Помоги проекту - поделись книгой:
Вся почта в виде сложно опечатанных пакетов хранилась в специальном массивном сейфе, запиравшемся на ключ сложной конфигурации. Доступ к сейфу преграждала массивная стальная дверь, запиравшаяся стальной же перекладиной, имеющей на концах комбинационные шифрзамки. Открывался доступ к пакетам в сейфе специально приходившим офицером, знавшим комбинации замков на перекладине и имевшим ключ от сейфа. Он выдавал клеркам пакеты, те их сортировали, регистрировали и помещали в специальные курьерские сумки. Последние выдавались курьерам под расписку офицером, который закрывал на ключ на запястье курьера наручник, прикрепленный к сумке. Таким же образом осуществлялся процесс приема офицером привозимых в центр сумок для сортировки и отправки корреспонденции по назначению.
Изучая возможность оставаться на дежурстве в центре в нерабочие дни, Джонсон узнал, что большинство клерков относились к обязанности периодически дежурить с большим неудовольствием. Узнав, что Джонсон женат и очень нуждается в деньгах — об этом он по совету разведчика сразу же дал понять своим коллегам-клеркам, — они стали предлагать уступить ему свою очередь с дополнительным заработком в виде оплаты за такое дежурство. Желающих вместо дежурства погулять со своими дамами было достаточно, и резидентура могла рассчитывать на одиночные дежурства Джонсона, чтобы использовать их в своих целях.
Наступил решающий, заключительный этап операции ТФП, который потребовал от резидентуры и ее агента максимального напряжения сил и способностей.
ТФП и изъятие документов
Дальнейший план резидентуры состоял в том, чтобы добыть секреты двух комбинационных замков; получить слепок с ключа сейфа и изготовить по нему ключ; в ночное дежурство опробовать полученные результаты, проведя проверочное вскрытие двери и сейфа.
После завершения этих операций требовалось решить вопрос о проведении ТФП либо силами резидентуры, либо поручить это агенту.
На этом этапе операции «Карфаген» в резидентуре были приняты меры к полной конспирации проводимых оперативных мероприятий, повышены меры обеспечения безопасности в работе с агентом. Центр внешней разведки постоянно информировался о ходе подготовки к ТФП. Там была подготовлена специальная бригада мастеров по вскрытию корреспонденции особой сложности, которая ждала сигнала для прибытия в резидентуру.
Джонсон, успешно решив задачу обеспечения условий для осуществления ТФП в ночное дежурство, занялся внимательным наблюдением за процессом вскрытия офицером хранилища. От него не ускользнула небольшая заминка с одним из комбинационных замков. Очевидно, шифр комбинации был заменен и прибывший офицер, открыв один замок, забыл вторую комбинацию. Он вынужден был позвонить по телефону и, слушая, сделал заметки на листке бумаги, который после успешного открытия замка, скомкав, бросил в корзину для мусора.
Джонсон выбрал удобный момент и незаметно подобрал этот клочок бумаги. Как оказалось, это была вторая шифркомбинация, которую агент проверил в первое же ночное дежурство. Замок открывался. Так одна из труднейших задач наполовину была решена.
Наблюдая за использованием ключа, агент установил, что офицер, как правило, не выпускает его из рук. Но однажды ключ оказался лежащим на столе в то время, как офицер сверял выдаваемые клеркам пакеты. Изловчившись, Джонсон сумел сделать слепок, но он спешил, боясь обратить на себя внимание других клерков или офицера, и, как оказалось, слепок получился некачественным. Пришлось поручать Джонсону ловить новую возможность завладеть хотя бы на короткое время ключом.
Совершенно внезапно эта задача максимально упростилась. Джонсон заметил, что офицер однажды воспользовался вторым, очевидно, запасным ключом, взяв его из стоявшей вблизи сейфа тумбочки, и после закрытия сейфа опять вернул ключ на место.
Теперь в ночное дежурство Джонсон спокойно смог сделать добротный слепок. Вскоре изготовленный в спецотделе ключ уже находился в резидентуре. Цель, к которой так упорно стремилась резидентура, приблизилась еще на один важный шаг.
Оставалась последняя преграда. После консультации с Центром резидентура согласилась поручить агенту получить комбинацию второго замка на перекладине путем просвечивания замка специальным портативным рентгеновским устройством.
После тщательного инструктажа агента в октябре 1962 года в ночь с субботы на воскресенье ему был вручен аппарат, с помощью которого он успешно записал вторую комбинацию. Эта ночь для резидента Лазарева и разведчика, поддерживавшего связь с Джонсоном, запомнилась надолго. Пока агент не вернул к утру аппарат, оба они находились в крайнем напряжении. Ведь аппарат был уникальным изобретением спецотдела КГБ, изготовлен в единственном экземпляре, и им пользовались во всех операциях ТФП, где встречались подобные секретные замки. Потеря его, помимо срыва такой многообещающей операции по диспетчерскому центру, была бы трудно восполнимой утратой.
Естественный вздох облегчения резиденту принесла телеграмма из Москвы с сообщением второй комбинации замка перекладины.
Кстати, вторично мне довелось «встретиться» с этим хитроумным приспособлением уже в Польше, когда им пришлось воспользоваться в одной из очередных операций ТФП, уже в конце семидесятых годов. Я уже знал о том, что на судебном процессе над Джонсоном в 1965 году он подробно рассказал американцам об этом «рентгене». Поэтому был крайне удивлен, что за прошедшие десять лет американские специалисты так и не удосужились найти защиту против применения нашего аппарата. Об этом свидетельствовало успешное его использование при ТФП в американские объекты.
Наступал самый ответственный момент в операции «Карфаген». На 30 ноября 1962 года было намечено пробное проникновение агента в сейф. Джонсон успешно открыл все три замка и, посмотрев в сейф, увидел там много тщательно опечатанных пакетов, один из которых он осмелился даже подержать в руках. Закрыв замки, агент утром условным сигналом сообщил в резидентуру о положительном результате своих действий. Уверенные действия и пунктуальность в исполнении инструкций позволили резидентуре принять решение продолжать операцию только силами Джонсона. Первое изъятие документов было по согласованию с Москвой назначено на ночь с 14 на 15 декабря 1962 г. К этому сроку была вызвана бригада специалистов для работы по вскрытию пакетов, для которой было заранее подготовлено удобное помещение в посольстве, обеспечивавшее безопасность и полную конспирацию. При этом учитывалось, что время для обработки изымаемых пакетов, которых по оценке Джонсона могло быть до тридцати, было весьма ограничено, не больше двух-трех часов.
В резидентуре был разработан четкий план, по которому Джонсон должен был к одиннадцати часам ночи изъять пакеты из сейфа и, поместив их в авиационную сумку, доставить на место встречи, расположенное в пяти минутах езды на автомобиле от диспетчерского центра. Разведчик к этому времени после тщательной многочасовой проверки прибывает на встречу, обменивается с ним такой же авиационной сумкой, в которой для агента привозится ужин, и спешит доставить документы в резидентуру, на что потребуется не более получаса.
Бригада должна закончить обработку за полтора, максимум два часа, и разведчик по заранее отработанному маршруту должен доставить сумку с документами агенту самое позднее к половине третьего утра, когда Джонсон подъедет на своей машине, но уже на другое место встречи, в двадцати минутах от места его работы.
Я могу ошибаться в отдельных деталях, вспоминая о том, что мне рассказывал Лазарев и что сообщал об этих операциях сам Джонсон на суде. Но в целом ясно, что времени в распоряжении резидентуры было чрезвычайно мало, зато много трудностей в обеспечении безопасной доставки документов как от Джонсона, так и особенно обратно к нему.
Представляя себе обстановку работы бригады над документами, я вспомнил о наших специалистах, вынужденных вскрывать японскую дипломатическую почту в трясущемся вагоне. Они все же не были так жестко лимитированы во времени. И еще мне припомнилась сейчас книга Леруа-Фэнвилля, где он очень образно обрисовал накаленную до предела атмосферу, в которой из-за лимита времени работали французские специалисты, вскрывая чужие дипломатические вализы. Но и французы работали у себя дома, где, как говорят, и стены помогают, нашим же разведчикам приходилось остерегаться и французских контрразведчиков, и американских спецслужб.
Помню, как Анатолий Иванович, рассказывая об этой первой выемке документов из сейфа диспетчерского центра, вновь переживал предельное напряжение сил. Было заметно, что одна такая ночь стоила ему многих если не лет, то уж точно месяцев его разведывательной карьеры. Не случайно еще довольно молодым он ушел из жизни.
О том, что не в меньшем напряжении находился наш разведчик, участник этой необыкновенной операции ТФП, я уж не говорю. Хотя на личном опыте знаю, что исполнителю легче совершать ответственные дела, чем его руководителю ожидать завершения операции и благополучного возвращения исполнителя. Последний уже прошел пик напряжения и может расслабиться на обратном пути, а руководитель продолжает оставаться в пиковом напряженном ожидании.
У нашего разведчика была сложная задача. Он должен был уложиться в график заранее рассчитанного по времени маршрута, безопасно доставить документы, а затем вернуть их агенту. И все это в условиях возможных непредвиденных осложнений на парижских улицах с их интенсивным ночным движением.
Представь, читатель, на минуту, что где-то на его пути возник затор или кто-то нарушил правила движения и его останавливает полицейский как свидетеля или участника этого нарушения. И тысячи других случайностей, а разведчик вопреки всему не имеет права подвести под смертельную опасность агента, не вернув ему вовремя документы.
Зато какое огромное удовлетворение испытываешь, когда все позади и ты можешь доложить, что задание выполнил!
Вот и тогда, в разговоре с Лазаревым, я почувствовал в его голосе волнение, оставшееся с тех минут, когда наш разведчик благополучно возвратился от агента, а еще позже, когда резидентура получила условный сигнал от агента, что у него все благополучно.
Но это было только первое изъятие документов. А в период с декабря 1962 года по конец апреля 1963 года Джонсон регулярно дважды в месяц дежурил и почти в каждое свое дежурство вскрывал сейф и передавал очередную порцию пакетов, содержавших архисекретнейшую информацию американского военного ведомства. Казалось, так будет продолжаться долго, но внезапно, в апреле 1963 года, резидентуре пришлось сделать перерыв.
Резидентура стала отмечать ошибки, которые начал допускать агент. Вероятно, сильное напряжение сказывалось на нем, и потребовалось дать ему передышку для отдыха. Так, однажды Джонсон забыл поставить сигнал о благополучном возвращении документов в хранилище. Можно только догадываться, что пережили наши разведчики, подозревая худшее, пока агент все же не опомнился и не выставил сигнал.
Во второй раз произошло более серьезное чрезвычайное событие, чуть не поставившее всю операцию «Карфаген» под удар. Такая вероятность по своим последствиям была бы чревата не только таким серьезным осложнением, как раскрытие американцами факта ТФП к их секретам, но и позволила бы значительно сократить ценность всех добытых сверхсекретов. Американцы немедленно изменили бы свои мобилизационные планы и заменили бы шифровальные машины и ключи, ставшие известными нам. То есть огромное преимущество операции тайного проникновения было бы потеряно.
Произошло же следующее.
Во время последней операции изъятия документов в апреле, когда наш разведчик около трех часов утра привез на встречу с агентом документы, Джонсона там не оказалось. Нервничая, наш разведчик непозволительно долго, до получаса, оставался на обусловленном месте, имитируя поломку машины. Когда дальше ждать было уже нельзя, так как в четыре часа агента на его посту должен был сменить другой дежурный, разведчик решился на отчаянный шаг: он подъехал к диспетчерскому центру, увидел стоявшую там автомашину агента, положил в нее сумку с документами и уехал докладывать резиденту о таком неприятном осложнении.
Утром проверка сигнала показала, что агент все же успел вернуть документы на место. Как оказалось, вернувшись с первой встречи с нашим разведчиком, агент хорошо закусил и заснул. Когда он очнулся, до смены оставалось всего 15 минут. Он выскочил из центра, чтобы ехать за документами и с облегчением увидел их в машине. Едва он успел поместить документы в сейф и закрыть последний замок, как появился его сменщик. От провала его отделяли считанные минуты.
Резидентуре стало ясно, что дальше продолжать операцию «Карфаген» через Джонсона становится опасно. Имея опыт ТФП в этот объект и располагая секретами открытия замков, резидентура стала планировать замену Джонсона на подобранного к этому времени «дублера». Но об этом я уже не могу ничего «вспомнить», так как такая возможность остается тайной и для американцев, считающих, что доступ советской внешней разведки к их хранилищу во Франции прекратился с прекращением работы там Джонсона.
Сам же агент к маю 1964 года был направлен на работу в Пентагон, а в июле следующего года уже состоялся громкий судебный процесс над ним в результате предательства его жены Хеди, доложившей в психическом припадке американской контрразведке о его сотрудничестве с КГБ.
Что же добавить к вопросу о дальнейшей судьбе операции «Карфаген» и о том, как проходила дальнейшая разработка этих богатейших копей царя Соломона? Судя по ряду известных мне примеров, показывающих, что наша служба не любит отказываться от раз достигнутого, думаю, что и в случае с операцией «Карфаген» не все так завершилось, как это описывается в американской прессе и как думают спецслужбы, потерпевшие поражение в этом деле.
Мне остается вспомнить о том, что же писали в Европе о документах диспетчерского центра, и высказать некоторые появившиеся у меня в связи с операцией «Карфаген» мысли.
Как я упоминал, в конце 1969 года, а точнее в сентябрьских номерах западногерманских журналов «Штерн» и «Шпигель» одновременно появились публикации отдельных американских документов, которые проходили через диспетчерский центр еще в начале шестидесятых годов. Вторичная публикация в «Штерне» была в феврале 1970 года. В документах фигурировали те самые, показавшиеся мне в 1963 году страшными цели американских ударов по Европе, включавшие и территории союзников США по НАТО. Естественно, эти документы вызвали сенсацию и новую волну публикаций в других странах. Как пишет французский историк Т. Вольтон (Вольтон Т. КГБ во Франции. М.: Прогресс. 1993, с. 112), на эти документы ссылались в различных изданиях около 20 раз. Сам он ссылается на эти, как он утверждает под влиянием американских опровержений, псевдодокументы, как на продукт дезинформационной службы советской внешней разведки. Кто же поверит этим опровержениям?! Ведь документы те были абсолютно достоверными, в чем, думаю, перед публикацией редакторы таких авторитетных журналов удостоверились. Можно добавить, что уже в 1981 году статьи на тему документов, по сообщению того же Вольтона, появились в Голландии, Норвегии, Бельгии, Греции, Великобритании, Франции и на Мальте. А в 1982 году появилась обширная статья в Финляндии.
Хотя я уверен, что документы стали известны самим европейским спецслужбам, допускаю и возможность передачи, повторяю, передачи, а не подделки некоторых из добытых нашей внешней разведкой в 1963 году из диспетчерского центра документов по своим каналам для опубликования в прессе. Это было бы естественным в плане активных мероприятий по воздействию на европейскую общественность. Такими циничными, страшными были эти американские планы, что не требовалось никаких добавлений к ним.
На судебном процессе над Джонсоном и в связи с раскрытием им операции ТФП в диспетчерский центр высказывалось много интересных, заслуживающих внимания оценок этой операции внешней разведки.
Министерство обороны США заявило, что можно охарактеризовать потери как огромные, некоторые являются непоправимыми и не поддающимися оценке и определению. Невозможно оценить в долларах стоимость восстановления и исправления того, что произошло. Главное в оценке этого министерства сводилось к констатации: «Если бы потери не были обнаружены и началась бы война, ущерб этот мог стать фатальным».
Кажется, сильнее не скажешь.
Различные эксперты и специалисты США высказывались в том плане, что материалы центра дали Советскому Союзу детальное знание оборонной системы НАТО и, кроме того, информацию о том, что Соединенные Штаты намеревались делать при различных вариантах мировых событий. КГБ обнаружил скрытые разногласия среди партнеров НАТО, которые СССР мог усилить и обострить. Советская разведка узнала, какие слабости Советского Союза Запад секретно обнаружил. Определить весь ущерб от потери этих секретов невозможно. Непоправимым оказалось многое. Например, нельзя нейтрализовать советское проникновение в западные системы криптологии. Однако многое из того ценного, что КГБ «украл», остается неведомым для США, так как невозможно точно узнать, какие же материалы оказались в руках советских разведчиков.
Не менее интересны и описания публицистами диспетчерского центра. Например, Д. Баррон в своей книге «КГБ» (Баррон Д. КГБ. Секретная работа советских секретных агентов. Нью-Йорк, 1974, с. 199, 214) пишет: «Ни одно другое учреждение в Европе не было таким жизненно важным для Соединенных Штатов, и вооруженная охрана защищала его днем и ночью… Это был курьерский центр вооруженных сил США. Поток секретов, проходивших через него, мог раскрыть фундаментальные оборонные планы Запада, наиболее сильные и слабые стороны США, шифровальные системы, при помощи которых передавались сверхчувствительные, важнейшие сообщения. Это были секреты, за которые Советский Союз заплатил бы любую цену». И далее, центр «был европейской крепостью многих наиболее важных военных и дипломатических секретов, принадлежавших США… Все жизненно важные документы, шифровальные системы и криптологическое оборудование, направлявшееся Вашингтоном в НАТО, американскому командованию в Европе, а также Шестому флоту в Средиземном море, поступало прежде всего в диспетчерский центр… Все материалы с грифом сверхсекретно и более высоким засекречивающим обозначением, исходящие из подразделений в Европе, также поступали в центр по пути в Вашингтон».
Об интересе внешней разведки к центру, который, судя по всему, был известен Западу:
«КГБ давно наблюдал за центром. Но он оставался подобно влекущему и обманчивому миражу за пределами достижения… КГБ знал так же, как и США, что центр и его сейф были недоступными. И все же КГБ искал хотя бы один шанс из миллиона, который позволил бы войти и добыть сокровища сейфа».
Как видит читатель, советская внешняя разведка нашла этот миллионный шанс.
Завершая описание эпопеи «Карфаген», не могу удержаться, чтобы не поделиться размышлениями, навеянными этой операцией.
Читая об операции в западных источниках, слушая рассказ Анатолия Ивановича Лазарева, я мысленно был с моими коллегами-разведчиками, которые решали сложнейшую разведывательную задачу в парижской резидентуре. Ведь им пришлось не только преодолеть многочисленные барьеры на пути к исключительно важной для нашего государства, актуальнейшей в условиях «холодной войны» информации.
Когда, наконец, они прорвались туда, к заветному сейфу, где складывались документы стратегического значения, они отнюдь не избавили от постоянного риска ни себя, ни своего агента.
Джонсон рисковал, когда ночью, оставаясь временно в одиночестве, вскрывал замки на хранилище. Лихорадочно укладывая в сумку находившиеся там пакеты, он знал, что в любой момент может внезапно появиться проверяющий его пост офицер. Вынося сумку с документами и оставляя центр без охраны, он вновь рисковал был уличенным, по крайней мере, в дезертирстве с важного поста, не считая большой вероятности обнаружения при этом отсутствия в сейфе документов. Затем он отвозил сумку с документами нашему разведчику и, отдав ее, возвращался на свой пост. И вновь несколько часов напряженного ожидания, когда документы вернутся и он сможет успокоиться, положив их на место, затем риск оставления центра без охраны, вновь беспокойство о том, чтобы кто-то из американцев, хотя бы его сменщик, почему-либо решивший явиться на дежурство пораньше, не обнаружил его отсутствия. Могли у него возникать и мысли о том, все ли будет благополучно с временно отсутствовавшими пакетами, не будет ли замечено их вскрытие. Ведь он понимал, для чего они были нужны советской разведке.
Велики были психологические переживания и нашего разведчика и его начальника резидента Лазарева. Поездка к агенту за документами, как и любой выход разведчика на встречу с особо ценным агентом, требовала сложного проверочного маршрута и большого нервного напряжения. А в данном случае нужно было ночью, в сложных условиях парижского оживленного дорожного движения не пропустить ни одного подозрительного признака, в точно назначенное время быть на месте встречи. И особенно усложнялась эта задача при возвращении документов агенту из-за острого дефицита времени.
При этом еще раз хочу напомнить, что мы имели очень квалифицированного противника в лице французской контрразведки.
А переживания самого резидента, отвечающего за все и перед всеми. Операция «Карфаген» была настолько неординарной по содержанию добывавшейся информации, что о ней, не в конкретной форме, но достаточно много знали не только в руководстве внешней разведки и КГБ, но и глава государства. Любой успех или провал ее несли бы за собой самые серьезные последствия, в первую очередь для резидента. Успешное проведение операции, какими бы наградами оно ни вознаграждалось, не могло компенсировать и доли нервных и психических издержек ее исполнителей.
Переживания оперработника и Лазарева длились до самого утра, пока не появлялся сигнал агента о возвращении документов в сейф. И так два-три раза в месяц с декабря 1962 года по май 1963 года. Тяжелый выдался тот зимне-весенний сезон для парижской резидентуры. А если учесть, что резидентура не прекращала работы с рядом других ценных агентов — в том числе с Паком, начавшим как раз в тот период работать в НАТО и достигшим максимума своих информационных возможностей, то напряженность оперативной деятельности в период осуществления ТФП в центр становится ясной.
После появления признаков опасности срыва агента внешняя разведка поступила весьма разумно, приостановив дальнейшее использование Джонсона в операции.
Резидентура и руководство внешней разведки, оценивая особую важность добытой из центра информации, решили больше не рисковать. При этом учитывался важнейший фактор: пока американцы не знали о факте изъятия их документов, ценность их возрастала. Это позволяло сравнивать ставшие известными нашему командованию мобилизационные планы США с конкретными действиями американских вооруженных сил в Европе и руководства НАТО в условиях возникавших обострений международной обстановки. Шифровальные материалы позволяли читать особо важную переписку США и их союзников по НАТО.
Когда же Джонсон был изобличен в сотрудничестве с советской внешней разведкой, то американскому командованию нелегко было установить, какие конкретные документы оказались в нашем распоряжении. Так как Джонсон не знал, что он передавал нам, пришлось им исходить из того, что все документы, проследовавшие через центр в обоих направлениях в период с декабря 1962 по май 1963 года необходимо считать раскрытыми перед нами. Следовательно, все их необходимо переделывать, изменять и разрабатывать заново.
Пример операции «Карфаген» в ее комплексном рассмотрении ясно свидетельствует о том, что работа разведчика требует не только профессионального опыта, но и особого терпения, способности терпеливо идти намеченным путем и уметь дожидаться благоприятных условий для успешного решения своих задач.
Опыт многих дел, успешно завершенных советской внешней разведкой, показывает, что иногда, как, например, в случае с агентом Джонсоном, требуется долголетняя терпеливая и тщательная работа для того, чтобы на каком-то этапе представился вдруг шанс совершить «королевский ход», достичь поражающего воображение успеха. Вот пример деятельности германской разведки, который приводит бывший ее руководитель В. Шелленберг в своих воспоминаниях (Шелленберг В. Лабиринт. Нью-Йорк, 1956). Он описывает потопление немцами в 1939 году английского линейного корабля «Ройял Оук»: «Потопление этого линкора заняло менее пятнадцати минут, но потребовалось пятнадцать лет терпеливой и усиленной работы… чтобы заложить необходимые основания для этой операции».
Два слова о роли в разведке человеческого фактора. Агент советской внешней разведки Джонсон смог преодолеть все чрезвычайно сложные меры безопасности, которые соблюдались в центре в целом очень строго. Однако и на той, американской стороне действовали люди со всеми свойственными им слабостями. Так, Роберт Конквист в предисловии к упоминавшейся мною книге Д. Баррона о КГБ пишет: «Даже такие удары, как то, что произошло в Орли (то есть в диспетчерском центре, находившемся в отдаленном уголке аэропорта Орли. —
Читатель помнит о просчетах американского офицера с секретной комбинацией к шифрзамку, с ключом. Все это были те маленькие слабости человеческие, которые в конечном счете могут играть роковую роль.
Но Конквист забывает, что и наша внешняя разведка учитывала все это. Уверен, нет таких обстоятельств в мире, абсолютно надежных мер, которые в принципе не могут быть преодолены. То, что человек установит, другой человек найдет способ убрать со своей дороги. Так в центре и произошло.
Если бы не оказалось Джонсона, то внешняя разведка могла бы завербовать другого, например, американского офицера, который имел доступ к хранилищу. Но простой, малозаметный клерк оказался более удобным, он смог с нашей помощью не только получить доступ к сейфу, но еще, что немаловажно, выносить его содержимое и затем незаметно возвращать на место.
Ведь над всеми этими деталями намеченной операции ТФП парижская резидентура думала и работала больше года и готовила все необходимые условия.
Например, возьмем один вопрос: вскрытие замков сейфа. Если бы агенту не удалось из-за оплошности офицера получить шифр для одного замка, он все равно узнал бы его таким же способом, как это сделал со вторым замком. Если бы не удалось снять слепок с ключа, агент мог бы в ночное дежурство впустить в центр высококвалифицированного специалиста внешней разведки по сейфовым замкам, и последний решил бы эту проблему.
Так, в каждом отдельно взятом элементе, составлявшем всю операцию, могла успешно решаться проблема ТФП. Операция «Карфаген» наглядно иллюстрирует роль человеческого фактора в разведке. До тех пор, пока люди поддаются вербовке, будет существовать возможность реального доступа к любым секретам. Даже там, где вся охрана доверена бездушным роботам, изощренным системам электронных запоров, преград и ловушек. Потому что эти запоры создают люди, ими управляющие. Следовательно, стоит завербовать того, кто ими управляет или их создавал, чтобы найти путь к охраняемым секретам. Все дело будет сводиться к срокам и средствам для достижения желаемого.
В заключение могу сказать, что более ста добытых через Джонсона и вскрытых специалистами внешней разведки пакетов имели грифы секретности наивысшего значения в американском военном ведомстве, разведывательных военных службах США и государственном департаменте. Они принесли внешней разведке такое информационное богатство, которое на многие годы создало нашей службе высокий авторитет как внутри КГБ, так и в правительственных кругах Советского Союза.
Эта операция ТФП с помощью агента является немеркнущим примером возможностей разведки, когда ее разведчики проявляют настойчивость и целеустремленность, смелость и мужество, изобретательность и способность безошибочно прогнозировать ход развития событий.
Операция «Прелат»
Большинство операций агентурного ТФП внешней разведки осуществлялось агентами-иностранцами, внедрение которых в интересующие нас объекты представлялось более доступным для спецслужбы делом. Однако были отдельные успешные примеры проникновения к закрытым источникам информации и агентов-нелегалов. Одной из таких операций, блестяще осуществленной нелегалом внешней разведки Максимовым, было ТФП в Ватикан с целью внедрения во всемирно разветвленную разведывательную сеть этого католического центра. Но прежде чем достичь Рима, разведчик прошел долгий путь, исключительно богатый событиями и успешными делами.
Я знал Максимова с 1939 года, сначала заочно, по его делам, а в 1950 году и лично, вплоть до его кончины в 1988 году. Его жизненный путь в разведке и сама его неординарная личность оставили неизгладимый след в моей памяти.
Трижды судьба Максимова приобретала трагический характер, и трижды он достойно выходил из выпавших на его долю испытаний. Эти переломные в жизни разведчика моменты если и нашли отражение в его архивном досье, то чисто формальное, они не могли быть зафиксированы со всем драматизмом создававшихся ситуаций.
В этой связи вспоминаю мысль, навеянную американским писателем Т. Клэнси и его уже упомянутым романом «Все страхи мира», об архивах, которые в лучшем случае фиксируют конкретные факты, но в них упускается сложное переплетение этих отдельных фактов как между собой, так и с теми порою архисложными конкретными ситуациями, в которых появились записанные в архивах факты.
Проследим, читатель, за развитием дел у Максимова, и убедимся в бедности и однобокости образа этого богато одаренного человека, представленного в нескольких газетных статьях, основанных на архивных записях его оперативного дела.
Мое первое заочное знакомство с Максимовым состоялось заочно в 1939 году, когда в мои руки попало его досье, из которого явствовало, что этот разведчик находится в Мексике, где выполняет какое-то важное специальное задание руководства. Другими словами, он был временно изъят из нашего ведения, и мне оставалось только ждать, когда Максимов снова вернется в американское отделение, заместителем начальника которого я был только что назначен. Такое возвращение в наше распоряжение состоялось в следующем, 1940 году.
Как значительно позже я узнал от самого Максимова, он был направлен в Мексику в конце 1938 года с задачей тщательного изучения обстановки в стране и вокруг Л. Троцкого. С этим заданием он хорошо справился, и его влили в оперативную группу, готовившую покушение на этого политического эмигранта.
В дальнейшем изложении перипетий судьбы Максимова буду основываться как на тех сведениях, которые я почерпнул из его дела, так, главным образом, и на том, что мне стало известно от него самого в процессе многочисленных встреч и задушевных бесед с ним.
Прежде всего хочу отметить, что Максимов был человеком, наделенным многими ценными для разведчика качествами. Он обладал большой проницательностью, быстро ориентировался в любой внезапно создавшейся ситуации, был исключительно коммуникабельным, легко устанавливал доверительные связи и знакомства, отличался обширной эрудицией, чему способствовало знание им в совершенстве нескольких иностранных языков.
После выполнения основного задания в Мексике он быстро сориентировался, к чему шло дело, и попытался получить разрешение от своего мексиканского руководителя Эйтингтона выехать на юг Латиноамериканского континента для выполнения там задач, ранее поставленных перед ним нашим американским отделением. Однако он не только получил отрицательный ответ, но и указание войти в группу мексиканского художника Сикейроса, готовившего теракт против Троцкого.
Оказавшись невольным участником дела, от которого он хотел во что бы то ни стало избавиться, Максимов своим поведением вызвал негативную реакцию в группе террористов. Но все же ему удалось уклониться от непосредственного участия в неудавшемся покушении, организованном Сикейросом, и остаться лишь на наружном сторожевом посту на подступах к вилле Троцкого.
После срыва первого покушения, поняв, что началась сразу же подготовка к новой попытке совершить теракт, Максимов сумел убедить своего непосредственного руководителя отпустить его из Мексики. Как позднее я узнал, его отъезд был расценен Берией как дезертирство, и над ним нависла серьезная угроза. Понимал это и Максимов и надеялся лишь на то, что своей дальнейшей практической работой он сможет снять или хотя бы смягчить эту реальную опасность. Мексиканский этап в его карьере разведчика стал первым переломным моментом в его судьбе.
Прибыв в Аргентину, где он успешно легализовался по добытым им самостоятельно документам гражданина одной из латиноамериканских республик, Максимов приступил к созданию разведывательно-диверсионной организации. Его главной задачей было проведение диверсионных актов на немецких судах, доставлявших в Германию стратегическое сырье, и на складах в портовых городах, где хранились предназначенные для немцев грузы.
С начала Второй мировой войны Германия начала получать стратегическое сырье из Латинской Америки, в частности, селитру и другие материалы, которые были необходимы для производства взрывчатых веществ. Оно поступало из Чили, Боливии, Уругвая в порты Аргентины. Туда же шли грузы из Мексики, в частности нефть. Вот там-то и создал свою диверсионную организацию Максимов.
К моменту вероломного нападения Германии на Советский Союз у Максимова уже действовало более десятка диверсионных групп, были организованы подпольные мастерские для изготовления взрывчатых и зажигательных устройств. Были уже проведены первые диверсионные акты, сожжено несколько немецких складов и потоплен ряд судов на их пути в Германию.
С началом Великой Отечественной войны Максимов развернул такую активную деятельность, что она обратила на себя внимание не только немцев, но и американской разведки. Последнее мы узнали из сообщения нашего агента «29», сотрудника латиноамериканского отдела государственного департамента США. Кстати, этот агент регулярно снабжал нас поступавшей в государственный департамент информацией из американских посольств в Южной Америке о деятельности там немецких спецслужб. Вся эта информация проходила через мои руки, и мы без промедления соответственно ориентировали Максимова.
Курируя из центра деятельность разведывательно-диверсионной организации Максимова в 1941–1942 годах, я удивлялся его энергии и неутомимости. В разгар войны в его распоряжении насчитывалось уже до 200 исполнителей-антифашистов, многими из которых он руководил лично.
Латиноамериканский период разведывательной деятельности Максимова явился вторым переломным моментом в его судьбе. Правда, на этот раз преобладали положительные моменты, хотя были и сугубо трагические. Например, когда он терял своих помощников. Один из них был изувечен во время взрыва при изготовлении диверсионной бомбы в самодельной мастерской.
К сожалению, любители газетных сенсаций пишут о Максимове, представляя его как участника убийства Троцкого, пользуясь архивными документами, в которых оказалось и его имя, а о его героической борьбе против гитлеровских захватчиков, стыдливо или, вернее, бесстыдно умалчивают. В Мексике большое количество хорошо организованных боевиков, среди которых он был только винтиком, к тому же невольным, были мобилизованы Сталиным для мести одному человеку, тогда как в Аргентине фактически в одиночестве он противостоял многим нацистским агентам, брошенным для охраны германских портовых объектов и судов от его смелых действий.
По окончании войны за самоотверженную работу Максимов был награжден прощением за его «дезертирство» в Мексике.
Максимов укрепил свое положение не только в Аргентине, но и во многих других латиноамериканских странах. У него появилось много хороших друзей среди руководителей правительств, с ним охотно встречались президенты республик, он заимел обширные связи среди высших католических деятелей. Последнее и натолкнуло советскую внешнюю разведку на постановку перед этим разведчиком задания о личном ТФП в Ватикан и его разведывательные службы.
Мне довелось снова услышать о деятельности Максимова, когда я в 1949 году перешел на участок нелегальной разведки. Наш американо-английский отдел курировал его работу в Америке и готовил его перемещение в Европу.
Учитывая способности Максимова и его широкие возможности в Латинской Америке, ему дали задание попытаться получить дипломатическое прикрытие при государстве Ватикан. При этом мы далеки были от мысли о высшей дипломатической должности. Но разведчик подготовил нам сюрприз.
В очередном докладе в Центр Максимов сообщил, что назначен полномочным послом одной из латиноамериканских республик и выезжает в Рим для вручения в Ватикане верительных грамот. Это было настоящим чрезвычайным событием, ибо еще никогда в истории внешней разведки ни одному нелегалу не удавалось заполучить такой высокий пост. Только Зорге смог стать неофициальным пресс-атташе германского посольства в Японии. И хотя нельзя сравнивать страны, но посол есть посол. Прежде, чем докладывать руководству НКВД, то есть самому Берии, об этом факте, мы запросили Максимова об обстоятельствах его успеха. Он просто ответил, что в свое время оказал услуги одному видному латиноамериканскому эмигранту, а теперь этот эмигрант, вернувшись на родину и став президентом, с готовностью согласился отплатить за ту прежнюю услугу.
При докладе Берии об успехе Максимова тот, на нашу и разведчика беду, хорошо запомнил это, что привело к третьему, наиболее неприятному своими последствиями переломному периоду в жизни Максимова.
По прибытии в Ватикан Максимов был приятно удивлен, встретив там ряд своих американских знакомых. При их дружелюбном содействии он быстро завел интересные связи в дипломатическом корпусе. Они же ввели его в высшие ватиканские круги, в том числе у него появились первые знакомства среди лиц, имевших отношение к разведывательной службе Ватикана. У Максимова появились реальные возможности приблизиться к цели своего пребывания в католическом центре. Но шел 1952 год, Максимов получил указание Центра получить аккредитацию послом также и в Югославии. Как оказалось, это не представило каких-либо трудностей для разведчика.
На очередной встрече с ним ему по указанию Берии поручили тщательно изучить окружение Тито и обстановку около президента во время различных приемов.
Это последнее поручение, исходившее от самого министра, страшно насторожило нас. Имею в виду как себя, так особенно и Максимова. Он почувствовал неблагоприятное направление, которое приобретает его «югославская миссия». Но мне временно пришлось расстаться с Максимовым. Он вновь был изъят из моего ведома, так же, как и его досье, которые забрал себе мой начальник А. Коротков. При этом он кратко бросил: «По указанию Берии».
Последняя телеграмма, которую я посылал в Вену, содержала указание нашему представителю в венской резидентуре вызвать на встречу Максимова и передать ему задание, которое было зашифровано его личным шифром, поэтому о содержании этого поручения я смог узнать только по возвращении разведчика от него самого, причем уже после разоблачения Берии.
Как рассказывал мне сугубо доверительно Максимов, в телеграмме ему задавался вопрос, показавшийся ему смертельно опасным: может ли он, судя по обстановке вокруг Тито, выполнить важное, но и опасное поручение. Имея мексиканский опыт, Максимову не составило труда домыслить, о каком опасном поручении могла идти речь. Одновременно тот же прошлый опыт подсказал ему, что отказ от такого задания для него мог означать только одно — конец не только его разведывательной карьеры, но и жизни.
Поделиться книгой: