Помоги проекту - поделись книгой:
— Значит, ты утверждаешь, Нестеренко, что был против антинародной войны, развязанной царем и его приспешниками?
— Конечно! Уже в первые дни я понял, что никаких четырех месяцев, которые все отводили на выяснение отношений между большими державами, не будет. Мне почти сразу стало очевидно, что разворачивается великая, бессмысленная и бесконечная катастрофа!
— По-твоему, в той войне не было смысла?
— А какой в ней был смысл? Какой вообще во всех этих бойнях смысл, если проходит сто лет, и никто даже не вспоминает ни когда, ни из-за чего война началась? Для чего, например, солдаты отдавали свои жизни, если на территории Советского Союза нет ни одного памятника погибшим в Великой войне?!
— Памятников нет, потому что нельзя увековечивать неправильную войну.
— А жизни солдат?
— А значимость солдатской жизни тоже преувеличивать не стоит. Тебе ли не знать, что всякий рядовой должен идти и сражаться!
— Неплохо рассуждать об этом здесь, сидя в Саратове, верно, гражданин начальник?
— Нестеренко, поосторожнее! Во время войны каждый делает свое дело. К сожалению, враг не дремлет — наша страна наводнена шпионами, и мне поручено разбираться с такими, как ты! Если партия прикажет мне отправиться на фронт — я отправлюсь!
— Я своей стране не враг...
— Поверь, Нестеренко, я сумею это доказать! Рассказывай лучше, как ты был ранен...
— В бою…
— Рассказывай, говорю!
— Так а что рассказывать?
— Как ты был ранен!
— Как и в любой другой раз загремело, зашелестело, пошли удары и...
— Нестеренко, мы сейчас закончим допрос, и, поверь мне, ты очень об этом пожалеешь!
— Ладно-ладно вам… порезало осколком меня...
— Где порезало?
— Вот здесь, видите? Когда это случилось, я уже мало что соображал. Брызнула кровь, и, повалившись на землю, я двумя руками схватился за шею. Помню только, что я смотрел в небо, а деклассированные впоследствии ангелы пели мне:
Постой, не уходи!
Мы ждали лета — пришла зима.
Мы заходили в дома, но в домах шел снег…
В наших глазах крики «Вперед!»
В наших глазах окрики «Стой!»
В наших глазах рождение дня
и смерть
огня.
— Нет никаких ангелов, Нестеренко, продолжай показывать по существу!
— А бог?
— И бога, конечно, тоже нет! Продолжай, говорю, показывать!
— А про что показывать-то?
— Про то, что было после ранения!
— После ранения, как я уже говорил, был госпиталь. Впрочем, не думаю, что вам будет особенно интересно слушать об этом...
— Ты рассказывай, а я сам решу, что интересно, а что нет!
— Воля ваша, гражданин начальник. Госпиталь — это был такой склад обрубков. Лишние и бесполезные люди. Целыми днями все только и делали, что читали «Русский инвалид» и задавались ненужными вопросами: «А почему они публикуют только офицерские списки? А почему они не пишут о простых рядовых?»
— А почему они не писали о них?
— А кому они были нужны?! Вы же сами только что сказали, что не следует переоценивать значимость солдатской жизни. Так, единица...
— Ты не философствуй, а продолжай показывать относительно проведенного времени в госпитале!
— В госпитале, говорю же, я по большей части спал. Тут нужно сказать, что больничные сны я не очень-то любил, но...
— Нестеренко!
— Да вам будет интересно! Дело в том, гражданин начальник, что уж слишком часто я видел незахороненных солдат, понимаете? Мертвецы шагали мне навстречу, а я смотрел на них и все думал: а чего это, мил люди, вы идете именно ко мне? Окровавленные, рота за ротой, полк за полком, с запекшейся кровью на лицах, эти уродцы, кто без глаза, кто с раздробленным черепом, шагали полями, плелись замерзшими реками и хором повторяли одни и те же слова: «Братец, Петя, похорони нас! Захорони нас, милый!»
— Ты поэтому решил работать в крематории?
— Почему поэтому?
— Потому что тебя атаковали мертвецы?
— Да нет, что вы! Между войной и крематорием ведь еще столько всего случилось...
— Но ты ведь когда-то выбрал эту работу?
— Работу эту я не выбирал — уж скорее она меня нашла...
— Это как же?
— Это так же, что в 1926 году, по возвращении из Парижа в Москву, я долго не мог никуда устроиться. Как ни просился я, к летной службе, да даже к обслуживанию самолетов, меня не допускали. В конце концов, с биографией моей крематорий стал единственным шансом начать новую жизнь...
— А почему эту должность предложили именно тебе? Уверен, в Москве многие хотели бы быть директором крематория…
— Думаю, меня выбрали потому, что я знал иностранные языки и умел обращаться с техникой…
— Зачем при работе в крематории знать иностранные языки?
— Как это зачем? Не забывайте, что мы строили крематорий с нуля. Нам помогали иностранцы…
При слове «иностранцы» Перепелица оживает. Предплечье молодого следователя вздрагивает и готовится внести «нужные» показания.
На старт, внимание, марш!
— Какие иностранцы помогали тебе при строительстве Первого Московского крематория?
— Немцы.
— Кто именно?
— Компания «Топф и сыновья»…
— А где они сейчас? В Москве?
— Хотите загрести? Неужели их не было в ваших списках?
— Где они, спрашиваю!
— Поздно, гражданин начальник, уж много лет как вернулись в Германию...
— Связь у тебя с ними есть?
— Никак нет, гражданин начальник.
— Письма? Посылки?
— Нет.
— Чем они там сейчас, по-твоему, занимаются?
— Топфы?
— Да.
— А мне почем знать?
— Предположи!
— Разве предположение можно приобщать к делу?
— Я спрашиваю тебя, Нестеренко, чем они там сейчас, в Германии, по-твоему, занимаются?!
— Смею полагать, гражданин начальник, что, как и вы, трудятся на благо своей страны!
— Ты меня, гнида, с фашистами не сравнивай!
— А чем вам фашисты-то не угодили? Мы вроде как до недавнего времени были союзниками, на одной стороне вступили в войну. Польшу вместе раздербанили, или я что-то путаю?
— Отвечай на мой вопрос: чем, по-твоему, теперь эти Топфы там заняты?
— Если сейчас немцы начинают решать еврейский вопрос, а сложно придумать время более подходящее, думаю, что на печи, которые производит «Топф и сыновья», имеется большой спрос…
— Почему?
— Потому что сжигание тел умерших противоречит традициям иудаизма. Считается, что кремированные евреи не смогут восстать из могил по призыву бога. Вряд ли фашисты устоят перед таким соблазном насолить жидам…
— Нестеренко! Я тебе серьезный вопрос задаю!
— Ну а если серьезно… Не мне вам рассказывать, что крематорий — вещь чрезвычайно практичная. Не ссыпай я каждую ночь пепел расстрелянных в яму — сколько бы кладбищ вам понадобилось бы, а? Если допустить, что Германия поступает с врагами нации так же, как и мы, без работы «Топф и сыновья» точно не сидят.2
— Хорошо, с немцами понятно, но почему все-таки именно тебя, бывшего белогвардейца, летчика, назначили первым директором Московского крематория?
— Говорю же, потому что я знал языки, к тому же к этому времени уже был немного знаком с кремационным делом.
— Откуда?
— Много читал об этом.
— С чего вдруг такой интерес?
— Когда я жил в Париже, комната моя находилась рядом с кладбищем. В свободное время, особенно в выходные дни, от нечего делать я любил наблюдать за тем, как работает местный крематорий.
— Просто так? По собственной воле?
Поделиться книгой: