традиционном уничижительном тоне, по принятой форме. В ней можно найти те же выражения и целые обороты, которые мы встречаем в других подобных документах Дежнева. Нет оснований полагать, что автор челобитной нарочито сгущает краски или прибедняется, пытаясь разжалобить тех, к кому он адресовался. Речь шла о действительных трудностях, которые Дежнев и его товарищи переживали во время походов и зимовок. Челобитная - крик души человека попавшего в великую нужду, опутанного долгами, обойденного вниманием сильных мира сего. Он просил то, что принадлежало ему по праву, по закону - не выплаченное за многие годы жалованье. Участие в исключительно тяжелом плавании, открытие им новых земель, управление в течение ряда лет огромным краем, значительный сбор пушнины и моржовой кости для пополнения государевой казны - все это давало Дежневу основание надеяться на повышение по службе и на соответствующую прибавку к жалованью. За весь срок своей службы на Лене и на дальних реках он не стал даже десятником, а оставался рядовым казаком с низшим жалованьем, тогда как многие его товарищи, имевшие куда более скромные заслуги, становились десятниками, сотниками, детьми боярскими. При повышении в должности соответственно повышалось и жалованье. Правда, часто решающую роль в служебном продвижении играли не заслуги, а благоволение воеводы, поддержка богатых торговых людей, личное состояние. Дежнев, рядовой казак, выходец из простой трудовой среды, не располагал ни влиятельными связями, ни богатством.

Документ не ограничивался вышеприведенным отрывком. Дежнев дает краткий обзор своей службы за более чем двадцатилетний период, сообщает интересные сведения о тех местах, где протекала его служба, возвращается к плаванию 1648 года. Он не касается своих раздоров со Стадухиным и Селиверстовым, не пытается их в чем-либо обвинять, разоблачать. Человек незлопамятный, чуждый чувства мстительности, Дежнев остается верен себе.

Нельзя сказать, чтобы Иван Большой Голенишев-Кутузов никак не среагировал на слезную просьбу героя Анадыри Дежневу выдали соляное жалованье сполна за девятнадцать лет. Ни хлеба, ни денег он не получил. Вероятно Семен Иванович услышал от подьячих извечные снова - в казне нет денег, в амбарах нет хлебных запасов. Действительно ли воеводская казна была пуста? Или корыстные злоумышленники во главе с воеводой вели свою обычную игру, растратив и деньги, и хлебное довольствие, причитающееся казаку? Кто знает.

Дежнев был озадачен - что же делать с тяжелыми кулями соли, которыми можно было бы набить целый амбар. Скорее всего он постарался избавиться от нее, продав соль за бесценок купцу-перекупщику. А челобитную Семена Ивановича, адресованную согласно заведенной форме на высочайшее имя, отослал с целовальником Ларионом Лашей в столицу, в Сибирский приказ. Этот Лаша служил прежде на жиганской таможенной заставе, а теперь был командирован в Москву с очередной почтой. Челобитная была доставлена по назначению, и это дало впоследствии Дежневу возможность получить полный расчет.

14. ПОЕЗДКА В МОСКВУ

Воевода придавал большое значение доставке костяной казны и мягкой рухляди в Москву и самолично следил за снаряжением ерастовского отряда. Моржовой кости набралось много - 196 пудов 171/2 гривенок. В их числе была кость, собранная Дежневым и другими промышленниками, привезенная с Колымы Ерастовым а также скопившаяся к тому времени в Якутске. Много набралось и соболиных шкурок. «Рыбий зуб» поместили в восемь больших бочонков, а пушнину - в деревянные ящики и холщовые мешки, которые тщательно опечатывались. Наказная память Голенищева-Кутузова, выданная Ерастову перед отъездом, содержала подробнейшую опись груза. Чиновники встречных таможенных постов Енисейска и Тобольска должны были тщательно сверять опись с наличным грузом, чтобы убедиться - цела ли государева казна, не было ли какой-нибудь потери или порчи во время пути, в сохранности ли печати. Подобный порядок строгого контроля был утвержден Сибирским приказом.

Назначение отправиться в Москву во главе отряда, сопровождающего ценный груз, было почетно и ответственно. Недаром же Голенищев-Кутузов поставил во главе отряда Ивана Ерастова и Семена Дежнева, людей многоопытных и авторитетных, которым он мог вполне довериться. До недавнего времени многие исследователи ошибочно утверждали, что начальником конвойного отряда был Семен Дежнев. Не избежал этой ошибки и маститый В.Ю. Визе. «В Якутске Дежнев получил ответственное и почетное в те времена поручение доставить «костяную казну» в Москву», - писал он. Более тщательное знакомство с документами позволяет убедиться в том, что во главе отряда стоял боярский сын Ерастов, а казак Дежнев был, по всей видимости, его правой рукой. В отряд были также привлечены Артемий Солдатко Григорий Пискун и другие служилые и промышленные люди - всего 16 казаков, два целовальника и два торговых человека. Были среди них и люди случайные, подвернувшиеся в ту пору под руку воеводе.

Вообще задача укомплектовать отряд оказалась непростой так как воевода всегда испытывал нужду в казаках и промышленниках. Многие из них, если не подавляющее большинство, находились в то время на дальних реках. В ответ на жалобу Ерастова, не удовлетворенного составом отряда, Голенишев-Кутузов заявил. «А то тебе и самому, Ивану, ведомо, что в Якутцком остроге промышленные люди собраны с великими нужами и боем и посажены к тебе на суды».

Тронулись в путь в конце июля 1662 года. Шли на веслах вверх по Лене вдоль лесистых берегов. Широкая низменная равнина сузилась и перешла в узкую горную долину с обрывистыми каменистыми кручами. Прошли устье Олекмы, Витима, Киренги. На встречных дощаниках плыли из Усть-Кута служилые к месту новой службы, торговые люди с товарами. От прибывавших с верховьев Лены людей Голенищев-Кутузов узнавал последние новости, получал сообщения о встречах с ерастовским отрядом. По его мнению, Ерастов плыл слишком медленно, подолгу прохлаждался на остановках. И вот разгневанный воевода послал на быстроходном каюке вдогонку отряду команду надежных гребцов с новой наказной памятью, в которой нещадно ругал сына боярского, обвиняя его в нерадении и попустительстве «воровству», дабы воодушевить и заставить идти побыстрее.

Долог и тяжел был путь от Якутска до Москвы. И занял он более двух лет. Шли и реками, обходя опасные пороги и стремнины, по крутым, каменистым берегам и перетаскивая весь груз на руках. Преодолевали водораздельные волоки, навьючивая тяжелой поклажей лошадей. Пробирались лесными тропами, горными перевалами. Бывало, попадали в распутицу, вязли в болоте. Все бывало.

Маршрут отряда был заранее расписан в проезжей и подорожной грамотах, которые были выданы Ерастову в съезжей избе перед объездом. Этот маршрут нетрудно себе представить. С верхней Лены подымались вверх по одному из левых ленских притоков и оттуда через волок выходили на Илим, бурную и неудобную для плавания реку. С Илима выходили в Верхнюю Тунгуску или Ангару, представлявшую из-за своих порогов и стремнин наиболее опасный участок для плавания. Спускаясь по Ангаре, выходили в Енисей. В Енисейске производился таможенный досмотр и была продолжительная стоянка. С одного из малых левых енисейских притоков выходили через Кетский волок на обский приток Кеть. С Кети попадали в широкую полноводную Обь, спускаясь вниз до ее слияния с Иртышом. Поднимались по Иртышу до Тобольска, административного центра Западной Сибири. Здесь снова тщательная таможенная проверка, отдых. Из Иртыша подымались по Тоболу и Туре, рекам иртышского бассейна, до Верхотурья. А дальше переходили через Каменный пояс - Уральский хребет, за которым уже начиналась европейская часть России. Там путь пролегал то реками, то трактами через Соликамск, Великий Устюг, Тотьму, Вологду, Ярославль, Ростов, Сергиев Посад. До Устюга дорога была знакома Дежневу. Этим же самым путем много лет назад шел он в Сибирь с партией молодых рекрутов. Дальнейшей дорогой он шел впервые, восхищаясь каменными громадами палат и храмов, кремлевских и монастырских ансамблей встречных городов. Середина - вторая половина XVII века были временем яркого взлета русской архитектуры. Города украшались новыми храмами и памятниками гражданского назначения, в которых отчетливо проступали новые жизнеутверждающие черты, далекие от сурового аскетизма предыдущих эпох. Те города, через которые проезжал отряд Ерастова, могли похвастать великолепными архитектурными ансамблями. Такой гармоничной красоты ленские люди никогда в жизни не видывали.

По предъявлении грамот представители власти, воеводы и управители острогов обязаны были оказывать отряду Ерастова всякого рода содействие, предоставлять транспорт - речные суда и лошадей. На этот счет действовал специальный указ. Но на практике он далеко не всегда выполнялся. Приходилось отряду днями и неделями ждать положенной по закону помощи, слезно вымаливать струги или лошадей. Местные власти норовили дать старое, непригодное для плавания судно, худых лошадей, и меньше, чем их требовалось для перехода. Досматривая груз, таможенные чиновники, бывало, придирались без достаточных на то оснований и задерживали движение отряда, надеясь таким образом выманить взятку. Взяточничество было широко распространенным явлением среди чиновных людей. Поэтому не один раз приходилось раскошеливаться, чтобы стронуться с места после долгой вынужденной остановки.

В Тобольск прибыли в июле 1663 года. А до этого зимовали в Енисейске, либо Кетском остроге. Тобольск издалека манил своей красивой панорамой. На высоком берегу Иртыша высился острог с башнями, все еще деревянный. А над острогом призывно маячили церковные купола.

И Тобольск оживился, вырос, застроился новыми палатами, избами, торговыми рядами с той поры, как он, Семейка Дежнев, тогда еще молодой казак, начинал здесь свою сибирскую службу. Никого из старых тобольских знакомых он не встретил. Одни померли, другие разъехались по дальним воеводствам. В Тобольске отряд задержался почти на месяц.

В центре Западной Сибири в ту пору жил на положении ссыльного славянин-иноземец Юрий Крижанич, человек ученый и пытливый. Он окончил Венскую семинарию, изучал богословие и юридические науки в Болонском университете в Италии, владел латинским, греческим, немецким и итальянским языками. Это был широко образованный для своего времени человек. В России его называли «сербенином» (сербом), хотя в действительности он был не сербом, а хорватом, католическим священнослужителем, каноником. Фигура эта была сложная, противоречивая. В Россию его привели интерес к этой стране, жажда знаний и открытий, тяга славянина к своим великим собратьям. Но воспитанный ревностными католиками, принявший духовный сан, Крижанич по доброй ли своей воле или вынужденно брал на себя обязанности перед святым престолом и, по-видимому, занимался в Москве не только научными изысканиями, но и выполнял тайную миссию Ватикана. Подозревая или даже уличив каноника в тайных интригах, правительство московского царя выслало его в Сибирь. Видимо, основания для этого были. Вообще московские власти обращались с иностранцами корректно и предпринимали к ним репрессии в единичных случаях. В тобольской ссылке Юрий Крижанич не терял даром времени и, обложившись книгами и рукописями, писал научные трактаты. Он стремился постичь особенности российской жизни, характер русских людей, дать географическое описание Сибири, ее границ, населения, природных богатств. Несмотря на свою долю ссыльного, он был привязан к Русскому государству, испытывал к русским людям благожелательный интерес, свободно говорил и писал по-русски.

Вообще в хорвате-канонике как бы боролись два начала - славянское и космополитично-католическое. Победило первое, в результате длительного пребывания в Московии и общения с русской действительностью. Он стал склоняться к идеям панславизма, рассматривая Москву как естественный мировой центр славянства. Об этом красноречиво свидетельствуют и его труды, и трагическая его судьба последних лет жизни. Отцы католической церкви перестали доверять ему, подвергли ученого каноника преследованиям, заключению. Но это произойдет позже, когда Крижанич получит возможность возвратиться из тобольской ссылки и покинуть Россию. А пока он писал свой труд «Политические думы», свой взгляд на современную российскую жизнь.

Трактат хорвата содержал и критические оценки. Он писал о продажности московских приказных. Это помогает подвизавшимся в Москве иностранцам, например Адаму Олеарию, скупать у продажных чиновных людей ценные сведения. Крижанич призывает русских рачительнее относиться к своим богатствам, не доверять их добычу, а также торговлю иностранцам, а держать их в своих руках. Развитие торговли, пишет он, ограничивают с севера льды Ледовитого океана, а на юге - господство крымцев, ногайцев. Поэтому возникает логичный вопрос, а нельзя пройти в Китай Северным морским путем, из Мангазеи? Вероятно, со временем можно пройти на ладьях этим путем и в Китай, и в Индию.

Пока это только гипотеза пытливого ученого. И эту гипотезу Юрий Крижанич пытается подкрепить фактами, выискивает их. Он проявляет интерес к Северо-Восточной Сибири, упоминая в одном месте своего трактата о «рыбьем зубе». Делится идеей, а почему бы не пригласить в Сибирь мастеров, владеющих искусством обработки моржовой кости.

Откуда тобольский ссыльный мог черпать сведения о северо-востоке Сибири? Ведь документы Сибирского приказа находились в Москве и были недоступны для него. Остается один убедительный ответ - ученый хорват искал встреч с участниками экспедиций, возвращавшихся с Лены и других дальних рек, он получал от них разнообразную информацию о дальних землях и морях, о своих открытиях. Одним из таких людей, с которыми Крижанич мог встречаться, был Семен Иванович Дежнев.

Долго бытовало мнение, что о славном морском походе Алексеева - Дежнева с Колымы в Тихий океан в Европе ничего не знали до того, как академик Г.Ф. Миллер не поработал в Якутском архиве в 1736 году и не опубликовал свои труды. Это не так. На самом деле еще в конце XVII века в Европе узнали об этом историческом плавании и об открытии русскими мореходами пролива между Азиатским и Американским материками. Об этом свидетельствуют печатные публикации и рукописные сочинения европейских географов того времени, а также карты. Далее мы специально остановимся на том, какими каналами поступали в Западную Европу сведения о великих русских географических открытиях. В немалой степени способствовал этому и ученый хорват.

Крижанич, несомненно, знал об открытии Алексеева - Дежнева. Вероятно, он был первым европейцем-иностранцем кто узнал об этом. Более позднее его сочинение - «История Сибири» («Historia de Sibiria») написанное около 1680 года, прямо указывает на эту осведомленность. Задаваясь вопросом, соединяется ли Ледовитое море с Восточным, то есть Тихим, океаном Крижанич убежденно отвечал: «Сомнение это в самое последнее время было разрешено воинами Ленской и Нерчинском области: они, собирая с туземцев дань прошли всю эту страну до океана и утверждают что к востоку нет никакой твердой земли и что сказанные моря ничем друг от друга не отделены». «История Сибири» Крижанича была впервые опубликована в «Сибирском вестнике» в 1822 году, став таким образом доступной широкому кругу исследователей.

В XVII веке Тобольск считался самым крупным городом Сибири. По нашим же современным меркам это было не столь уж и большое поселение с числом постоянных жителей, вряд ли превышающим несколько тысяч человек. Поэтому появление всякого нового отряда служилых и промышленных людей из Восточной Сибири становилось для тоболяков событием. Приезжих осаждали расспросами, приглашали в дома. Особенно усердствовали те, кто не собирался долго засиживаться в Тобольске и сам устремлялся на восток. Можно себе представить, что любознательный Юрий Крижанич встречался, и не раз, с Семеном Ивановичем, жадно расспрашивал его о великих открытиях на северо-востоке. Сочинения Крижанича укрепляют наше предположение, что их автор получал информацию из первых рук. Очевидно, встреча Дежнева с ученым состоялась и на обратном пути.

Отряд приближался к Москве. Остались позади Ростов с его белокаменными соборами, Переславль-Залесский, живописно раскинувшийся на берегу голубого озера. Миновали Александровскую слободу, в которую удалялся из Москвы со своими опричниками царь Иван Грозный, И вот последнее крупное селение на пути к столице - Сергиев Посад. Издали виден величественный монастырь с мощными крепостными стенами и золочеными куполами храмов. Над храмами возвышается главный Троицкий собор, массивный каменный куб, увенчанный пятью луковичными главами.

Остановились на отдых в монастыре. Помолились гробу Сергия Радонежского, основателя обители и духовного организатора победы русского оружия над Мамаем. Старые монахи рассказывали гостям о грозных событиях, которые происходили здесь более полувека тому назад, - об осаде монастыря полчищами Тушинского вора, Лже-Дмитрия II, и поляками. Отбили защитники монастыря натиск врага, нанесли ему тяжелый урон, хотя и сами недосчитались многих. Не только стрельцы и крестьяне-ополченцы, но и монахи и монастырские послушники брались за оружие, становились пушкарями. Зело жестокая была сеча.

Отряд прибыл в Москву в сентябре 1664 года, оставив позади тысячи пройденных верст. Столица показалась Дежневу и его товарищам сказочно огромным, пестрым городом, не сравнимым ни с Великим Устюгом, ни с Тобольском. В центре города Кремль с златоглавыми соборами, государевыми теремами, обнесенными зубчатой каменной стеной с высокими башнями. Город в основном бревенчатый. Избы на подклетах с подслеповатыми оконцами, затянутыми бычьим пузырем. Бревенчатым настилом выложены и многие улицы. Боярские каменные палаты под медными кровлями чаще встретишь в Китай-городе, поближе к Кремлю. А сколько храмов в Москве - не пытайся сосчитать, все равно не сосчитаешь, говорят, сорок сороков. Среди них чудесной работы каменные громады, выложенные причудливыми разноцветными изразцами, украшенные резьбой по камню, и совсем маленькие деревянные церквушки, такие, как на северных погостах. Тянутся они к небу своими луковичными, шлемовидными, шатровыми главками. А самый примечательный среди них, чудо чудное, диво дивное на Красной площади, у кремлевских стен. Многоглавый, пестрый, как расписной пряник, храм Покрова. А еще зовут его Василием Блаженным. Жил такой божий человек во времена царя Ивана. Как рассказывают москвичи, не боялся грозному царю правду в глаза сказать. А главки того храма, разноцветные, расписные луковицы, не похожи одна на другую. Глаз не оторвешь. На паперти убогие побирушки и юродивые толпятся. Вот ударил колокол, возвещая о службе. Отозвался другой, третий. Начался по всей Москве многоголосый колокольный перезвон. И всех перекрывает густой бас Ивана Великого.

По Красной площади шагает строем государево войско, стрельцы в суконных кафтанах, высоких остроконечных шапках с обшлагом, с пищалями на плече. У каждого на боку еще кривая сабля. По обочинам площади длинными рядами тянутся лавки. В них горы всякого товара, отечественного и заморского. Идет бойкое торжище. В толпе снуют лоточники, зычно предлагают пироги с требухой, калачи, квас, сбитень. Степенно прохаживаются приставы с секирами, приглядываются, прислушиваются - не ведет ли кто крамольных или богохульных речей. Встретишь здесь и иностранцев всяких, немцев, голландцев, шведов и еще каких-то неведомых бусурман. Одеты не по-нашему - в широкополых кафтанах с кружевными воротниками, коротких панталонах и чулках, башмаках с пряжками. На головах высокие шляпы с перьями. Лопочут на своем языке. Еще прежде отряда Ерастова в Москву прибыл Ларион Лама с почтой. Он привез первую челобитную Дежнева с просьбой о выплате жалованья за предыдущие годы и о «прибавочном жаловании за кровь и за раны и за многое терпенье». Челобитная эта находилась теперь в Сибирском приказе.

В обширном помещении приказа дьяки и подьячие скрипели гусиными перьями. На столах и полках громоздились кипы бумаг - переписка с сибирскими воеводами, книги в кожаных переплетах. Приказные принимали со всей тщательностью костяную и соболиную казну, проверяя каждый клык - не поколот ли, каждую шкурку - не повреждена ли, сверяя их количество с ведомостью.

Во главе Сибирского приказа стоял тогда окольничий Родион Матвеевич Стрешнев, крупный русский государственный деятель XVII века, близкий к царю Алексею Михайловичу. Очевидно, не раз он встречался с Ерастовым и Дежневым, выслушивал их рассказы, расспрашивал о соболиных и моржовых промыслах, о возможностях расширения деятельности русских промышленников в Восточной Сибири, о плаваниях по Студеному морю. Хозяйственному освоению Сибири, открытию новых земель на востоке, исправному поступлению в казну пушнины и моржовой кости правительство придавало исключительно важное значение. Интересовался всем этим и царь. Непосредственно же отвечал за всю сибирскую политику государства Родион Стрешнев, начальник Сибирского приказа, регулярно оповещавший государя о донесениях сибирских воевод.

Не один Сибирский приказ ожидал всякую новую информацию, которая поступала из Восточной Сибири. Интересовались ею и иностранцы, подвизавшиеся в ту пору в Москве, особенно представители таких морских держав, как Нидерланды, Англия, Швеция. Дошли ли русские до Тихого океана? Удалось ли им выяснить - отделена ли Азия от Америки, существует ли пролив, их разделяющий? Реальна ли версия о существовании Северного морского пути из Европы в Китай и Индию? Эти вопросы волновали дипломатических представителей и купцов европейских держав, которые нередко выполняли и тайные разведывательные поручения своих правительств, а еще европейские державы волновало стремительное расширение пределов Русского государства, отодвигавшего свою восточную границу все далее и далее за Урал, за Обь, за Енисей, за Лену.

По своей площади Московия - крупнейшее государство мира, превосходящее все европейские страны вместе взятые. Правда, московиты лишены выходов к западным морям. Побережье Балтики цепко удерживают в своих руках шведы, а берега Черного моря в руках Османской империи и ее вассала крымского хана. Без выходов к этим морям Россия еще не великая держава. Но долго ли Московское государство будет с этим мириться? Не захочет ли силой оружия прорубить окно в Европу, отвоевать свои старые земли на Балтике и Черноморском побережье. Нынешний государь Алексей Михайлович, пожалуй, слишком мягок, неповоротлив, недостаточно целеустремлен и напорист для решения таких задач. Но всегда ли так будет? Не окажется ли среди сыновей чадолюбивого царя такая фигура, которая наделает много хлопот и шведам, и туркам?

Вокруг Сибирского приказа постоянно суетились иностранцы, заводили дружбу с приказными, старались выведать у них секреты за щедрую мзду и кое в чем преуспели. Недаром же высказывал беспокойство ученый хорват Крижанич. Продажность российских приказных позволяла иностранцам покупать у них секретную информацию или просто облегчать себе сбор сведений географического характера, которые хотя и не составляли особых секретов, но были упрятаны в сундуки приказного архива.

Неоднократно бывая в Сибирском приказе за время долгого своего пребывания в Москве, Дежнев мог не раз встретить здесь чересчур любознательных иностранцев. Захаживал сюда и голландец из Амстердама Николай Витсен, прибывший в Москву в свите посланника Нидерландов. Он собирал географические сведения для будущего своего сочинения и карты, которую собирался составлять. Отдадим должное амстердамскому географу - он немало сделал для распространения в Западной Европе знаний о географии России. В его известной научным кругам книге «Север и Восток Татарии» (Татарией в Европе долго называли Сибирь), изданной "впервые в Амстердаме в 1705 году, можно найти крайне "любопытное высказывание. «Однажды семь судов с московскими военными (то есть казаками. - Л. Д.) спустились по этой реке (Колыме.- Л. Д.),чтобы обогнуть Ледяной нос, называемый также Необходимый нос или выступ, но все погибли».

Несомненно, Витсен сообщает о походе Алексеева - Дежнева, допуская при этом только одну ошибку, считая всех мореплавателей погибшими. Далее голландский географ приводит в своем сочинении выдержку из письма, полученного им из Архангельска в 1698 году от какого-то другого голландца, вероятно, знакомого купца. «Я говорил здесь с одним русским, который сообщил мне, что прошлую зиму он видел в Москве казаков, бывших на охоте за соболями в самых отдаленных местностях Сибири. Они обогнули на маленьком судне Ледяной мыс или самый восточный выступ, как это показано на вашей карте, и ехали три дня, пока добрались до конца выступа. Там шло очень сильное течение, так что им пришлось держаться вплотную к берегу; но льда они не видели, ибо это было в самом разгаре лета. Таким образом они обогнули мыс и достигли границ Китая».

Если отбросить явно фантастическое сообщение о достижении границ Китая, можно полагать, что письмо-голландца из Архангельска навеяно достоверным рассказом какого-то участника плавания; по-видимому, русский, на которого ссылается голландец, автор письма, встречался либо с Дежневым, либо с кем-то из его товарищей во время их пребывания в Москве.

И вот еще одно интересное упоминание в книге Витсена. «Один видный московский купец рассказал мне, что в Архангельске он говорил с казаками, сообщившими ему, что они за три дня добрались до Ледяного мыса. В некоторых местах он (пролив. - Л. Д.) настолько узок, что видны оба берега. Эти казаки или московские солдаты были отправлены из Якутска для сбора дани, как это обычно производилось ими группами в 10 или 20 человек… Далее они рассказывают, что у них было восемь маленьких судов, из которых четырем, как они думают, удалось обогнуть Ледяной мыс. Но под конец они встретили такой сильный водоворот или скорее прибой, так как северное течение сталкивается там с южным, что эти четыре судна были разбиты вдребезги и все люди погибли».

И здесь мы встречаем неточности и явные ошибки - неправильно указано количество кораблей (восемь, а не семь), опять утверждается, что все мореплаватели погибли, неясно - откуда могла добраться морская экспедиция до Ледяного носа (очевидно, Большого Каменного носа) за три дня. В вышеприведенном отрывке имеется и явное противоречие. Если купец передает рассказ очевидцев, участников плавания, то выходит, что погибли не все члены экспедиции, как оно и было на самом деле. Но каковы бы ни были неточности, противоречия и ошибки этого рассказа, речь в нем идет, несомненно, о походе Алексеева - Дежнева. Осведомленность московского купца, побывавшего в Архангельске, объяснить нетрудно.

Мы помним, что экспедицию 1648 года снаряжал торговый человек Федот Алексеев, доверенное лицо богатого московского купца Василия Усова, человека, близкого к царю. Недаром же его называли «царским гостем». Гибель Алексеева означала для Усова серьезные убытки, хотя и не разорение. От самого Стрешнева купец мог узнать о прибытии отряда из Якутска, в котором были сподвижники Федота по плаванию. И конечно же, царский гость захотел встретиться с Дежневым, близким соратником Алексеева, чтобы расспросить его о судьбе своего приказчика, а заодно и о перспективах торговых и промысловых операций в Восточной Сибири. Возможно, Усов не раз принимал Семена Ивановича в своем доме в качестве желанного гостя, а может быть, пригласил и остановиться у себя.

Усовы пользовались влиянием и авторитетом среди московского купечества и находились в центре торговой жизни Москвы. От них и другие купцы, проявлявшие интерес к Восточной Сибири, могли узнать трагические подробности судьбы экспедиции 1648 года. Один из таких торговых людей оказался в Архангельске и там встретился с голландцем и рассказал ему о плавании Алексеева - Дежнева, кое-что переврав, кое-что добавив от себя. А может быть, этим торговым человеком был один из служащих самого Усова, который вел торговые операции и в Поморье.

С какими русскими мог встречаться «видный московский купец», о котором речь идет в последнем отрывке из книги Витсена? Напрашивается мысль, что этими русскими были какие-то непосредственные участники плавания 1648 года. Скорее всего купец мог встретиться с ними по пути в Архангельск, в Великом Устюге, через который отряд Ерастова направлялся в Москву, а также возвращался из столицы на Лену. Витсен же мог допустить в своем сочинении ошибку, утверждая, что такая встреча московского купца с мореходами имела место в Архангельске, а не по пути в Архангельск. Если это так, то одним из этих мореходов, участников плавания вокруг так называемого Ледяного мыса, мог быть сам Дежнев.

Итак, Витсен несомненно знал о великом географическом открытии русских, открытии пролива, разделяющего Азию и Америку. Об этом говорят выдержки из его сочинения, которые можно найти в одной из статей В.Ю. Визе и которые приводились нами выше.

Встречался ли голландский географ с Дежневым, чтобы воспользоваться информацией из первых рук? О такой встрече нам ничего не известно. В своем труде Витсен, казалось бы, не ссылается на рассказы непосредственных участников экспедиции 1648 года, а приводит их в переложении третьих лиц. Но, с другой стороны, трудно предположить, чтобы настырный и дотошный голландец, узнав от самого Стрешнева или его приказных о прибытии отряда из Якутска, не пожелал лично встретиться и побеседовать с ветеранами восточных походов. Так что вероятность его встречи с Семеном Ивановичем отвергать нельзя.

В 1689 году Витсен опубликовал свою знаменитую «карту Татарии», воспользовавшись всеми доступными ему достижениями современной ему географической науки и картографии, в частности годуновским чертежом 1667 года - картой Сибири, составленной по поручению и при участии тобольского воеводы Петра Годунова, образованного для своего времени человека. Использовал голландский географ при составлении своей карты и полученную в Москве информацию о походе русских мореходов в 1648 году. На месте Чукотского полуострова у Витсена нанесен узкий выступ суши, у северного конца которого надпись - «Необходимый нос». Река Анадырь на этой карте впадает в Восточный океан. На побережье Тихого океана указаны места расселения народов: чукчей, чуванцев, ходынцев, коряков и тауйцев (эвенкийского рода, обитавшего на реке Тауй). Первые сведения об этих пародах принесли русские первопроходцы, среди которых был и Дежнев. Экземпляр карты Витсена, как большая историческая ценность, хранится в Ленинградской государственной публичной библиотеке имени М.Е. Салтыкова-Щедрина.

Сведения об экспедиции Алексеева - Дежнева и ее практических результатах проникали и Западную Европу, Как пишет А.В. Ефимов: «Упоминание о том, что русские суда обходили Чукотский полуостров и достигли Камчатки, имеется на карте, вышедшей в Лейдене в 1726 году, и в Амстердаме в 1727 году, и на карте Страленберга, опубликованной в 1730 году».

О любопытной фигуре шведа Филиппа-Иоганна Страленберга стоит сказать несколько слов. Полковник шведской службы, он участвовал в военных походах Карла XII против России, попал под Полтавой в плен к русским и сослан в Сибирь, где провел тринадцать лет - с 1709 по 1722 год. Человек пытливый, заинтересовавшийся русской жизнью, он много путешествовал по Сибири и, очевидно, собирал сведения о плаваниях русских мореходов у берегов Северо-Восточной Азии. Впоследствии, возвратившись на родину, Страленберг написал изданную на немецком языке книгу «Историческое и географическое описание полуночновосточной части Европы и Азии», напечатанную в 1797 году и в России. Он также составил подробную карту Сибири, которую преподнес Петру I после заключения Ништадского мира, положившего конец Северной войне. Петр нашел карту очень интересной. На ней против устья Индигирки составитель поместил надпись - «отсюда русские, пересекая море, загроможденное льдом, который северным ветром пригоняет к берегу, а южным отгоняет обратно, достигли с громадным трудом и опасностью для жизни области Камчатки». Эта надпись говорит о том, что Страленберг располагал известными в Сибири сведениями о плавании Алексеева - Дежнева.

А.В. Ефимов убежденно утверждает, что «карты Сибири XVII-XVIII веков, составленные иностранцами, являются по существу русскими, так как воспроизводят данные карт России. Редкое исключение представляют такие карты, как карта Виллема Баренца 1596 г., составленная на основе личных наблюдений, а также сведений, полученных от русских поморов».

Впрочем, находились и скептики, которые не считали существование пролива между Азией и Америкой доказанным, а утверждения на сей счет голландского географа Витсена оценивали как неубедительные, надуманные. К числу таких скептиков относился и известный ученый Лейбниц, который внушал Петру I мысль о необходимости выяснить - действительно ли Азия и Америка разъединены проливом или соединяются сушей. Независимо от советов Лейбница Петр I организовал экспедицию Витуса Беринга, перед которой были поставлены более широкие исследовательские задачи. Отправляясь в далекую экспедицию, Беринг был убежден в том, что пролив между материками существует. Летом 1725 года он писал из Енисейска в Петербург: «Если б определено было итти с устья Колымы до Анадыра, где пройти всемерно возможно, о чем новые Азийские карты свидетельствуют, что прежь сего сим путем хаживали, то могло б быть исполнено желаемое…»

Среди образованных русских людей конца XVII века, знакомых с географией, зарождалась мысль о близости Америки с восточной оконечностью Азии. Среди таких людей можно назвать окольничьего Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина. В 1686 году он встречался и беседовал с посетившим Москву иезуитом Филиппом Аврилем, оставившим интересные записки, которые были изданы в Париже. Иван Алексеевич рассказывал ученому иезуиту о Сибири, об охоте на моржа на северо-востоке. Авриль никогда не слышал о таком животном и ошибочно называет моржа «бегемотом». Местные жители, отправляясь на морской промысел, могли быть занесены на льдинах на северный берег Америки. По утверждению Мусина-Пушкина, американцы, обитавшие по берегам, близким к Азиатскому материку, напоминают по своему облику тех жителей Северо-Восточной Азии, которые ходят на моржовый промысел. На американском берегу водятся всякие животные, которые встречаются и в восточной Московии. К таким животным можно отнести, например, бобра.

Высказывал ли Мусин-Пушкин, которого Авриль характеризует как одного из умнейших людей, виденных им, свою гипотезу или делился достоверной информацией? Такую информацию окольничий мог получить в Сибирском приказе или же непосредственно из уст людей, которые время от времени наезжали в Москву из Восточной Сибири. Не лежали ли в ее основе те отрывочные сведения, которые сообщили дежневцам «зубатые люди», обитавшие на побережье Берингова пролива и его островах и посещавшие время от времени аляскинский берег? Или же речь шла о личных впечатлениях русских первопроходцев, не нашедших отражения в дежневскнх отписках? Не свидетельство ли это того, что экспедиция Алексеева - Дежнева посетила аляскинский берег? Пока на эти любопытные вопросы ответить с полной убежденностью трудно. Но они содержат пишу для серьезных размышлений.

Итак, сведения об экспедиции отважных сибирских мореходов привлекали не только русских образованных людей, но и иностранцев, становились известными в Европе. Они находили отражение в трудах географов, путешественников, составителей географических карт. Открытия Алексеева и Дежнева приобретают общеевропейское значение. При этом имена первооткрывателей не фиксировались, забывались.