Купчихи, дворянки, магнатки. Женщины-предпринимательницы в России XIX века

В амбаре она поднималась наверх, а нас оставляла внизу, где мы в ожидании ее сидели на единственном клеенчатом продавленном диванчике. Разговаривать там не полагалось.

Так дети из богатой семьи видели, что у матери могут быть свои важные дела, видели рабочую обстановку купеческих занятий. Это была сознательная политика матери, показывавшей детям, что богатство семьи держится на труде и даже миллионерша должна ежедневно приезжать на работу в контору, чтобы не растерять свои миллионы.

Деловитость и четкость действий матери влияли на весь ход жизни семьи. Приведем еще свидетельства из мемуаров Екатерины Андреевой:

Родителей своих мы до восьми лет мало видели, так же, как и старших сестер и братьев. К матери нас водили здороваться каждое утро на минуту. Войдя в ее спальню, мы подходили к ней по очереди, целовали ее в лоб, который она подставляла нам. …Наверх к нам мать редко поднималась и только по делу (приводила доктора, когда дети болели, или портниху, если надо было перешить одежду. — Г. У.)… Совсем другое, когда к нам поднимался отец. Правда, это было раз в неделю по воскресеньям.

Дома мы мало видели отца, впрочем, так же, как и мать. Мы жили совсем обособленно в своей детской наверху… Только после того, как нам исполнилось восемь лет, мы спускались вниз в столовую к завтраку в 12 часов и к обеду в пять. Человек 18 сидели за столом.

Всей прислуги у нас, с двумя дворниками… было человек 20, не считая их детей. И всем этим штатом единовластно управляла моя мать… Был у нее и управляющий… Но это был безличный, безгласный исполнитель материнских распоряжений. Мать принимала у него счета и проверяла их каждый день. Она сама вникала во всё и всем распоряжалась.

Дети с малолетства приучались к ежедневному труду, сначала занимались с учителями дома русским, французским и немецким языками, Законом Божиим и арифметикой, затем обучались в гимназиях. Дочь Екатерина вспоминала, что дети только позже узнали, что сама «мать писала с трудом, делала орфографические ошибки, так как никогда систематически не училась», но «тем не менее ее письма были очень живы, всегда немногословны, но содержательны». Природный ум служил основой ее деловой репутации. Она много общалась с представителями образованного общества — такие знатоки русской речи, как писатель П. Д. Боборыкин, адвокат князь А. И. Урусов, архитектор Н. В. Султанов, очень ценили ее чисто русскую образную манеру выражать свои мысли. «Иногда они спрашивали, как можно понять то или другое народное выражение и в каком смысле употребить».

Внучка Андреевой Маргарита Сабашникова написала, что четкость в руководстве своей жизнью проявилась даже в том, что «бабушка сама во всех подробностях распорядилась об устройстве своих похорон: назначила священников, которые должны служить заупокойные обедни, указала, в каком садоводстве заказать пальмы для украшения церкви, составила меню поминального обеда». Андрееву многие в Москве уважали и пришли проводить в последний путь — похоронная процессия растянулась на километр. Сабашникова вспоминала, что когда прохожий спросил ехавшего с Маргаритой в одном экипаже дядю-дипломата: «Кто вы и кого хороните с такой помпой?», то дядя ответил: «Хороним сапожницу, а мы — ее дети».

В 1911 году Московская городская дума, согласно завещанию Андреевой, приняла 200 тысяч рублей на благотворительные учреждения в память ее родителей — Михаила Леонтьевича и Татьяны Андреевны Королёвых. Из них 100 тысяч предназначались на постройку корпуса в Преображенской психиатрической больнице, а другие 100 тысяч — на устройство «учебного заведения, имеющего целью подготовлять лиц для педагогической деятельности».

Корпус на девяносто кроватей по проекту архитектора Ивана Машкова в Преображенской больнице (сейчас психиатрическая больница № 4 имени Ганнушкина по адресу: Москва, улица Потешная, 3) был открыт в ноябре 1913 года. Там была учебная аудитория для студенток Высших женских курсов, обучавшихся на врачей-психиатров. На другую часть пожертвования, предназначенную для педагогических курсов, было устроено здание на Миусской площади в Москве, где сейчас находится Российский государственный гуманитарный университет, в советские годы — Высшая партийная школа, а еще раньше, до 1919 года, — в одном крыле Педагогические курсы имени Королёвых, а в другом — Народный университет Шанявского.

Педагогические курсы, устроенные на деньги Андреевой, предназначались для обучения лиц со средним образованием, желавших повысить квалификацию, но не имевших денег для обучения в государственных вузах. Слушать лекции можно было за символическую плату: посещение занятий на два часа в неделю стоило 60 копеек за полугодие, четыре часа — 1 рубль, 20 часов (полный курс) — 6 рублей. (Для сравнения — в те годы тушка курицы на рынке стоила 60 копеек.) 75 % слушателей педагогических курсов имени Королёвых были учителями начальных школ Москвы. На курсах читал лекции звезда тогдашней педагогики — известный теоретик воспитания Павел Блонский, там же молодые мужчины-учителя и девушки-учительницы могли общаться на профессиональные темы и просто найти близких по духу людей.

Предпринимательниц, подобных Андреевой, в России было немало. Первая всеобщая перепись населения, проведенная 28 января 1897 года (определившая, что население Российской империи составляло 125,7 миллиона человек), показала, что среди лиц, имевших самостоятельные занятия торговлей, женщины составляли 13,3 % — 35 694 человек из 267 989 коммерсантов. Из них 166 женщин возглавляли крупнейшие фирмы.

Мария Морозова

Мать Саввы Морозова

Мария Федоровна Морозова (1830–1911), мать знаменитого промышленника и мецената Саввы Морозова, происходила из старинного купеческого рода, основателем которого был ее прадед Андрей Симонов. Предки ее проделали типичный путь из крестьян в купцы. Как указывают ревизские сказки, Андрей Симонов (ок. 1733–1815) в 1781 году поступил в 3-ю гильдию московского купечества, прибыв «вдовствующей ея сиятельства графини Настасьи Степановны Головиной Гуслицкой волости деревни Борнышевой из крестьян по отпускной» (возможно, писарь ошибся, и речь идет о нынешней деревне Барышово. — Г. У.), то есть происходил из окрестностей нынешнего Орехово-Зуева. Именоваться фамильным прозвищем Симоновы ему и семейству было дозволено в 1802 году. До этого Симонов было указанием на имя его отца Симона.

Его сын (дед М. Ф. Морозовой) Иван Андреевич Симонов был уже купцом 2‐й гильдии и владел вместе с братом Семёном, а потом единолично фабрикой шелковых материй близ Таганки в Москве. На фабрике производилась плотная шелковая ткань типа тафты под названием «гарнитур». Она пользовалась успехом у покупателей, ее брали и на платья, и на обивку мебели, и на шторы. Фабрика Симоновых была крупной — например, в 1805 году здесь было «сработано» и продано 32 тысячи аршин, или почти 23 тысячи метров, «гарнитуру и цветного атласу» на 35 тысяч рублей.

Предприятие унаследовал отец нашей героини — Федор Иванович Симонов (ок. 1805–1846), который широко развернул производство, купив еще две фабрики в Рузском и Подольском уездах Московской губернии. В 1840‐е годы Ф. И. Симонов владел тремя предприятиями с общим числом рабочих более 1300 человек.

В 1829 году Федор Иванович Симонов женился на Марии Солдатёнковой и тем самым породнился с известной семьей московских фабрикантов-старообрядцев Солдатёнковых. Солдатёнковы, как и Симоновы, были выходцами из старообрядческого района на востоке Московской губернии. Они переселились в Москву из деревни Прокунино Коломенского уезда и в 1788 году основали в Москве шелковую фабрику. Уже в 1810 году Солдатёнковы имели собственный дом и торговали изделиями своей фабрики в Гостином дворе Китай-города.

Фабрики Симоновых и Солдатёнковых в Москве располагались по соседству. Таким образом, любви сопутствовал деловой расчет: семейный союз помогал выработать согласованную стратегию производства и сбыта.

У Федора и Марии Симоновых родились трое детей. Любимицей всей большой родни стала старшая — бойкая кареглазая Маша. С детства она отличалась упрямым характером и стремлением к учебе. К девочке приглашали на дом лучших московских учителей: особенно легко ей давались математика и языки (немецкий и французский). Жизнь купеческой семьи шла благополучно. Но неожиданно Федор Иванович скоропостижно скончался. Маше в тот момент было шестнадцать лет.

В восемнадцать Маше пришло время выйти замуж. Жениха подыскивали, чтобы он был, во-первых, богатым фабрикантом-текстильщиком, и, во-вторых, старообрядцем. Дядя Маши — Козьма Терентьевич Солдатёнков, крупнейший фабрикант, банковский деятель и легендарный меценат — своих детей не имел. Он и расстарался для любимой племянницы в поисках удачной партии. Женихом Маши Симоновой, а затем и горячо любимым мужем, стал 25-летний наследник самой знаменитой текстильной династии России Тимофей Саввич Морозов.

Родоначальник фамилии Морозовых — проживший девяносто лет Савва Васильевич (1770–1860) — был самым крупным производителем хлопчатобумажной пряжи в России. В 1860 году, в последний год своей жизни, он настоял на том, чтобы семейное дело приняло форму торгового дома «Савва Морозов с сыновьями». Совладельцами фирмы стали: сам Савва Васильевич, его сыновья Тимофей и Иван, племянники Абрам Абрамович и Давид Абрамович. Капитал фирмы составлял более 4,5 миллиона рублей.

Однако уже через год столь же властный, как и покойный отец, Тимофей Саввич стал фактически единолично руководить торговым домом, а родственники-партнеры удовлетворились положением вкладчиков. В 1869 году при перерегистрации фирмы основной капитал был повышен до 5 миллионов рублей, из них на долю Тимофея приходилось 3 миллиона. В 1871‐м Тимофей Саввич разделился с двоюродными братьями Абрамом и Давидом, отдав им Тверскую мануфактуру, а себе забрав фабрики в Зуеве. Фирма стала называться торговым домом «Саввы Морозова сын и Ко».

Высокое деловое реноме Т. С. Морозова отразилось и на его общественном положении. В 1868–1876 годах он избирался председателем Московского биржевого комитета, одновременно в 1869–1874 годах состоял главой совета крупнейшего банка — Московского купеческого общества взаимного кредита.

Немаловажную роль в его успешной карьере играло наличие крепкого семейного тыла, и, прежде всего, жены-единомышленницы, поддерживавшей мужа во всех его начинаниях. Тимофей Морозов был старше Марии Симоновой на семь лет. Оба были с независимым и властным характером. Тем удивительнее, что супружеская жизнь Тимофея и Марии была счастливой. Это был тот редкий случай, когда две личности с сильным характером не боролись за лидерство, а дополняли друг друга. В счастливом браке с 1849 по 1862 год родились девять детей, из которых трое (два мальчика и девочка) умерли в раннем детстве. После четырех дочерей последними (восьмым и девятым по счету) Мария Федоровна родила долгожданных сыновей: в 1860 году — Сергея и в 1863‐м — Савву. Савва стал любимцем матери и отличался хорошими деловыми качествами.

Каково же было личное имущество Марии Федоровны, что она не чувствовала себя в семье миллионеров Морозовых зависимой или неполноправной? При выходе замуж Мария получила богатое приданое. Позже, когда умерли ее мать и незамужняя сестра Надежда, она получила наследство. После смерти в 1872 году единственного брата-холостяка, купца 2‐й гильдии Алексея Симонова Мария Федоровна унаследовала три лавки в Китай-городе. Сдаваемые в аренду знакомым купцам, эти торговые помещения приносили надежный доход. Таким образом, Марии Федоровне досталось все состояние, нажитое четырьмя поколениями семьи Симоновых. Эти деньги она вложила в дело мужа и воспитание детей.

Рассмотрим теперь вопрос о степени участия М. Ф. Морозовой в делах семейной фирмы. Товарищество Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и Ко» по праву считалось одним из лидеров хлопчатобумажной отрасли. Тимофей Саввич встал во главе предприятия в 1860 году в возрасте тридцати семи лет, заняв место покойного отца. При акционировании основной капитал в 5 миллионов рублей был разделен на 5 тысяч паев по 1 тысяче рублей. При этом, согласно уставу фирмы, паи не следовало распылять — они ни при каких обстоятельствах не должны были выходить за пределы семьи.

Самому Тимофею Саввичу в начале 1880‐х годов принадлежало 3462 пая, Марии Федоровне он передал 1095 паев. Таким образом, муж и жена владели 91 % паев фирмы, еще 1,6 % принадлежали их детям, остальные 7,4 % — служащим и компаньонам, а именно торговому дому «Людвиг Кноп», поставлявшему на фабрики Морозовых английское ткацкое оборудование, и бухгалтеру И. А. Колесникову, проработавшему у Морозовых несколько десятилетий.

Мария Федоровна прожила с мужем почти сорок лет, до момента его кончины, которая произошла в 1889 году на их крымской вилле в Мисхоре. Как говорили, смерть застигла миллионера «на коленях во время молитвы», что было расценено как знак его благочестия. Согласно последней воле покойного наследницей всего морозовского дела стала вдова, к ней перешло право распоряжения фабричными и торговыми делами. К этой роли супруг готовил ее заранее. При утверждении устава товарищества в 1873 году 43-летняя Мария Федоровна была включена мужем в число учредителей. В 1883 году Тимофей Саввич выдал жене доверенность на управление имениями, покупку земель, получение денег. Можно сказать, что это был тот редкий случай, когда муж верил жене «как самому себе».

Наконец, в духовном завещании, составленном в 1888 году, Тимофей Саввич так выразил свою последнюю волю:

Всё без изъятия недвижимое и движимое мое имение, мною благоприобретенное, могущее остаться после моей смерти, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось, я завещаю супруге моей Марии Федоровне Морозовой в полную исключительную и независимую ее собственность и в неограниченное владение и распоряжение.

Имущество, завещанное супруге, составляло 6 миллионов рублей. В пользу двух сыновей и трех дочерей предназначалось только пять наследных долей по 100 тысяч каждая.

После утверждения завещания Т. С. Морозова Московским окружным судом оказалось, что ценных бумаг и капиталов имелось на сумму 5 694 162 рублей 70 копеек, в том числе паев Никольской мануфактуры на 2,4 миллиона рублей, акций Общества Московско-Курской железной дороги на 1,1 миллиона рублей и на текущем счету Товарищества Никольской мануфактуры 1,16 миллиона рублей. По завещанию Мария Федоровна также получила значительную недвижимость в Покровском уезде Московской губернии (около 12 тысяч десятин земли, или, в современных мерах, около 131 квадратного километра) и дивиденд за 1889 год в размере 439 тысяч рублей. Таким образом, все наследство определялось в 6 129 018 рублей.

Передавая почти все имущество жене, Т. С. Морозов тем самым сохранял семейное дело от раздробления. Складывалась своеобразная система купеческого «майората», когда имущество переходило только к одному наследнику в большой семье. Кроме того, он не хотел провоцировать ссоры между детьми, удерживая их от возможного соперничества внутри семейного бизнеса.

Осенью 1889 года Мария Федоровна встала у руля фабричного дела, заменив мужа на посту директора-распорядителя Никольской мануфактуры. Тезка матери последнего императора Николая II, она и во внешнем облике несла печать монархической властности. Современники единодушно признавали, что Мария Федоровна держала себя самодержавной владычицей своей текстильной империи. Так, автор воспоминаний «Москва купеческая» П. А. Бурышкин писал: «Это была женщина очень властная, с ясным умом, большим житейским тактом и самостоятельными взглядами. Подлинная глава семьи». Один из родственников свидетельствовал, что Мария Федоровна возглавляла семью «с непререкаемым авторитетом и энергией».

В состав Никольской мануфактуры входили расположенные на территории 409 десятин (4,5 квадратного километра или, условно говоря, прямоугольник размером 2 на 2,25 километра) шесть основных фабрик (бумагопрядильная, ткацкая, красильная, набивная, отбельная и отделочная) и девять вспомогательных производств (чугунолитейный, газовый, химический заводы, слесарные и токарные мастерские, электростанция, торфоразработки). Семь контор-офисов в Москве и при фабриках осуществляли связь с поставщиками и клиентами. По данным Министерства финансов, в 1890 году Никольская мануфактура занимала по объему производства второе место среди всех российских предприятий, произведя товаров на сумму 13,3 миллиона рублей при числе рабочих 17,3 тысяч человек.

Как установила историк И. В. Поткина, Мария Федоровна перешла от единоличного к коллегиальному управлению с четким распределением обязанностей между четырьмя директорами компании. 27-летний Савва Морозов (по образованию инженер-химик, учившийся в Англии) возглавил производство и взял на себя вопросы технического оборудования и качества продукции. 29-летний старший сын Сергей (по образованию юрист), формально числясь директором, от фабричных дел часто самоустранялся — его влекла меценатская деятельность, поддержка русского искусства. Третьим директором стал зять Морозовых, муж дочери Александры — А. А. Назаров, ведавший поставками сырья, расчетами с иностранными партнерами, а также головным офисом фирмы (Московской конторой) и бумаготкацкой фабрикой. Четвертый директор, И. А. Колесников, отвечал за торговлю и документооборот.

В 1893 году Мария Федоровна как глава предприятия владела почти половиной всего пакета паев (48 %, или 2413 штук), сыновья Савва и Сергей имели по 13 %, прочие дочери и зятья — по 3–5 %.

В 1889–1890 годы была осуществлена техническая модернизация предприятий, задуманная еще Тимофеем Саввичем, но проведенная уже под руководством Марии Федоровны, в частности, переход к электрическому освещению взамен газового, был обновлен парк прядильных машин. В конце 1890‐х годов вместо старых английских паровых машин перешли на более мощные и экономичные паровые двигатели машиностроительного завода в Гёрлице (Германия) и швейцарской фирмы «Братья Зульцер», а также изготовленные на собственном механическом заводе товарищества.

Поменялась сбытовая стратегия: акцент был перенесен с оптовых сезонных продаж, которые в предыдущие десятилетия проходили на Нижегородской и других ярмарках, на круглогодичную оптовую торговлю. Торговля теперь шла через постоянные представительства фирмы в Петербурге, Нижнем Новгороде, Харькове, Ростове-на-Дону, Ирбите. Главной конторой оставалась Московская, располагавшаяся в сердце деловой Москвы — Китай-городе. Через нее реализовывали до 60 % продаж.

Продукция Никольской мануфактуры пользовалась огромным успехом по всей России, экспортировалась в Китай, Персию и ряд европейских стран. Тому способствовало высокое качество тканей, которые отличали изящный рисунок, прочный окрас. Образцы выпускаемых фирмой тканей из «Памятной книги Тимофея Саввича Морозова», дошедшей до нас в составе семейного архива Морозовых, и сегодня, спустя более ста лет, сохранили свежесть красок и особую шелковистую отделку лицевой стороны. Ассортимент был широким и включал не только набивные ситцы разных рисунков, но и гладкокрашеные плотные смешанные ткани для юбок и брюк, жаккардовые плательные ткани с вытканным рисунком (однотонные или в две нитки разных цветов), большую линейку полосатых разноцветных тканей для торговли в Средней Азии.

Объемы производства и продажи тканей, ваты, ниток, пряжи возрастали с каждым годом. За тридцать четыре года основной капитал Никольской мануфактуры повысился с 5 (1873) до 15 миллионов рублей (1907). За этим успехом стояла дальновидная стратегия хозяйки дела.

Очень часто при изучении истории жизни богачей-миллионеров журналисты и даже некоторые историки оперируют эпитетами «огромное», «грандиозное», «впечатляющее» состояние, не приводя конкретных цифр о размерах богатства и его структуре, хотя это интереснейший и очень важный вопрос.

О коммерческом таланте Марии Федоровны свидетельствует тот факт, что ко времени кончины ее состояние оценивалось почти в 30 миллионов рублей. Ее богатство было сравнимо по размеру с богатством представительниц родовой аристократии. Жизнь показала, что вера Тимофея Саввича в деловую сметку супруги оправдалась: за двадцать лет вдове удалось увеличить семейный капитал в пять раз.

Мария Федоровна любила наведываться в главный офис фирмы в Юшковом переулке (ныне Никольский переулок) Китай-города — благо жила неподалеку, в Большом Трехсвятительском переулке. Проверяла текущие финансовые документы, выслушивала отчеты о покупке сырья и сбыте готовых изделий.

Особняк в Трехсвятительском Морозова купила в 1864 году у миллионера-откупщика Василия Кокорева. Двухэтажный дом окружал (да и сейчас окружает, несмотря на расположение в самом центре Москвы) огромный сад. Здесь жили с родителями все Морозовы-«Тимофеевичи», пока не вылетали из родного гнезда, обзаводясь собственными семьями.

Любимым местом Марии Федоровны в доме был огромный зимний сад, где она читала, беседовала с посетителями. Здесь она позировала художникам, например Валентину Серову, передавшему в своей работе властный и непростой характер Морозовой.

Как женщина чрезвычайно богатая, Морозова позволяла себе некоторые причуды. Хотя именно при ней на Никольской мануфактуре было широко внедрено электричество, в собственных жилых комнатах она электричества не любила и предпочитала пользоваться свечами. Была большой аккуратисткой и бесконечно мучила слуг, заставляя протирать дорогим одеколоном дверные ручки и все предметы, к которым прикасались посторонние.

Мария Федоровна сохранила бразды правления, даже потеряв в 1905 году любимого сына Савву, погибшего при загадочных обстоятельствах во Франции. Савву нашли мертвым в отеле в Каннах, куда он уехал на лечение. Причина смерти Саввы Морозова осталась тайной. По официальной версии, он покончил с собой, однако точная причина смерти миллионера, водившего дружбу с большевиками, до сих пор остается неясной. Следствие не смогло установить, сам ли Морозов застрелился или ему «помогли», поскольку имелись свидетельства того, что по политическим и экономическим мотивам его могли убить бывшие «друзья».

О глубине переживаемого матерью горя родные догадывались лишь по неизменно черным платьям, которые она носила со дня гибели сына, и долгим молитвам, которым Мария Федоровна предавалась, уединяясь в домашней молельне. С потерей надежды и опоры в лице любимого Саввы безутешная мать все силы отдала сохранению фамильного дела.

Содержание ее духовного завещания, над которым Морозова много размышляла в последние годы жизни, свидетельствует об идеально выверенной стратегии укрепления семейного капитала. Душеприказчиками М. Ф. Морозова назначила самых близких людей из числа родственников-мужчин: сына Сергея Тимофеевича Морозова, зятя Григория Александровича Крестовникова (банкира, члена Государственного совета и председателя Московского биржевого комитета), родного брата своей невестки Ольги (жены Сергея Тимофеевича) Александра Васильевича Кривошеина — министра земледелия в правительстве Столыпина, а также внука Сергея Александровича Назарова. Все ее душеприказчики были профессиональными юристами — и в этом тоже проявилась тщательность подхода Марии Федоровны к ведению своих дел.

Общий размер наследственного имущества составил 30 222 368 рублей 13 копеек. Почти 7 миллионов рублей стоили паи Никольской мануфактуры. Более половины своего состояния — 16 миллионов рублей — Мария Федоровна держала в ценных бумагах, государственных и гарантированных правительством, благодаря чему обеспечивалась максимальная гарантия сохранности капиталов. Эти инвестиции приносили твердый доход в пределах 400–500 тысяч рублей в год.

Среди наиболее предпочитаемых Морозовой ценных бумаг были свидетельства 4-процентной государственной ренты, 4,5-процентные облигации Российского займа 1906 года, 4,5-процентные облигации Московско-Киевско-Воронежской и 4-процентные облигации Рязанско-Уральской железных дорог. Из иностранных бумаг московская миллионерша доверяла германским эмитентам, держа часть сбережений в облигациях Баденского, Гессенского и Прусского займов. Ценные бумаги были помещены на хранение в банки — Государственный и частные коммерческие (Волжско-Камский и Московский Купеческий). Часть средств Мария Федоровна держала в паях российских фирм и банков — Трехгорного пивоваренного завода и Волжско-Камского банка. Уверенность в надежности германской банковской системы отражал единственный текущий счет за рубежом — в берлинском отделении «Дойче банка».

Ворочая огромными капиталами, Мария Федоровна не пренебрегала даже малыми доходами. Как видно из архивных документов, она сдавала респектабельным знакомым (в том числе собственной внучке Маше Крестовниковой, в замужестве Лист) четыре уютных квартиры во флигелях своей усадьбы в Трехсвятительском, получая за это около 7 тысяч рублей ежегодно.

После кончины Марии Федоровны наследство было поделено на пять долей между сыном Сергеем, дочерьми Анной и Юлией, детьми умерших детей Саввы и Александры. «Чтобы помнили бабушку», М. Ф. Морозова завещала по 10 тысяч рублей каждому из своих двадцати семи внуков и внучек.

Похороны Марии Федоровны надолго запомнила Москва. М. Ф. Морозова обставила уход в мир иной столь же обстоятельно, как делала все в этой жизни. Она неукоснительно следовала христианским обычаям и обрядам, а потому назначила большие раздачи денег бедным.

В христианском религиозном сознании существовала вера в то, что бедняки заупокойной молитвой спасут душу благотворителя, очистят ее от грехов мирской жизни. Следование традиции поминальных раздач было прописано в завещании Марии Федоровны. Были заказаны поминальные сорокоусты в десяти церквях и монастырях. Особенно щедрыми были денежные раздачи в день похорон, а потом на девятый, двадцатый и сороковой поминальные дни. Деньги и «харчи на поминовение» получили более 26 тысяч рабочих морозовских фабрик. Суммы были небольшие, в размере дневного заработка — по 15, 30 или 60 копеек, — однако впечатляет масштаб этих раздач. По завещанию Морозовой в день похорон были оплачены обеды на тысячу человек в двух московских бесплатных столовых, где питались бедняки и бродяги. Эта акция была повторена через полгода и через год.

Московский губернатор Владимир Федорович Джунковский писал, что с кончиной на 81 году жизни Марии Федоровны Морозовой «купеческая Москва потеряла одну из своих видных и ярких представительниц». Когда 21 июля 1911 года миллионершу отпели и похоронили на Рогожском кладбище, «вся Москва — ученая, благотворительная и купеческая, вся московская администрация, все пришли поклониться ее гробу и отдать последний долг этой необыкновенной старушке, в глазах коей светилась живая, чуткая и отзывчивая душа».

Вера Фирсанова

Любовь к мужу и бизнес-интересы

В последней трети XIX века усложнение рыночных отношений и развитие юридической базы, регулирующей имущественный статус, как это ни парадоксально, порой усложняли жизнь представительниц женского бизнеса.

Роль женщины как самостоятельного предпринимателя, соблюдающего свои экономические интересы, вступала в противоречие с ролью жены, обязанной, в соответствии с традиционными патриархальными представлениями, проявлять в личной жизни слабость и зависимость от мужчины. Выход замуж богатой предпринимательницы в таком случае мог создать одну из наиболее часто встречающихся коллизий в сфере судебной практики — конфликт имущественных интересов супругов.

Напомним важнейшие положения российского законодательства, касающиеся собственности супругов: во-первых, браком не составлялось общего владения в имуществе супругов, каждый из них мог иметь и приобретать отдельную собственность; во-вторых, приданое жены, а также имущество, приобретенное ею или на ее имя во время замужества (через куплю, дар, наследство) признавалось ее отдельной собственностью.

С последнего двадцатилетия XIX века, по свидетельству юристов, в России участились так называемые притворные сделки. Они не носили противозаконного характера, если в них не усматривалось мотива корысти. В случае такой сделки муж мог получить доступ к управлению имуществом супруги тремя способами:

1) по доверенности от жены;

2) получив от нее имущество по дарственной для управления;

3) заключив симулятивную сделку купли-продажи, фактически не подкрепленную денежным расчетом.

Все эти способы укрепляли семейное благосостояние, если совершались в обстановке взаимного доверия. Конфликт интересов возникал в случаях, когда личные отношения портились.

Видный специалист по гражданскому праву Максим Винавер, анализируя такие юридические казусы, полуиронически писал в статье в журнале «Вестник гражданского права» (1913):

При господствующей у нас полной раздельности имущества супругов, при характеризующем добрые семейные отношения стремлении к нераздельности пользования земными благами и естественном у женщины искании жизненной деловой опоры в более сильном — сплетается такая цепь отношений, что раздельное имущество жены оказывается формально даже не общим имуществом супругов, а раздельным имуществом другого супруга.

Здесь надо обратить внимание на то, что Винавер зафиксировал в качестве важного обстоятельства «естественное у женщины искание жизненной деловой опоры в более сильном», то есть в любимом мужчине.

Один из ярких примеров того, как жена, передавшая обожаемому мужу имущество по притворной сделке, едва не потеряла значительную часть своего состояния, содержится в истории Веры Ивановны Фирсановой.

Вера Фирсанова (1862 — после 1928) была самой крупной домовладелицей Москвы в конце XIX — начале ХХ века. Ей принадлежало восемнадцать дорогостоящих домовладений в центре Москвы, в том числе известные и до сего дня Сандуновские бани, пассаж «Петровские линии», ресторан «Прага», а также усадьба на Пречистенке и доходные дома в фешенебельных районах: на Поварской, на Тургеневской площади, на Никитском бульваре, у храма Христа Спасителя. Все это имущество она получила по наследству, когда ей было восемнадцать лет, после смерти своего отца.

Отец Веры Иван Фирсанов (1817–1881) был выходцем из серпуховских купцов. В Москве он разбогател, занимаясь поставками дров в казармы и стройматериалов из дерева по казенным заказам для армии. До того как стать поставщиком казны, он работал приказчиком в ювелирном магазине Щеклеева в Китай-городе, а с 1848 года записался в 3-ю гильдию московского купечества.

Хозяин Щеклеев нередко посылал Фирсанова покупать фамильные драгоценности в дворянские дома. Фирсанов часть ювелирных изделий старинной французской и итальянской работы приобретал для хозяина, а часть — для себя. На этом были скоплены первые деньги, благодаря которым еще до реформы 1861 года Фирсанов стал скупать у оскудевающего дворянства поместья с хорошими лесными участками в разных губерниях — Тверской, Новгородской, Тульской, Рязанской. Только за один 1859 год он приобрел 2119 десятин (23 квадратных километра) в Звенигородском и Богородском уездах Московской губернии.

На прибылях с «дровяного товара» он разжился недвижимостью в Москве, купил дом на Малой Дмитровке в центре Москвы. После смерти старшего бездетного брата Семена Иван, в качестве единственного наследника, получил еще десять домов в центре Москвы, включая усадьбу на Никитском бульваре и угловой участок на Арбате с трактиром «Прага» (московские обыватели по-свойски называли его более понятным словом — «Брага»). В 1868 году за купцом 1‐й гильдии Иваном Фирсановым числился магазин по продаже бриллиантов в Серебряном ряду Китай-города. В 1869 году Фирсанов приобрел самые большие в столице Сандуновские бани. В 1871 году он подал документы на присвоение почетного гражданства, что означало, что он пробыл в 1‐й гильдии десять лет.

Увлеченный накоплением богатства Иван Григорьевич долго оставался холостяком. В 44-летнем возрасте он женился на дворянке-сироте, пансионерке из Института благородных девиц Александре Николаевой, на двадцать пять лет моложе его. В сорок пять лет Фирсанов стал отцом и свою единственную дочь Веру баловал и любил без памяти. Верочка выросла красивой и своенравной девушкой. В первый раз она вышла замуж в семнадцать лет за банкира Владимира Воронина, как говорили, чтобы вырваться из-под гнета отца.

Фирсанов умер через год после свадьбы дочери, и смерть его была ужасной. Свои банковские документы и драгоценности он хранил дома в сейфе, ключ от которого держал под подушкой. Постепенно все стали замечать, что мысль о ключе от сейфа стала причиной психического расстройства Фирсанова. По свидетельству купца-мемуариста, «он перед началом агонии вскакивал, оглядывал безумными стеклянными глазами всех присутствующих и с болью и страхом на измученном лице схватывал ключ, стараясь запихнуть его в нос».

Унаследовав от отца многомиллионное состояние, Вера Ивановна решила уйти от мужа — отношения с банкиром Ворониным у нее не сложились, она не полюбила его, хотя и родила в этом краткосрочном браке дочь Зою.

Фирсанова, женщина яркая и безудержная, жаждала большой и страстной любви. Но развод по закону был возможен только в случае измены одного из супругов. Соответствующая статья Законов гражданских из Свода законов гласила: «Брак может быть расторгнут <…> по просьбе одного из супругов в случае доказанного прелюбодеяния другого супруга».

Вера предложила мужу отступного, говорили, что астрономическую сумму в миллион рублей, чтобы он взял вину на себя. Развод состоялся, но покоя Фирсанова не нашла. Ходили слухи о ее романах с представителями богемы — среди них был премьер Малого театра звезда сцены Павел Ленский из княжеского рода Оболенских.

К тридцати годам Вера Фирсанова нашла наконец мужчину своей мечты. Это был петербургский красавец-военный, сын генерала — начальника петербургской Петропавловской крепости поручик Алексей Гонецкий. Дворянский род Гонецких был известен с XVI века, и, надо думать, что для потомицы серпуховских купцов перспектива породниться с аристократией стала решающим обстоятельством. В 1892 году 30-летняя Вера вышла замуж за 25-летнего Гонецкого.

Абсолютно доверяя мужу, она, как впоследствии было зафиксировано в деле Секретного отделения Канцелярии московского генерал-губернатора,

выдала ему полную доверенность на управление ее делами, с правом залога и продажи имений и перевела на его имя по дарственной свой благоприобретенный дом и по купчей, без получения цены, свое родовое имение, Сандуновские бани в Москве.

Бравый поручик дворянин Гонецкий даже поступил с 1894 года в 1-ю гильдию московского купечества и стал по доверенности распоряжаться лесной торговлей у Ярославского вокзала, ранее принадлежавшей Ивану Григорьевичу Фирсанову и приносившей огромные прибыли.

Любовная идиллия продлилась шесть лет, а в 1898 году Вера была шокирована известием о том, что муж завел любовницу, с которой уехал в путешествие по Европе, где вел расточительный образ жизни.

Прежде Вере казалось, что муж, которому она, влюбившись со всею нерастраченной страстью, передоверила свой обширный бизнес, всецело стоит на страже ее коммерческих интересов. Ведь именно Гонецкий был инициатором постройки нового здания Сандуновских бань. Он решил, что надо завести в Москве неслыханные по роскоши и прибыльности бани, и заразил своей идеей Веру. Вера с мужем совершили несколько путешествий по Европе, чтобы изучить постановку банного предпринимательства в разных странах.

Новое здание бань, а фактически делового центра с банями, возводилось в течение двух лет по проекту модного архитектора Бориса Фрейденберга и было открыто в мае 1896 года. Сандуновский комплекс включал восемь строений, девятое — гараж для автомобилей клиентов — появилось в 1910 году. Недвижимость была застрахована в Первом российском страховом обществе на сумму 1,2 миллиона рублей. Отделка бань выполнялась с особой тщательностью и из наилучших материалов: итальянского и норвежского мрамора, плитки и кафеля из Англии, Германии и Швейцарии.

Известная художница Серебряного века, дочь богатого золотопромышленника Маргарита Сабашникова (первая жена поэта Максимилиана Волошина и внучка вышеупомянутой купчихи Андреевой) писала в мемуарах, что Сандуновские бани по пышности убранства и величине превосходили римские бани Каракаллы.

В громадном мраморном зале, в клубах пара видны голые фигуры, усердно растирающие сами себя или с помощью банщиц, на которых тоже ничего нет, кроме маленьких фартучков. В русских народных банях люди хлещутся березовыми вениками; их заготовляют летом, а под воздействием горячего пара сухие листочки разбухают. Моя мать находила, что дома в ванне невозможно вымыться так, как в бане, и требовала, чтобы мы туда ездили.

Доходы с Сандуновского комплекса увеличивались год от года. С 1901 по 1913 год они выросли со 109 250 до 112 385 рублей. Из этой суммы примерно 60 % шло с банного заведения, а 40 % — со сдачи торговых площадей и квартир в трехэтажном доходном доме, где сама владелица занимала лучшую восьмикомнатную квартиру.

Вера была в ярости, узнав о предательстве, которого в этом браке никак не ждала. Она поняла, что имущество надо срочно спасать. Фирсанова обратилась к знаменитому адвокату Федору Плевако и по его совету написала прошение императору Николаю II с просьбой оказать покровительство по имущественным делам. Вера выставила претензию к Гонецкому на 2,7 миллиона рублей и ходатайствовала, чтобы на самом высоком уровне было принято решение о недействительности безденежной купчей и дарственных, что создавало юридическое основание для возврата ей имущества.

Основанием для ходатайства адвокаты Веры Ивановны, возглавляемые Плевако, выставили формулу «нанесение оскорбления ее супружескому праву». Эта формула вела к применению нормы гражданского права, предусматривавшей «возвращение дара в случае явного непочтения со стороны одаренного». Статья 974 Свода законов гражданских гласила:

Дар, принятый тем, кому он назначен, к дарителю не возвращается; но если принявший дар учинит покушение на жизнь дарителя, причинит ему побои или угрозы, или вообще окажет ему явное непочтение, то даритель имеет право требовать возвращения подаренного.

Измену мужа можно было расценить как «явное непочтение», что служило юридическим основанием возвращения дара.

Дело передали на экспертизу в Министерство юстиции, но министр Муравьев не поддержал просьбу оскорбленной жены, отметив, что он «не усматривает оснований к рассмотрению дела в исключительном порядке, так как ходатайство Гонецкой должно подлежать всестороннему рассмотрению судебных мест, если муж просительницы действительно будет объявлен несостоятельным должником и если кредиторы предъявят права свои к имуществу, переданному мужем жене по дарственным записям, — чего, однако, до сих пор не последовало».

Спасение имущества осложнилось, но Вера не сидела сложа руки. Она добилась приема у московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича (дяди императора Николая II). Сергей Александрович от своего имени написал письмо о деле Фирсановой-Гонецкой министру внутренних дел Сипягину в Петербург. Делу снова был дан ход.

Вскоре последовал скандально громкий развод, после которого Вера получила назад свои бани, пассаж «Петровские линии» (годовой доход с которого в 1906–1913 годах составлял гигантскую сумму от 107 до 152 тысяч рублей). Желая избавиться от неприятных воспоминаний, она также вернула себе девичью фамилию. Формально Гонецкий возвратил имущество добровольно. Однако, по слухам, Вере пришлось заплатить миллион рублей (как и первому мужу), чтобы он подписал все требуемые документы. После развода Гонецкий уехал в Южную Африку на англо-бурскую войну.

Наученная горьким опытом, Вера Фирсанова больше не вышла замуж. Благодаря доходам от недвижимости капиталы ее продолжали округляться. Она приобрела репутацию меценатки и меломанки, приятельствовала с Шаляпиным. Вера Ивановна активно попечительствовала в Фирсановском доме дешевых и бесплатных квартир для вдов и сирот на 162 квартиры для призрения 400 бедных, который они с матерью в 1883 году, в память о муже и отце, передали в дар крупнейшей российской благотворительной организации — Императорскому человеколюбивому обществу (четырехэтажный каменный дом в Электрическом переулке стоил 700 тысяч рублей). Она также подарила дом для благотворительного заведения земству на родине своего отца в Серпуховском уезде.

После развода Фирсанова, имевшая огромные доходы, увлеченно занялась благоустройством принадлежавших ей двух подмосковных усадеб, стоивших свыше 195 тысяч рублей. В частности, она возвела на свои деньги железнодорожную платформу Фирсановская на 31‐й версте Николаевской железной дороги. В купленной у дворян Столыпиных усадьбе Середниково в 1914 году Вера установила памятник поэту Лермонтову, который отдыхал здесь у родственников в 1829–1832 годах. С удовольствием она посещала художественные выставки и пополняла свою коллекцию живописи, например, в 1912 году приобрела для декорирования гостиной две картины Константина Юона — «Приготовления к ледоходу (Ока)» и «Пляска свах» (размером 134 на 200 сантиметров).

О том, как сложилась судьба Веры Фирсановой после революции 1917 года, когда она потеряла все имущество, существуют только легенды. Есть версия, что, использовав связи в артистических кругах, она уехала в середине 1920‐х годов в Париж под видом костюмерши в составе советской гастрольной театральной труппы. Она также могла уехать во Францию к своей дочери и внукам — экс-муж дочери, известный музыкант Юлий Конюс, эмигрировал туда в 1919 году как французский гражданин, и хотя он был уже в новом браке, известно, что дети выехали с ним.