Телохранители. Закрытый сектор

Я показал ей, как меня видит Сергей. А потом предложил два варианта сокращения её имени: Бета и Бель.

– Никогда таких существ не видела. А кто ты? И можешь называть меня Бель, мне так больше нравится.

– Я кот. А рядом со мной находятся человек Сергей и ящер Гена, – я показал ей поочерёдно обоих, – они будут мне помогать.

– Сергея я чувствую, не так хорошо, как тебя, но вполне отчётливо, а Гену совсем не ощущаю. Почему так? И кто вы такие? Есть ли еще такие как вы? И такие, как я?

– Не задавай сразу так много вопросов. Ты ведь уже увидела, что у меня голова совсем маленькая. Они там все сразу не помещаются. Время у нас есть. И я отвечу на твои вопросы, но сначала нам будет нужно определиться с некоторыми понятиями. Ты знаешь цифры?

– Нет, а что это?

– Вот с цифр нам и придётся начинать. И поможет мне в этом Сергей. Ты чувствуешь его, потому что он, как и я, эмпат. Мы ощущаем чужие эмоции и можем транслировать свои. Вот ты и чувствуешь его эмоции. А я, кроме этого, ещё и телепат – могу транслировать свои мысли и читать мысли других существ. Ты, оказывается, имеешь способности и эмпата, и телепата. Поэтому мы с тобой не только хорошо чувствуем друг друга, но и можем общаться. А Гена не обладает ни эмпатией, ни телепатическими способностями. По-моему, он вообще никаких эмоций не испытывает. Поэтому ты его и не чувствуешь. Но ты можешь видеть его моими глазами. А сейчас просто смотри. Нам надо устроиться с дороги, а потом будем отвечать на твои вопросы.

Сергей

Наше прибытие на станцию чуть-чуть не закончилось трагически. Надо было предвидеть, что Бель – так Иннокентий предложил называть Бетельгейзе – может просто рвануться к нему навстречу. Что она, разумеется, и проделала сразу, как только почувствовала его присутствие. Антигравитит лишил её веса, только вот масса двух с лишним Солнц и соответствующая инерция никуда не делись. И размазала бы она нас вместе со станцией о внутреннюю поверхность базальтового планетоида даже не в тонкий блин, а в мономолекулярную фольгу. Да и то, ограничилась бы этим только потому, что планетоид бы раскололся.

Обошлось. Иннокентий не растерялся и сумел её остановить, что позволило станции выскользнуть. Меня это навело на мысль, что вращение по внутренней орбите – далеко не лучший вариант положения станции. В дальнейшем ведь может всякое случиться. Посовещался с Геной, и тот согласился с моим предложением. Только об этом позже.

То, что кварковая звезда является разумным существом, подтвердилось. Но разум её, как и предсказывал Иннокентий, оказался разумом маленького ребёнка. Правда, темпы обучаемости этого «ребёнка» меня потрясли. Не знаю, дело тут было в величине её мозга или в степени быстродействия, но двоичное, шестеричное и десятичное исчисления Бель освоила минут за тридцать. И это при том, что общались мы с ней не напрямую, а через Иннокентия, который особыми познаниями в области цифр явно не отличался. Что такое квинтильон я ему так и не смог объяснить. А Бель осваивала подобные цифры играючи. Ввиду особенностей строения (шесть видов кварков), более удобным для неё было шестеричное исчисление, но мы договорились с ней, что считать она может так, как ей заблагорассудится, а с нами общаться с использованием десятичного исчисления, с использованием земных единиц измерения.

После того как мы смогли разговаривать на одном языке, к обучению приступил Гена. Он разъяснял кварковой звезде свойства антигравитита и принципы, на которых основано управление этими свойствами. Первым делом мы научили её выращивать ложноножку, придавая ей определённую заранее форму и длину. Когда с этим делом она освоилась, мы немножко усложнили задачу.

Теперь ей требовалось не просто вырастить ложноножку, заканчивающуюся полусферой определённого диаметра, но и проплавить ей в базальте планетоида километровый туннель, в котором мы планировали в дальнейшем поместить станцию. Сложность была в том, что базальт надо было не испарить, а лишь размягчить и аккуратно выдавить внутрь. Учитывая то, что температура внутри кварковой звезды составляла десятки миллиардов градусов, сделать это было непросто. Но Бель справилась с этой задачей с первой попытки.

Иннокентий сначала подавал это всё как развивающие игры. Потом, по мере взросления звезды, а оно осуществлялось прямо у нас на глазах, игры сменялись спортом. Разумеется, это всё делалось не сразу. Иннокентий быстро уставал, и через каждые три-четыре часа работы ему требовалось поспать не менее шести часов. Бель отдых не требовался, но они с Иннокентием очень хорошо чувствовали друг друга, и проблем не возникало. А мы с Геной приноравливались к режиму Иннокентия. Я даже умудрился пару раз втихаря смотаться домой. Напрямую меняя вероятности. В последнее время это стало получаться у меня значительно легче и сопровождалось меньшими затратами энергии.

С Геной мы нашли общий язык достаточно быстро. Этому не помешали ни его безэмоциональность, ни полное отсутствие у него чувства юмора. Когда встал вопрос об установке станции в подготовленную для неё нишу, я предложил схему подвески, а Гена смотался через портал за материалами. Всё-таки в техническом плане их цивилизация шагнула намного дальше. Что и не удивительно, с учётом несопоставимых сроков развития. Вернулся он с двумя работниками, внешне напоминающих муравьёв, способных работать в вакууме без скафандров. Живые это создания или квазиживые механизмы, я уточнять не стал. Работу они выполнили быстро и сразу после её окончания были отправлены через портал обратно. В стены ниши были вплавлены анкера, к которым демпфирующими тяжами была подвешена станция. Теперь при рывке практически любой мощности мы застрахованы от удара о поверхность планетоида, и риска оказаться раздавленными врезавшейся в него кварковой звездой. Меня заинтересовал материал, из которого были изготовлены эти тяжи. Дело в том, что мы на Земле пока так и не смогли разработать ни одного материала, упругость которого не ухудшалась бы при температурах, близких к абсолютному нолю. Гена заявил, что сам не имеет представления о том, как и из чего он изготовлен, но обещал разузнать при следующем визите домой.

Теперь, после того как мы убрали станцию из промежутка между внутренней поверхностью планетоида и внешней поверхностью кварковой звезды, можно было приступать к следующему этапу. Теперь Бель выращивала сразу несколько тонких ложноножек и сквозь отверстия в планетоиде выпускала их к его внешней поверхности. Отверстия выбирались не абы какие, а направленные на ближайшие звёзды. Далее, меняя плотность антигравитита на конце ложноножки и знак воздействия нужно было переместить планетоид в требуемом направлении на обозначенное расстояние с определённой скоростью. При этом требовалось не сорвать звёзды с орбит и не спровоцировать их столкновения с другими небесными объектами в обозримом будущем.

Другим обязательным условием было ограничение до двукратных стартовых и тормозных ускорений самого планетоида. Почему именно двукратного? А это уже я постарался.

В юности мне попались на глаза несколько книг Головачёва – фантаста, который полтора века назад был широкоизвестным, но потом быстро отошёл на второй план. Сейчас его вообще мало кто вспомнит. А я прочитал. И единственное, что плотно отложилось в памяти, так это способ, которым герои его повествований, как правило, перемещались в космическом пространстве. Они двигались шпугом – с двойным ускорением до точки на середине пути, а потом с аналогичным же ускорением тормозились. Запало это мне тогда в память. Вот и сподобился реализовать. А что, мы с Иннокентием к двойной тяжести привычные – вон, сколько тренировались, да и для Гены она вполне допустима.

После того как Бель освоила передвижение, мы ещё более усложнили задачу. Выбрали достаточно плотный метеорный поток и начали курсировать галсами, пересекая его под разными углами. При этом Бель требовалось отбрасывать в стороны метеориты небольшого размера и изменять на противоположное направление движения более крупных тел.

Для плотных метеоритов небольшого размера сила воздействия и ускорение последующего движения не лимитировались, а для более крупных, в особенности тех, которые имели небольшую плотность, вводились ограничения ускорений, так чтобы они не превышали двукратных.

Бель схватывала всё буквально на лету, и обучение продвигалось очень высокими темпами. Дело в том, что её самой всё это очень нравилось, так как являлось не только развлечением, но и позволяло выстраивать в собственном теле всё большее количество новых связок, их пересечений, разветвлений и комбинаций.

Когда взаимодействие с метеоритами было доведено до полного автоматизма, мы направились к небольшой звёздочке спектрального класса G, обладающей планетной системой. Жизни на спутниках этой звезды не имелось, что позволяло нам тренироваться в полигонных условиях, не особенно задумываясь о последствиях наших действий.

Нам требовалось освоить передвижение в внутри системы, так называемый каботаж. Перед входом в систему я установил несколько ограничений. Во-первых, наши действия не должны были спровоцировать столкновений планет и их спутников, а также падение их на звезду. Во-вторых, нам самим следовало опасаться приближения к планетам, обладающим атмосферой, заходить в хромосферу звезды и в облака газа, буде они окажутся на пути. Дело в том, что внутренняя температура Бель составляла десятки миллиардов градусов. И мы вместе со станцией до сих пор не превратились в плазму только благодаря разделяющей нас прослойке вакуума, являющегося абсолютным теплоизолятором. Лучистый перенос энергии также отсутствовал по определению – кварковая звезда не испускала фотонов. Вот только в случае появления в промежутке между внутренней поверхностью планетоида и звездой даже сильно разреженного газа ситуация могла измениться кардинально. Антигравитит выдерживает любые температуры, но теплоизолятором не является. Поэтому молекула газа, прикоснувшаяся к его поверхности, мгновенно превратится в чрезвычайно горячую плазму. А дальше посредством броуновского движения и электронно-фотонных ливней начнётся перенос энергии.

Самостоятельно посчитать критическую плотность газа, превышение которой будет представлять для нас опасность, Бель пока не умела. Мы с Геной просто не успели обеспечить её знаниями о всевозможных физических процессах и явлениях с высокой степенью детализации. В дальнейшем этим, разумеется, нужно будет обеспечить. И чем скорее, тем лучше.

А пока мы на весьма приличной скорости, в одну десятую от скорости света, двигались по системе неизвестного на Земле жёлтого карлика, который очень напоминал наше родное Солнце. Вот только с планетами ему не слишком повезло. Пара обожжённых шариков чуть меньше нашего Меркурия, бешено мчащихся практически на границе хромосферы, два «Юпитера» плавно и неторопливо шествующие по орбитам в центральной части системы, и «Нептун», медленно ползущий по внешней орбите. Между «Юпитерами» расположен метеорный пояс – кого-то порвали.

Почему мы задались именно такой скоростью при движении в планетной системе? Сразу из трёх соображений. Во-первых, для кварковой звезды это безопасно. Релятивистские эффекты, которые теоретически могут повлиять на её стабильность (на практике ещё никто с подобным не экспериментировал) становятся значимыми при больших скоростях. Во-вторых, мы не собирались тратить на тренировочный полёт дни и недели. В-третьих, одна десятая скорости света – это вполне реальная скорость для кораблей, входящих в космические флоты цивилизаций Закрытого сектора. Я не думаю, что они постоянно движутся с подобной скоростью, особенно внутри планетных систем, но в некоторых случаях могут достигать её. Поэтому наличие такого опыта для Бель явно не будет лишним. Ну, а если кто, наоборот, чересчур шустрым окажется, так гоняться за ним на субсветовых скоростях никто и не собирается, благо имеется возможность не только притормозить шустрика, не сходя с места, но и к себе подтянуть на гравитационном аркане.

Наш планетоид не снижая скорости, нёсся по системе в плоскости эклиптики. Удобно расположившись в центре сферического обзорного зала станции, мы наблюдали панораму окружающего пространства на экранах, в которые были превращены его стены. Вот мимо прошмыгнул ледяной шар, близкий по параметрам к Нептуну – восьмой планете Солнечной системы. Эта планета была немножко покрупнее, в четыре раза больше Земли, но чуть легче Нептуна за счёт отсутствия каменного ядра. Её масса превышала массу нашего планетоида примерно в сто тысяч раз.

Местное светило на этот момент выглядело, как достаточно крупная звезда, яркость которой по мере нашего приближения заметно увеличивалась.

В отличие от нас Бель ориентировалась в пространстве исключительно по гравитационным полям космических объектов и нейтринным потокам. Часть информации о строении галактики мы с Геной ей, конечно, передали, но это была даже не капля в море. Возможности её кваркового мозга позволяли со временем учесть расположение, параметры движения и характеристики всех без исключения небесных тел от гигантской чёрной дыры в балдже до песчинки в гало, но для этого потребовались бы миллионы лет. На данный же момент имеющаяся в её представлении модель галактики была весьма примитивной. Отдельные крохотные участки были заполнены достаточно полно, а почти всё остальное складывалось из мозаики белых пятен, чередующихся с фрагментарными данными о наиболее крупных звёздах и чёрных дырах.

– Сколько нам на такой скорости лететь до ближайшего из газовых гигантов, – спросил я у Гены.

– До его орбиты примерно три с половиной часа, но вот только он успел к настоящему моменту убежать по ней почти на треть окружности. Так что ещё около часа надо набросить. Вы хотите пройти вблизи этой планеты?

– Обязательно. Бель нужно получить самый разносторонний опыт. В том числе и прохождения вблизи планет, имеющих атмосферу, магнитосферу и радиационные пояса.

– А насколько близко вы собираетесь пролететь от этой планеты?

– Этот вопрос я хотел бы обсудить с вами. У нас в Солнечной системе Юпитер рвёт на части кометы, пролетающие в пятнадцати тысячах километров от границы его атмосферы. Наш планетоид выдержит подобные нагрузки?

– Выдержит и даже прикроет нас от воздействия радиационных поясов. Теоретически мы можем пройти даже по внешней границе ионосферы, это примерно три тысячи километров от поверхности. Но нужно ли нам это? Особенно с учётом того что там наверняка болтается несчётное количество всевозможного мусора.

– Логично. Тем более что мне полюбоваться на планету хотелось бы. А что можно успеть рассмотреть за долю секунды? Прохождение на расстоянии в один диаметр планеты от её поверхности нас устроит?

– Предполагаю, что да.

– Тогда так и поступим. Кеша, передай, пожалуйста, Бель, что мы хотим пройти мимо ближнего к нам газового гиганта на расстоянии в один его диаметр. Пусть откорректирует наш курс.

Практически сразу после моих слов центральное светило системы, ранее расположенное прямо по нашему курсу, медленно поползло влево. Бель доворачивала вправо, направляя планетоид в точку, находящуюся чуть правее небольшой желтоватой звёздочки. Космические корабли в планетных системах по прямой линии не летают. Но Бель представляла собой нечто большее, чем космический корабль, и у неё даже мыслей не возникало о какой бы то ни было экономии топлива, да и скорость движения в данный момент составляла тридцать тысяч километров в секунду. При этом орбитальная скорость убегающей от нас планеты была в две с лишним тысячи раз меньше – всего тринадцать километров в секунду. Поэтому следующие четыре с небольшим часа мы летели почти по прямой линии, а яркая желтоватая звёздочка по курсу медленно превращалась в коричневатый шарик.

Иннокентий

Я с удобством расположился на большой упругой подушке, каким-то образом закрепленной в геометрическом центре обзорного зала станции. Приятный материал: мягкий и одновременно достаточно твёрдый; при этом хорошо когтится. Сергей с Геной устроились чуть ниже у столика с синтезатором. Гена в каком-то непонятном приспособлении, которое даже язык не повернётся назвать не только креслом, но и вообще приспособлением для сидения, а Сергей в самом натуральном пилотском кресле. У него во флаере почти такое же установлено.

Звёзды на экранах меня интересовали мало. Но они сильно интересовали Бель. Поэтому я периодически осматривал экраны, сбрасывая ей картинку, а она накладывала её на то, что ощущала сама. И иногда показывала мне синтезированное изображение. В первый раз я подумал, что ничего в этом не пойму – ну отсутствуют у меня подобные органы чувств. Но неожиданно быстро разобрался. Мы ведь и сами с усами. Мой собственный мозг способен выстраивать в голове аналогичные картинки, руководствуясь инфразвуковыми колебаниями, улавливаемыми костями черепа, звуками, которые я воспринимаю ушами, и зрительной информацией, поступающей через глаза. Источники разные, а картинка получается общая, комбинированная. Люди и ящеры так не могут. У них мозги иначе устроены. Может быть, именно поэтому мы с Бель так хорошо понимаем друг друга?

Кстати, наверное, уже можно ответить на один из её первых вопросов. Знаний у неё теперь для того, чтобы понять ответ, вполне достаточно.

– Бель, помнишь, ты в первый день спрашивала, почему меня ты хорошо понимаешь, Сергея намного хуже, а Гену вообще практически не ощущаешь?

– Я всё помню.

– Тогда внимай. Есть много условий, благодаря наличию которых мы с тобой понимаем друг друга. Сейчас я способен выделить из них три основных. Мы оба телепаты. Можем читать и транслировать мысли, картинки, последовательность действий. Но телепатия, это всего лишь способ передачи информации. Её одной было бы недостаточно. Тебе тут пытались телепатировать разные существа, но ты их не слышала.

– Почему не слышала? Я слышала их всех, но не воспринимала. Не могла понять, что они от меня хотят.

– Ладно, пусть слышала, это как раз не принципиально. Второе условие заключается в том, что мы с тобой оба эмпаты. Чувствуем эмоции друг друга и способны делиться ими. Сергей не владеет телепатией, но он сильный эмпат. Поэтому ты ощущаешь его эмоции и, соответственно, можешь понять мысли.

– Мысли – только иногда. Вот его отношение к чему-либо ощущаю чётко.

– Вот это и есть эмпатия. А теперь третье и самое главное – возможность тонкой подстройки. У нас с тобой такая подстройка сразу получилась. Неосознанно. И у меня с Сергеем это тоже произошло сразу, при первом контакте. Я тогда ещё не был телепатом. Значит, основа всё-таки находится на эмоциональном уровне, а всё остальное, включая и устройство мозга – не принципиально. Мозги у нас с тобой точно разные. Во всех смыслах.

– Хорошо, а почему я Гену практически вообще не чувствую?

– Дело в том, что Гена ящер, а они почти все безэмоциональны. Абсолютно. Просто не испытывают эмоций. И телепатических способностей у него нет. Соответственно, подстройка может быть только односторонняя – с твоей стороны. Но тут сложность в том, что он, в основном, думает на своём языке. При этом я его абсолютно не понимаю. Вот когда он по-русски думает – понимаю.

– Для меня язык как раз не принципиален. Предполагаю, что пообщавшись с носителем любого языка некоторое время, смогу в этом языке разобраться. Главное тут – основные закономерности и принципы, по которым строятся фразы. И минимальный словарный запас.

– Ну, так разбирайся в его языке поскорее. А то я уже устал в роли транслятора выступать. При том, что объёмы информации, которые тебе надо передавать, со временем только увеличиваются. Будет намного проще, если хотя бы часть ты будешь воспринимать напрямую.

– Я постараюсь. Но ты после этого меня не бросишь?

– Нет, что ты. Мы с тобой ещё долго будем вместе. А потом, когда нужда в этом отпадёт, мы ведь сможем общаться и на расстоянии.

– Сможем, конечно, но это будет уже не совсем то. Когда ты находишься рядом, всё совсем по-другому воспринимается. Не знаешь, есть ещё в мире такие существа, как ты, и такие, как я?

– Подобных мне достаточно много. Не совсем такие, конечно. Телепатов я среди кошачьих пока не встречал, но эмпатией они владеют поголовно. Просто она развита у них в разной степени. А вот таких кварковых звёзд, как ты, в галактике, насколько я понимаю, больше нет. Вы очень редко рождаетесь. Но Вселенная одной галактикой не исчерпывается. В ней чрезвычайно много разных галактик, а это значит, что вполне возможно, что где-то есть и такие, как ты. Ну, а с учётом того, что твой век несопоставимо длиннее, чем мой, у тебя есть шансы кого-нибудь из них со временем отыскать.

Сергей

Наш планетоид мчался сквозь пространство, быстро догоняя планету, неторопливо шествующую по орбите. Газовый гигант уже не казался желтоватой звёздочкой, а превратился в светло-коричневый шарик, размеры которого быстро увеличивались. Скромная такая планетка, массой в одну тысячную Солнца. И размером в 12 раз больше Земли. Местное светило за это время также значительно выросло. Теперь оно выглядело, как белый диск, резко выделяющийся в черноте неба, а его видимый диаметр был лишь в пять раз меньше, чем Солнце на земном небосклоне.

Планета росла как на дрожжах, с каждой секундой становясь всё больше и больше. Вот она заняла весь экран, рывком сместилась по нему в заднюю полусферу и начала так же быстро уменьшаться. В этот момент тишину разорвал зуммер тревожного сигнала. На пульте перед Геной вспыхнул и начал быстро разгораться красный огонёк.

– Температура растёт, – озвучил ящер информацию, которую я и сам уже успел понять на интуитивном уровне. – По-видимому, мы зацепили шлейф.

Надо было раньше думать. Мы ведь нагоняли планету, двигаясь с внешней стороны планетной системы. И не учли солнечный ветер. Это же только с солнечной стороны планеты ионосфера заканчивается в трёх тысячах километров от её поверхности. А с тыльной стороны водородный шлейф может тянуться на многие сотни тысяч километров. И мы сдуру пропахали его почти на всю длину, зачерпнув через отверстия в планетоиде изрядное количество вещества. И теперь этот водород, скопившийся в узком промежутке между кварковой звездой и планетоидом, начал стремительно разогреваться. Даже тысячная, да что там тысячная, миллионная доля многомиллиардной температуры Бель, без теплоизоляционной вакуумной прослойки, окажется критичной не только для станции, но и для самого планетоида. Он просто испарится. Но выход есть. Как это обычно бывает у профессионалов, идея пришла в голову именно в нужный момент. Не раньше, но и не позже. Явно заслуга подкорки.

– Кеша! – крикнул я, повернувшись к выгнувшему спину и распушившему хвост напарнику. – Срочно поставь Бель новую задачу.

– Уже ставлю, – отозвался котяра, понявший мою мысль ещё до облечения её в слова.

Нам требовалось срочно удалить водород и весь набор элементарных частиц, образовавшихся при его переходе в плазменное состояние и дальнейших процессах из внутреннего пространства между планетоидом и кварковой звездой. При этом ничего даже отдалённо походящего на вакуумные насосы в нашем распоряжении не имелось. В нашем распоряжении была только гравитация. Ну, не совсем только. Ещё и гравитация с обратным знаком. А это уже принципиально другой коленкор.

Антигравитационная продувка. – Надо будет в дальнейшем включить этот термин в руководства и наставления.

Бель требовалось втянуть обратно все ложноножки, вновь превратившись в шар и медленно, очень аккуратно, чтобы не разорвать изнутри планетоид, перенастроить на отталкивание режим действия антигравитита по всей своей поверхности.

Вначале казалось, что ничего не происходит. Потом интенсивность вспышек красного огонька на пульте стала уменьшаться. Частицы, оттеснённые антигравитацией от поверхности кварковой звезды, выдавливались через отверстия в планетоиде в окружающее пространство. После того как огонёк погас совсем, я вытер со лба испарину, а Иннокентий занялся умыванием, прилизывая вздыбившуюся шерсть.

– Пусть Бель уменьшает скорость и выводит планетоид на круговую орбиту, – обратился я к Иннокентию, – к местному солнцу мы сейчас не пойдём.

– Ну, какие будут предложения? – повернулся я к Гене. – Теперь понимаешь, насколько ваша защитная конструкция недоработана? С открытыми форточками нам возле звезды делать нечего. Да и в дальнейшем при оперировании в Закрытом секторе всякое может приключиться. Наверняка ведь там у них какое-нибудь энергетическое оружие имеется. Лазеры, протонные пушки, ещё какая-нибудь пакость.

Ящер молчал.

– Гена, ты в ступор не впадай, думай, как будем разруливать ситуацию! Для того чтобы перемещаться в пространстве в управляемом режиме оперативной защиты от метеоров и средств воздействия противоборствующих цивилизаций, отверстия в планетоиде должны быть открыты. И при этом через них не должны залетать внутрь даже фотоны, не говоря уже о более тяжёлых частицах. Вот такое противоречие образовалось. И надо его разрешать, причём срочно. Надумал что-нибудь?

Гена из ступора так и не вышел. Сидит, в одну точку уставившись, не мычит и не телится. Похоже, что заклинило его капитально.

– Ладно, отвлекись, пойдём обедать. У меня некоторые мысли уже появились, надо их обкатать немножко.

Иннокентий

С обедом это Сергей правильно сообразил. На меня после стрессов всегда жор нападает.

Интересно, этот представитель высокоразвитой цивилизации сам что-нибудь надумает или опять Сергею придётся отдуваться? Сдаётся мне, что он больше по другой части подвизается и инженерное мышление его профилирующей стороной отнюдь не является. Я, например, тоже ни разу не инженер, не моё это. Но я при этом щёки не надуваю и умный вид делать не пытаюсь.

С другой стороны, что мне в Гене нравится, так это то, что он не врёт. Может быть, не умеет, а может – воспитание такое. Вот и сейчас честно признался за обедом, что не имеет ни малейшего представления о том, что дальше делать с планетоидом. Что так нельзя оставлять – убедился, но сам ничего предложить не может.

Сергей расспросил его о том, с чем нам в Закрытом секторе придётся иметь дело. И тут плавает. Знает, что термоядерное, кинетическое и лучевое оружие там имеется, слышал об использовании антивещества, но всё без конкретики. В общем, даже мне стало ясно, что без предварительной разведки нам там делать нечего. И в разведку следует посылать явно не ящеров. Они не просто не воевали уже более миллиона лет, но и особенно не интересовались этими вопросами.

Так что после обеда Сергей наладил его за техническим консультантом, который разбирается в передовых технологиях и заодно, чтобы в Совете договорился насчёт разведки.

А я помылся качественно и прямо в обзорном зале устроился поспать. На подушке. Очень уж она мне понравилась. Удобная, просторная и расположена хорошо. Всё видно вокруг. Вниз можно смотреть, пододвинувшись к краю и свесив вниз голову, а вверх – просто повернувшись на спину. Надо будет потом Сергею предложить, чтобы он и дома мне подобное приспособление оборудовал. Или отсюда захватил. Сам-то он в комфорте не слишком разбирается. Да и откуда – он ведь не кот.

Сергей

Тяжёлый случай. Я предполагал, что идея переоборудования кварковой звезды в самоходный миротворческий комплекс, мягко говоря, недостаточно продумана, но даже не предполагал, что до такой степени. Мы всего лишь зашли в планетную систему небольшой звезды и умудрились почти сразу вляпаться в критическую ситуацию. А если бы это происходило под обстрелом?

В общем, ситуация патовая. Я вижу пару возможных решений, но не имею представления о технических достижениях высокоразвитых цивилизаций в этих областях. Может быть, некоторые из моих предположений уже давно успешно реализованы на практике, и требуется всего лишь применить готовое решение. Возможно, на этот случай имеются другие решения, на пришедшие мне в голову. Сложнее будет, если ничего подобного до настоящего времени не использовалось вообще. Тогда придётся изобретать, отлаживать, в общем, наша миссия затянется на неопределённый срок. А меня это категорически не устраивает – Оле уже скоро рожать, а в это время я собираюсь находиться поблизости от неё. И для гарантии иметь рядом Иннокентия. Ладно, в любом случае нужно дождаться возвращения Гены.

Ящер появился на станции только через пять часов. Иннокентий успел за это время капитально выспаться, помыться, в очередной раз пообщаться с Бель и сейчас делился со мной впечатлениями, полученными в процессе этого контакта.

Вместе с Геной на станцию прибыл… человек. По крайней мере, именно таким было моё первое впечатление. Существо, имеющее две руки и две ноги, прямоходящее, с одной головой и без перьев. Кто же ещё, если не человек? Не медведь же. Для медведя шерсть слишком короткая и хвост напрочь отсутствует. И не обезьяна – манера держаться совсем другая. Значит, человек. А что роста в нём всего полметра и по шесть пальцев на руках и ногах – так в природе ещё и не такое встречается. Ну, а то, что шерсть у него зелёная с салатным подшёрстком, так может у них мода сейчас такая. Цвет шерсти – это вообще не показатель. Как и полное отсутствие какой-либо одежды. Зачем она ему при такой шерстистости? Разве что хозяйство прикрыть? Так этим и на Земле уже пару веков не все заморачиваются. Как известно, со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Откуда я знаю, может быть, у них именно так принято в гости заявляться. Ничего не скрывая.

Фигура коренастая, но не массивная, как у лилипута, а с нормальными пропорциями. Только голова немного крупновата и шея совсем коротка. А личико вполне человеческое, практически без шерсти. Глазёнки тёмно-карие задорно поблёскивают. С меня на Иннокентия перебегают. Причём на Иннокентии задерживаются намного дольше.

Одежды на человечке не было вообще. А вот на шее на шнурочке болтался маленький переговорник. Благодаря этому трудностей с коммуникацией у нас не возникло. Я говорил по-русски, а он – по-своему. Устройство почти синхронно переводило. Звали этого человечка Аркс, и представлял он технологическую цивилизацию, которая обитала в рукаве Ориона не так уж далеко от Солнца. Всего в паре тысяч световых лет. Практически соседи.

Ни эмпатом, ни телепатом Аркс не являлся, но с эмоциональной составляющей у него всё обстояло хорошо, поэтому с Иннокентием они почти сразу нашли общий язык. Два мохнатика, с разной длиной шерсти, но почти одинаковых размеров.

Аркс достаточно быстро уяснил, что именно от него требовалось, и сразу предложил нетривиальное решение. Технологически оно представляло собой синтез двух известных даже мне вещей: роя, как совокупности квазиживых организмов, и памяти формы у металлов. Квазиживых – потому что назвать живыми эти мельчайшие кремнийорганические кристаллики у меня язык бы не повернулся. В данном случае действия роя можно было разделить на два действия или, правильнее будет сказать, два состояния. В первом случае рой собирался в компактную структуру, образуя в канале герметичную пробку, а во втором – тонким слоем размазывался по его стенкам в виде широкого кольца толщиной в доли микрона. Спусковым крючком для включения метаморфизма служил направленный выброс нейтрино, генерируемый кварковой звездой в момент формирования ложноножки. Этот же выброс и подзаряжал энергетику кремнийорганических кристалликов. Как говорится, просто и со вкусом.

Я уточнил у Аркса технические характеристики преград, образуемых элементами роя. Прочность компактной структуры – не менее полутора сотен гигапаскалей, нормальная эксплуатационная температура – от абсолютного нуля до пятисот градусов Цельсия, допустимое кратковременное повышение температуры – свыше двух тысяч градусов. И быстродействие метаморфизма вполне приемлемое – шесть микросекунд. Определились, что пробки лучше устанавливать вблизи внутренней поверхности планетоида. Но не на самый край – на случай откольных явлений. Заодно Аркс предложил смонтировать на внутренней грани планетоида углеродную противооткольную сетку, используя для этой цели нити, сплетённые из нанотрубок. Но не тонкие, как те, что я использовал для спиннинга на Тэчч, а значительно более мощные в пару миллиметров толщиной. Такая сетка позволит нам с учётом предварительного напряжения нитей увеличить мощность антигравитационной продувки не менее чем на два порядка.

Уточнив объёмы работ, Аркс отправил заявку на материалы и работников, а потом, немного стесняясь, спросил у меня, можно ли ему немножко поиграть с Иннокентием. Я разрешил, и довольная парочка умчалась по коридору.

Аркс

Какой прелестный котище! Огромный – почти с меня ростом, и такой понятливый. Всё-всё понимает. И чувствует меня великолепно. На нём ведь даже кататься можно. И он против этого не возражает! У меня ничего подобного с самого детства не было. Более того, ещё пару часов назад я даже представить себе не мог, что смогу вести себя, как ребёнок. На два часа мы с Иннокентием позабыли абсолютно обо всём. Сила тяжести у них тут в два раза меньше той, к которой я привык дома, поэтому легкость была не только в душе, но и в движениях. Чего мы только не вытворяли! Я только по потолку не бегал. А Иннокентий бегал и по потолку. И прыгал оттуда, пытаясь меня поймать. А я уворачивался. Вернее, пытался увернуться. Но в самый последний момент хоть одна лапа меня обязательно доставала. Всё-таки своим телом он владеет просто великолепно.

У меня дома есть кошки. Но они маленькие, коротколапые и неторопливые. А тут – вихрь, тайфун, самум. Иногда создаётся впечатление, что у него не четыре лапы, а по меньшей мере шесть или даже восемь.

Умаявшись, мы развалились прямо на полу. И начали разговаривать. Без слов. Мне достаточно было просто о чём-нибудь подумать, и практически сразу в мозгу возникал ответ. И абсолютно ничего не значило, что он не знал ни одного слова на моём языке. Мы и без слов отлично понимали друг друга. Я знаю, это явление называется «телепатия». Более того, мне приходилось встречать телепатов. Но ничего похожего со мной никогда не происходило. Может быть, дело в тонкой настройке. А может, в том, что где-то в глубине каждого взрослого сидит маленький ребёнок и этого ребёнка иногда надо выпускать пошалить. А детям, как правило, слова для общения не обязательны. Они и так друг друга великолепно понимают.

Единственное, что у меня не получилось – это объяснить Иннокентию, где именно находится моя планета. А мне так хотелось пригласить его к себе в гости. Пришлось воспользоваться услугами Бель и Сергея. Правда, Иннокентий всё равно ничего не понял, он совершенно не ориентируется в космосе, но Сергей быстро разобрался с координатами и записал код портала. Обещал при первой возможности приехать в гости вместе с Иннокентием.

Сергей

После того как мы с Арксом разобрались с дооборудованием планетоида, и пушистики отправились играть, у меня нашлось время для разговора с Геной. Надо было уточнить, как обстоит дело с разведкой.