Травля (сборник)

Каждый вечер я возвращался в новый дом. В квартиру Кало. Две комнаты в самом центре Москвы. Он уже мог себе это позволить, я еще нет. Иногда мы рубились в приставку, чаще я слушал, как мой друг развлекается. Кало получал удовольствие, и, разглядывая фотографии дочери, которые Карина зачем-то присылала мне, я думал о следующем дне. В моих руках был джойстик, и на экране телевизора мигали восемь букв – Game Over.

Все мои мысли (понятное дело) крутились вокруг журналиста. У Пятого была работа, была квартира и семья. Его писульки непременно вызывали отклик. Все эти недобитые либералы так и подрачивали на его статьи. С определенного момента это стало раздражать меня. Хренов пламенный картонный герой! Смешно просто! Мальчиш-Кибальчиш! Пафос каждой его заметочки просто зашкаливал. Его почему-то считали талантливым, но он был обыкновенным бездарным дерьмом! Я мог бы писать гораздо лучше. Обобщения, банальности, свободолюбивая кутерьма. Колумнист девятых классов. Автор понятных смыслов. Ноль нового. Болтовня. Тра-ля-ля, тра-ля-ля, демократия, вся эта фигня. Пролистывая его текстики, я, если честно, даже не понимал, почему дядя Володя так расстраивается на его счет. Обыкновенное бла-бла-бла. Даже с учетом фактов, которыми жонглировал Пятый, все это совершенно не впечатляло меня. Если честно, я не до конца понимал, зачем тратить столько денег и усилий на исключение одного недоноска. Очень странная и, главное, переоцененная игра. Как-то раз, когда Кало поимел очередную школьницу, мы даже разговорились об этом:

– Знаешь, я стал все чаще задумываться: зачем мы столько мучаемся с этим Пятым?

– Да я вообще все время об этом думаю! С точки зрения налогоплательщиков, мы, конечно, не правы. Вот я, например, исправно плачу налоги. Всегда, даже с зарплаты, которую получаю у дяди Володи. Мне почему-то очень нравится платить налоги, и поэтому я всегда плачу. Беда этой страны не в том, что нет сильных политиков, – беда этой страны в том, что здесь никто не готов жить по правилам. Даже эти вонючие либералы хотят, чтоб государство было их учителем, их главным тренером и врагом. Все они утверждают, что хотят жить как в Европе, но мало кто из них справляется с европейским бытом. Европейцем быть ответственно и сложно, гораздо сложнее, чем думает наше продвинутое меньшинство. Ну да ладно, я не об этом. Я о налогоплательщиках. Если говорить обо мне как о налогоплательщике, то вот лично мне, конечно, не нравится, что мои деньги идут на такую чепуху. Дешевле было бы просто убить его. Если бы у нашей операции был хороший продюсер – о, этот человек вырвал бы на себе волосы! Столько пустых трат! Да, конечно, мы работаем красиво и тонко, только кто, кроме Пятого, может оценить наш труд? Вот если представить себе, что у нас есть возможность поговорить с Пятым и предложить ему выбор: мучения или легкая смерть? Лично я не уверен, что он бы выбрал первое. А выбери он смерть – ну сколько она стоит? Сколько сейчас стоит убить человека?

– Не знаю, Кало, я людей не убивал.

– Ну тысяч триста.

– Да больше!

– Да брось ты! Во-первых, это смотря кого, а во-вторых, смотря кто исполнитель. Я тебя уверяю, что мы можем с тобой в Сибири найти мужика, который за десять тысяч его завалит.

– Это верно…

– Ну вот и посчитай. Десять тысяч или миллионы, которые мы тратим на эту операцию. Да лучше бы мы отдали их его жене!

– Я думал, что ты не сторонник таких методов.

– С одной стороны, конечно, да. Но с другой стороны, если разобраться… Что ему от того, что мы его убьем? Ну вот лично ему, а? Ровным счетом ничего! У человека ведь не бывает смерти. Ты живешь и вдруг перестаешь жить. Вот и все. Важно понять и принять, что мы никогда не умираем, умирают люди вокруг нас. Когда ты умрешь, ты не поймешь этого. Не будет у тебя черного экрана с титром fin. Так что в этом проблемы нет. Единственное, с чем нам следовало бы разобраться, так это с тем, что мы отнимаем человека у его семьи. Вот это действительно проблема. В случае вынесения смертного приговора мы в большей степени наказываем близких, чем самого осужденного. Люди, которые убили моих родных, наказали меня. Ни за что наказали. Они могли бы зарезать и меня, но почему-то не сделали этого. Кто пострадает, если мы убьем Пятого? Он сам? Нет. Пострадают его супруга и дочь, которая всю жизнь проживет без отца. Поэтому было бы логичнее и дешевле просто убрать его. Всем бы от этого стало легче… А так… Так нам теперь придется трахать его жену.

– Что ты такое говоришь, Кало?

– Разве ты не согласен со мной?

– Я согласен, что гипотетически заказчику было бы дешевле просто убрать журналиста, но ты ведь не об этом меня спрашиваешь? Что ты сказал про его жену?

– Я придумал изнасиловать ее.

– Ты чокнулся?!

– Да не буду я ее трахать. Так, членом повожу немного и все.

– Ты не сделаешь этого!

– Тогда, может, ты?

– Нет!

– Почему нет? Если я предложу, а дядя Володя прикажет тебе?! Ты что, откажешься? Сольешься? Скажешь, что увольняешься? Отсюда не увольняются, брат, или ты уже вернул тестю все бабки?

Я замолчал. Кало улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Да ладно, ладно тебе, не ссы. Я еще не продумал все окончательно, но мне кажется, что идея хорошая. Пока же давай подключать Агату.

С этим я не спорил. В том, что настало время шлюхи – сомнений не было. Пятый потерял сон, путал время суток, все чаще ссорился с женой. Было даже немного смешно наблюдать, как он ищет тишину. Антон купил себе беруши и, отвозя Арину к теще, отправлялся в какой-нибудь парк или на кладбище, где в течение нескольких часов мог неподвижно сидеть на скамейке. После этого он ехал в гостиницу, где, прежде чем уснуть, проверял пять-шесть номеров, всякий раз оставаясь недовольным качеством звукоизоляции.

В «Хороших временах» он требовал выключить музыку и, к всеобщему изумлению, не раз вступал в перепалки с друзьями, которые, по его мнению, слишком громко разговаривали.

Пятого раздражала жена. Арина, как ему теперь казалось, оглушительно чавкала и звонко сербала чай. Антона злило, что жена сушит волосы, вместо того чтобы выключить стиральную машину, которая, гремя, наворачивает круги. Голос любимой женщины стал противен.

– Зачем ты так долго разговариваешь по телефону?

– Антон, у меня вообще-то тоже есть свои дела.

– Я понимаю, но зачем повторять все по сто раз? Ты одно и то же говоришь!

– А ты не слушай.

– Я не могу не слушать этот маразм. Что за дебилка, с которой ты разговариваешь?

– Я разговариваю с мамой.

– А, ну тогда понятно!

– Знаешь что, Антон, иди к черту!

– Дочь свою успокой!

пауза

Пятый был совершенно разрушен. Я ничего не понимаю в психиатрии, не знаю, как там все это называется, но в том, что он больше не мог себя контролировать, сомнений не было. Синяки, красные, сонные глаза. Антон постоянно хамил близким, огрызался, курил. Смешивал кофе, сигареты и успокоительное… По средам вечером в Лужниках Пятый играл с друзьями в футбол. Все те же журналисты, фотографы и редакторы. Вся эта хорошевременская херобратия. С каждым разом ребята все меньше радовались его приходу. Почему? Потому что Пятый всех достал.

– Сели! Сели! Сели, млять, скоты!

– Антоха, кончай орать!

– Ты домой вернись лучше, труп!

– Да я опускаюсь!

– Да ни хера! Вы только обрезаете! Сядь домой и стой тут! Вообще вперед не ходи!

– Ты на себя посмотри! Дай ты ближнему! Для чего ты засылаешь, если видишь, что они не могут зацепиться?

– Он открылся – я перевел!

– Ну и что толку? Все же им достается.

– Вы там поборитесь – и будет наш мяч.

– Мы поборемся – ты за собой следи! Ты уже всех достал своим криком! Нужно же уважение к людям иметь.

– Какое уважение?! Я бегаю туда-сюда, а ты от углового флажка по воротам херачишь!

– Мы что здесь, все на кубок играем?

– Конечно, не на кубок! Вы поделились так, что у нас в команде одни пассажиры, и они нас возят в свое удовольствие – какой уж тут кубок?!

– Давай переделимся, чтоб ты не вонял.

– Отец твой воняет.

– Антон, следи за языком!

– Сам следи, мудак!

– Антон, давай ты успокоишься, наконец! Мы сюда приходим не орать, а поиграть в свое удовольствие.

– Да у вас все в свое удовольствие! Что в жизни, что здесь. Вы ни в реальности не можете побороться, ни здесь.

– Антон, не нравится – играй с другими!

– Можешь не волноваться – больше не приду!

Антон с женой уехали в Петербург. На два дня. Рассудили, что короткое путешествие пойдет на пользу. Дурак и дурочка. Хорошего пути! Мы пробрались в их квартиру. Если честно, мне было очень интересно узнать, как он живет. До этого момента я только слышал их дом, теперь же смог увидеть: гостиная, спальня, детская. Признаться, жил он неплохо. Я даже представить себе не мог, что журналист может позволить себе такую обстановку. Что тут скажешь? Москва-Москва. Я ходил по его квартире, рассматривал вещи и думал, что ведь так, если бы жизнь только была справедливой, мог бы жить и я. Не знаю почему, но в память мне врезалась его книжная полка. Книги были разбросаны по всему дому, в туалете, в гостиной, в кухне. В коридоре разместилась натуральная библиотека, но я запомнил только те, что стояли над его рабочим столом. Рахманинов, Шаляпин, Мережковский, Тарковский, Герцен, Бродский, Кандинский, Бердяев, Бунин, Ростропович, Любимов, Буковский, Барышников, Набоков, Солженицын, Газданов, Лихачев, Шаламов, Нуриев, Алехин и Куприн. Думаю, Пятый даже не задумывался, что объединяло всех этих ребят. Да и вряд ли он мог представить себе масштабы операции, которая стремилась связать его с ними.

Когда я зашел в детскую, Кало как раз застегивал ширинку. Сперва я почувствовал неприятный запах, затем посмотрел на кроватку.

– Зачем ты это сделал?!

– Живот прихватило.

– Это же детская кроватка, Кало!

– Слушай, а мне-то что? Мы здесь для чего вообще? Разве не ты говорил, что мы должны прессовать его по всем фронтам?

– Да, но это же все-таки ребенок, блин… Он-то тут при чем? У всего же есть рамки…

– Какие рамки, Лев? О чем ты говоришь? Может быть, тебе вдруг стало жаль его?

– Да не жаль мне его! Я вообще думаю о другом!

– О чем?

– О том, что мы можем перегнуть, понимаешь?

– Перегнуть? Ну и хорошо! Свалит пораньше, нам-то что?

– Да нет же… Я говорю о том, что он может что-нибудь натворить с собой. Ты посмотри на него! Он уже сейчас себя не контролирует. Бросается на жену, я ездил смотреть, как он играет в футбол с друзьями – он натуральный псих, орет на своих и чужих, постоянно нарывается на драку, катится с двух ног в людей.

– На футболе все так себя ведут. В России любительский футбол заменяет людям кабинет психоаналитика. Это даже хорошо, пускай выплескивает часть эмоций.

– Мы говорили, что собираемся превратить его жизнь в ад. Нам это удалось. Только мы не подумали, как будем этот ад контролировать. Он готов сорваться на любого человека в городе. Пятый постоянно огрызается, не прощает никакого хамства.

– И что?

– А то, что он в любой момент полезет в драку, и какой-нибудь хач проломит ему голову.

– Ну, если это произойдет случайно, как мы можем на это повлиять? Такая агрессия сейчас в стране, сам понимаешь, даже мы с тобой можем пострадать.

– Дядя Володя нам этого не простит.

– Я думаю, дядя Володя будет рад.

Стоит признать, что с дерьмом в детской Кало хорошо придумал. Неизвестно, как бы Пятый повел себя в тот вечер, ожидай его тишина, уют и покой. А так…

Открыв дверь, Антон понес спящую девочку в кроватку, но, что естественно, уложить ее не смог. Он передал дочь жене и сказал: «Не заходи туда». Пятый взял в кухне мешок для мусора, сам перестелил кроватку и сказал Арине, что пойдет прогуляться. Ну разве не хорошо?

Господи Иисусе, Пятый был совершенно разбит! Можно сколько угодно куражиться, но в такие моменты понимаешь, что битва проиграна, что неплохо было бы и белый флаг поднять… только вот для кого? Антон по-прежнему не знал врага в лицо. Думаю, уже в тот момент Пятый бы с удовольствием согласился покинуть страну, но мы решили все сделать наверняка…

Сели на хвост. Судя по маршруту, Пятый двигался в сторону «Хороших времен». Агата полетела туда. У меня не было никаких сомнений, что он клюнет на нее. В тот вечер он уже плохо отличал ночь ото дня. Вполне возможно, он искренне полагал, что все произошедшее ему приснилось.

Ожидая Пятого, я сидел за соседним от Агаты столом. Пока журналист шел к своей очередной ловушке, я слушал пьяные разговоры его коллег. Все эти клоуны так хорохорились, пытаясь произвести впечатление друг на друга. Я помню, что в тот вечер, минут за пять до того, как вошел Пятый, его дружок Митя встал на стул и толкнул речь:

– Конец презику! Презику конец! Мы все думали, что он будет вечно, что он непоколебим, но именно в тот момент, когда наш страх достиг своего апогея, именно в тот священный миг, когда все мы уверовали в то, что он будет править нами вечно – презик потерял над нами власть. Мы продолжаем проклинать и ненавидеть его, а между тем всем нам впору жалеть нашего презика. В биографии любого презика наступает момент, когда он становится жалок. Однажды наш презик почувствует, что его генералы, его советники, все его вице-премьеры и прочая нечисть предали его. Им еще нужен его образ, образ большого, тугого, сильного презика, но уже не нужен он сам. Он еще страшит нас, но уже давно не пугает их. Они называют его старым, использованным презиком!

Митя закончил в тот самый момент, когда Пятый вошел в ресторан. Друг подбежал к Антону, который сел за барную стойку рядом с Агатой.

– Антоша, ну как ты? Я слышал, слышал про тебя. Это, конечно, полный писец! Вот суки, вот же суки! Ты знаешь, кто за этим стоит?

– Нет…

– Говорят, Славин.

– Может, и он.

– Да… и я… и я не знаю… Все дело в том, что над твоей ямой сейчас стоит человек пять! Да, человек пять, я думаю. Ты же стольким насолил! Все сейчас заинтересованы в твоем устранении. Одним нужно просто обездвижить тебя, другим пролить кровь. Третьи, если тебе, конечно, это удастся, сыграют на том, что ты сбежишь, но и это сейчас не важно – важно только то, что ты медведь! Медведь, Антон! Ты медведь, которого загнали в яму, и загнали совсем не для того, чтобы вдруг отпустить. Если ты выживешь – они посадят тебя в клетку и уедут в город. Они закроют тебя, закроют только для того, чтобы спасти до следующего преследования.

– Мить, ты сколько выпил?

– Да как всегда, а что?

– Очень ты интересно рассказываешь, но можно я побуду немного один?