Помоги проекту - поделись книгой:
Гришин папа, красивый тоненький мальчик по имени Тимур Гусейнов, случайно попал к нам в группу. Его родители, как и многие азербайджане, бежали после разборок в Нагорном Карабахе, и в Питере поселились только потому, что здесь уже жили дальние родственники. Но они так и не привыкли к чужой земле – тоскливо бродили по нашим скудным базарам, тушили на медленном огне баклажаны и перцы, тосковали по солнцу. И язык у них был совсем иной – гортанный, резкий. Тимур тоже скучал, мало разговаривал и легко обижался, сжимая красивые тонкие губы. Он казался юным восточным князем среди наших курносых горластых мальчишек. Говорят, мы неплохо смотрелись вместе, не зря евреев и мусульман считают единокровными братьями.
Тимур никогда не объяснялся мне в любви, но обнимал страстно и мучительно, еле сдерживая дрожащие руки, как маленький прятал лицо в моих спутанных волосах, отчаянно целовал плечи, коленки, пальцы… Я сама привела его к нам домой, когда мама уехала на дачу, я ведь была старше, потому что в первый год после школы провалилась на филфак. Хотя мой опыт тоже оставлял желать лучшего – пустые школьные влюбленности, поцелуи на дискотеке…
Конечно, можно было подумать вовремя, все-таки не глухие пятидесятые, когда вместо секса предлагали политинформации, аборты запрещали, а презервативов не продавали вовсе. Мы жили в цивилизованном мире, по нашему телевизору вовсю крутили рекламу кондомов, – мама только успевала вздрагивать и переключать. Я просто не решилась их купить, глупейшим образом побоялась спросить в аптеке.
– Хорошо, – сказал Тимур Гусейнов бесцветным голосом, – я женюсь, если ты этого хочешь. Хотя мужчина не должен жениться на своей первой женщине.
– Почему?
– Не знаю. Так говорит отец. Он говорит, что я глупый мальчишка, ничего не понимаю в жизни и не нашел еще свою женщину. И что я – голодранец, а не кормилец семьи.
– Я совсем не хочу, чтобы ты на мне женился, – сказала я искренне.
– Правда? – обрадовался Тимур, – я так тебе благодарен!
Гришка родился через три месяца после их отъезда – дядя Тимура давно приглашал брата с семьей перебраться к себе в Кировабад.
В принципе, ничего плохого не случилось. И отец Тимура был прав. Пусть мальчик еще поживет, побродит по свету, станет мужчиной и кормильцем. Не знаю, смогла бы я вписаться в их далекую гортанную семью. Зато у меня остался чудесный сын, тоненький и стройный молчун, похожий на юного восточного князя. Только вот не знаю, на еврейского или мусульманского.
В конце доклада я полезла с вопросами. Наверное, из чистого хулиганства. А может, чтобы внутренне оправдаться за собственную рассеянность и посторонние мысли. Израильтянин отвечал приветливо и очень точно. И смотрел прямо в глаза, как будто проверял, все ли понятно. Акцент почти исчез, но иногда он не находил подходящего слова и тогда поспешно переходил на английский, улыбаясь и разводя руками. И приветливо улыбался подсказкам из зала.
Нет, на царя он не тянул, – слишком добрый. И усталый. Вдруг стало заметно, какое у него утомленное лицо. Будто Иаков, который уже отработал семь лет, но еще не получил Рахели.
Пусть он в меня влюбится, решила я, пусть он в меня влюбится на одну неделю. Или на один день. Но до потери сознания! Чтобы забыл все дела и всех своих женщин. Чтобы с ума сходил от моих волос, рук, взгляда. И слушал мою болтовню, и смеялся радостно, и сам рассказывал что-то удивительное и ласковое.
Мы встретимся на старом московском бульваре и пойдем по засыпанной снегом дорожке вдоль замерзших прудов…
Нет! Зачем Москва? Пусть мы уедем в другой город, чудесный старинный город, чужой, но немного знакомый по историям и любимым книжкам. Рим? Париж? Ах, нет! Великие города требуют слишком много внимания. И много денег. Что я скажу маме и Глебу?
Может быть, встретиться в Израиле? Например, я позвоню папиной давней подруге Инне, попрошу пригласить в гости? Иаков встретит меня рано утром на старой площади за рынком, наверняка ведь в Иерусалиме есть рынок. И мы побредем среди бесцветных от времени каменных дворов, будем заглядывать в древние колодцы, взбираться по узким лестницам на заросшие виноградом крыши… Нет! Инну я видела раз в жизни, неудобно – здрасте, я ваша тетя! И потом у этого замечательного израильтянина дома своя жизнь, свои заботы. И свои друзья, чтобы с ними гулять по Иерусалиму.
Знаю! Мы встретимся на конференции! Пусть опять будет конференция, нет, серьезный большой конгресс с участием многих стран, чтобы легче затеряться. И какая-нибудь нейтральная заграница, например Германия. Я приеду в старинный уютный университетский городок, Гейдельберг или Геттинген, где мостовые вымощены булыжником, герань свисает с широких подоконников и в полдень на старой площади бьют огромные резные часы. Под такими часами Иаков будет ждать меня, нетерпеливо и радостно поглядывая на башню, а я нарочно немного опоздаю и стану любоваться из-за угла этим нетерпением и этой радостью.
Нет! Лучше мы встретимся в Голландии, я как раз недавно читала Гришке «Серебряные коньки»!
Да! Сероватый дрожащий воздух, и холодная вода вдоль мостовых. И мы никуда не спешим, а просто идем, обнявшись, под большим, уютным, как домик, зонтом, и люди машут нам с проплывающих кораблей.
И в каком-то старом промокшем квартале мы набредем наконец на улицу Анны Франк и постоим молча, не рассуждая и никому ничего не доказывая. Подумать, она была бы сейчас совсем пожилой женщиной, лет на десять старше моей мамы.
– Меня поражает твоя национальная некорректность, – ворчит Глеб, – только и слышно: «Холокост, погромы, черта оседлости». Вспомни историю, у всех были свои несчастья, в Поволжье – голод, в Армении – резня. Полукровка, даже языка не знаешь, а грузишь на себя всю скорбь еврейского народа.
– У меня генетическая память.
– У тебя генетическая фигура, – смеется Глеб и хлопает меня по бедру. – Тут вас бог выделил, нечего сказать! Еще бы росту добавил…
– Генетическая, а также исторически оправданная, – отвечаю я как можно веселее. – Все-таки сорок лет в пустыне! А когда долго идешь по пустыне, высокий рост только мешает, зато на крутом бедре легче нести ребенка. И большая грудь обязательна! Не будешь же младенца манной кормить!
– Высоконаучное объяснение и никаких недостатков, – фыркает Глеб.
– Да! К тому же при широких бедрах талия тонкая! И живот остается плоским, как у нерожавшей женщины, вот посмотри.
– Могла бы быть нерожавшей, если бы не твоя вечная безответственность, – Глеб не спеша поворачивает меня к себе, проводит жесткой рукой по животу – сверху вниз… Руки у него красивые, и сам он красивый и спокойный. И аккуратный, и организованный. Конечно, такими мужиками не бросаются. Даже непонятно, почему он терпит мое разгильдяйство и генетические пороки. И чего я все сбег
А Иакову, наверное, нравятся загадочные и покорные восточные женщины! С широкими бедрами и высокой грудью. С гривой волос и маленькими крепкими ступнями, чтобы легко идти по горячему песку. И с горячим запахом мирры, купленной на последние гроши. «О, ты прекрасна, возлюбленная моя!»
Та-ак, меня уже в «Песнь Песней» занесло, кажется, мы были в Амстердаме.
Хорошо, обойдемся без мирры! Пусть будет Амстердам, или Геттинген, или Прага. Главное, ничего не объяснять и не оправдываться. Просто бродить вдоль каналов, глазеть на кораблики, остроконечные крыши, резные ставни, охапки тюльпанов в мокром блестящем ведре. Иаков будет крепко держать меня за руку, и дышать на замерзшие пальцы, и целовать в холодные щеки на глазах у прохожих.
И он, конечно, поймет, почему я все ищу еврейский квартал и все вспоминаю, как совсем недавно, каких-то семьдесят лет назад, на этой тихой улице жил худенький мальчик, похожий на восточного князя. Он играл в шахматы и рисовал картинки, а его мать, покорная женщина с генетической фигурой и генетической тоской в глазах, молилась кому-то и надеялась на что-то.
Мы все молимся и надеемся, не правда ли, мой дорогой?
Программа была стандартная, – несколько докладов, перерывы на кофе, поздний обед в ресторане. Честно говоря, он здорово устал, пора перестать летать ночными рейсами. Хорошо, хоть отель оказался недалеко, – успел вздремнуть пару часов. И ноутбук оставил в номере, – можно заскочить перед обедом и отправить почту. Один раз уже украли в Киеве всю сумку вместе с компьютером.
Русские прилично научились за последние годы, обстановка на конгрессе вполне международная, – выставочные стенды, красивые длинные девицы, разносящие коктейли, грамотные переводчики. Хотя все у них получается немного смешно и подчеркнуто, как у человека, впервые надевшего смокинг. И почему они так любят швырять деньгами и спорить по любому поводу?
Его родители тоже любили спорить. И критиковать. Все подряд критиковать – язык, климат, политику. Будто уехали из страны со сказочной природой и великой демократией, а не из этой серой и холодной провинции. Тоска одна вспоминать!
В перерыве он сразу натолкнулся на кругленькую бизнес-леди, – стояла посреди коридора и глазела по сторонам, как первоклассница. Сейчас на него посмотрит! Точно, смотрит и даже улыбается, вот паршивка! Что в нем такого смешного, спрашивается? Придется подойти. Почему бы и нет, – занятная девчонка, можно поболтать пару минут.
Было смешно, что она так растерялась. А еще вопросы задавала, тоже боец!
– Вы хорошо знаете материал, приятно было слышать. Здравствуйте!
– Здравствуйте!
Так вежливо отвечает, бо-ольшая скромница.
– Не подумайте, что напрасно хвалю, я старый опытный лектор! Приятно, когда слушатель понимает и участвует. Легче работать.
– Это у меня просто хорошая обучаемость. Хроническая отличница, с детства. Ой, зачем-то расхвасталась, извините, на самом деле – биологический факт и никаких личных заслуг!
– Почему биологический?
– Потому что генетика – раздел биологии. Понимаете, мой папа обожал учиться и передал мне эту особенность. С генами.
Ага, начала кокетничать, что ни говори, – женщина есть женщина!
– Что ж, не такой плохой факт. Хоть и биологический. А чем папа сейчас занимается?
– Сейчас? Сейчас ничем. Он умер. Десять лет назад. Извините.
Вот так тебе! Глупая израильская привычка лезть с вопросами.
– Это я должен извиниться, затронул больную тему.
– Но ведь я вас спровоцировала. Правда, нечаянно.
Да уж, поговорили. Нет бы отдохнуть в перерыве. Жаль, неудобно сразу попрощаться и отойти.
– Вы живете в России?
Опять вопрос, причем совершенно идиотский! Как будто по ней не видно, где она живет.
– Да, в Питере. У меня командировка. На два дня. А у вас?
– И у меня на два. Из Израиля.
И зачем тыкать на свою карточку? В программе же указано. Во всем мире карточки на металлической прищепке, а у них на шелковой ленточке. Оригиналы! Смешно, что у нее карточка висит почти на животе из-за длинной ленточки. Совсем коротышка! Невольно прочел: «Розенфельд И. Г.».
– Знаете, очень забавная вещь, мы с вами – однофамильцы!
– Но ведь вы – доктор Розен? В программе написано Яков Розен. О! Почти Иаков?! С ума сойти!
– Да, Яков и Иаков – одно и то же имя, вас это, кажется, радует? Тогда я тоже очень рад! А фамилию изменил для краткости, уже после школы. Мой отец даже обижался. В Израиле приняты короткие имена и фамилии, можно сказать, мода такая. Но в прошлом я – Розенфельд, так что – самые настоящие однофамильцы.
– Вот здорово! Умереть и не встать! Может, мы даже родственники? И когда-то у нас был общий прадед? Мрачный и красивый мудрец с длинной бородой. И у него была целая куча красивых послушных детей, так много детей, что он только по субботам вспоминал их имена, когда собирался на праздничную молитву… Нет! Скорее моя прабабушка была влюблена в вашего прадеда и родила от него незаконного сына. Так даже интереснее!
– Вы думаете, незаконный сын интереснее?
– О! Нет, конечно! Это я случайно придумала, не слушайте! Меня иногда заносит. А зачем вы сократили фамилию, вы такой модник?
– Ужасный!
– А я нет. Даже стыдно рассказывать. Люблю длинные платья, клетчатые юбки, шали. Но приходится носить эту униформу. Родилась под знаком Весов, – а никакого равновесия!
– Я тоже под знаком Весов. И тоже плоховато с равновесием. Но если мы сейчас не вернемся в зал, то равновесие рухнет окончательно, – уже двери закрывают.
– Да. Как жаль!
– Всего пару часов осталось. А потом обед. Вы собираетесь идти на обед?
– Конечно! Обожаю обеды! Особенно, когда мне их подают, и потом не нужно мыть посуду.
– Тогда занимайте мне место. Я должен вернуться в отель на полчасика, а потом приеду. Идет?
Я мчалась к метро, беспрерывно влетая в лужи. Безмозглая болтунья! Выскочка! Балаболка! Неужели нельзя научиться слушать других людей! И думать, а не лепить всякую чушь. «Незаконный сын интереснее!» Жуть! Глеб все-таки во многом прав.
И зачем я полезла с отцом и его смертью? Очень умно навязывать свои огорчения незнакомому человеку. Еще бы на кладбище пригласила!
Да, отец прекрасно учился, что из того? Он даже сумел поступить в МГУ на мехмат, хотя никто не верил, что туда примут еврейского мальчика. Но потом оказалось, что в 1963 году еще принимали, выпал некий счастливый период. И в папиной группе училось не менее семи таких мальчишек, блистательных востроносых умников и хвастунов. Они все потом уехали, стали профессорами или преуспевающими бизнесменами и богатыми людьми. Кроме моего отца.
И еще с ними училась одна девчонка по имени Инна Лифшиц. Мама ей не звонила, но кто-то сообщил из бывших однокурсников. Однокурсников на кладбище собралось много, совсем не старые бодрые люди, даже не седые. И еще было очень много студентов и аспирантов, все страшно растерянные, некоторые плакали, но никто не ревел так, как эта чужая незнакомая женщина с длинным опухшим носом. Потом она сидела на нашей кухне, беспрерывно сморкаясь, и рассказывала об отце. Весь вечер рассказывала о моем отце, хотя мама страшно устала и хотела лечь.
Инна влюбилась в папу на первом курсе, потому что он был самым умным. И самым добрым. И самым талантливым. И самым веселым. И самым красивым. И все три девчонки из группы в него влюбились, несмотря на его невысокий рост. И все три потом вышли замуж за других однокурсников.
«Представляете, на мехмат поступало так мало девчонок, что за каждой ухаживали по пять человек, и даже на меня нашлись желающие! С моим носом и фигурой!»
Но папу с первого курса заколдовала какая-то красавица-ведьма с филфака. Там как раз учились сплошь девчонки, и даже ходила шутка: на филфаке что ни плюнь – то девочка, а на мехмате что ни девочка – то плюнь. И вот эта ведьма совершенно измотала папину душу – то уходила, то возвращалась, то опять исчезала на целый месяц. Потом она вдруг вышла замуж за общего приятеля, рассорила всех, родила сына, но и с приятелем прожила недолго и опять вернулась со слезами и клятвами, сломав папин хрупкий начинающийся роман с Инной. Понятно, что клятвы не помогли, вскоре она начала встречаться с другим общим другом, родила еще одного сына, уехала в Болгарию, потом в Канаду. Куда ей было понять и оценить живущего рядом гения?!
Отец уже на третьем курсе сделал блестящую работу, равную кандидатской диссертации, потом еще ряд работ, потом доказал какую-то теорему, совершенно недоказуемую, как сказала Инна. Он шел первым номером в аспирантуру, но тут грянула Шестидневная война в Израиле, иллюзия свободы закончилась, ему отказали в последний момент. Тогда он стал работать над диссертацией самостоятельно, а для заработка читал лекции по новым языкам в программировании. Через два года диссертацию принял ученый совет, ни у кого не поднялась рука завалить столь блистательную работу. Параллельно он продолжал читать лекции в различных НИИ, возникла даже очередь из институтов – ни до, ни после не знали такого прекрасного лектора.
Дальше я знала и сама, потому что на одной из лекций в Питере отец познакомился с моей будущей мамой и через неделю переехал к ней жить.
– Они все так женились, – сказала Инна, опьяневшая от горя и выпитой на поминках водки, – все талантливые еврейские мальчики любили жениться на больших русских женщинах, мирных и послушных, без капризов и претензий русских женщинах. И без полета. Потому что летать они могли сами, понимаешь?
Я старалась не смотреть на маму, которая была выше отца на три сантиметра и старше на два года. И работала рядовым инженером в никому не нужном НИИ, пока их отдел не разогнали с началом перестройки. Она так и не научилась водить машину, не знала английского, хотя их вроде учили и в школе, и в институте, и больше на работу не устроилась. Да это и не было нужно, – отец прекрасно справлялся за всех. Он всегда со всем справлялся, сам чинил утюг и водопроводный кран, мастерил книжные полки, жарил мясо по-французски, разжигал костер под дождем. Он даже успел отключить газ на даче до того, как потерял сознание. Почему именно он? Кровоизлияние в мозг в пятьдесят лет! Никогда не болел, никогда не измерял давление.
Только после папиной смерти я оценила навсегда утраченную беззаботность и защищенность. Но мы с мамой продержались, несмотря на рождение Гришки. Правда, два года пришлось мыть по ночам полы в супермаркете, зато с четвертого курса меня взяли работать программистом, даже не понадобилось переходить на вечерний. И Гришке не пришлось давиться манной кашей в районном детсаду, – неработающая бабушка великое везение!
Одна лужа оказалась слишком глубокой, вода наполнила туфель. Плевать! Я ведь и так мчалась переодеваться. Вдруг Иаков предложит погулять после обеда. А я и ста метров не пройду в своих утконосых чудищах на шпильках.
Да! Иаков предложит погулять, мы медленно пойдем по усыпанному листьями старинному бульвару, и он станет смотреть на меня все более пристально и восторженно, и смеяться невпопад, и подавать руку, чтобы я не оступилась и не промочила ног. Жаль, что нет больше пелерин и шляпок, я бы прятала глаза под вуалью и загадочно молчала.
Кых! Молчала! Ври, да не завирайся.
Но ведь он на самом деле подошел ко мне и на самом деле предложил встретиться на обеде! Это вам не шляпка, никаких фантазий! Тут и Геттинген не кажется совсем невозможным.
Пусть-пусть-пусть так будет! Пусть он пригласит меня поехать на конгресс. На одну неделю! Нет, хотя бы на один день. Из всей жизни. Разве это так много?
Я все отработаю, я буду больше помогать маме, я куплю Гришке новые коньки, я стану слушаться Глеба и подругу Надю…
Интересно, если очень захотеть, можно передать чувства на расстоянии? Иаков, миленький, голубчик, ну что тебе стоит?!
В отеле у меня лежали замечательные ботинки на шнуровке, высокие и легкие. Ноги в них казались изящными, как на старинных фотографиях. И можно было часами бродить в любую погоду, а не ковылять и мучиться, как русалочка из Андерсена.
Я влетела в номер, быстро натянула сухие колготки, потом ботинки… Нет, с костюмом смотрится глупо, ноги кажутся короткими, брюки почти на земле. Любой поклонник сбежит при первой возможности, никакой вуали не понадобится! Положение становилось безвыходным. Хотя, честно говоря, что терять после прабабушки и незаконного сына? И я вытащила юбку.
Я купила ее в прошлом году в добротном английском магазине «Marks & Spencer». Вообще-то я искала брюки для работы, обычные строгие брюки. Они висели на всех стендах, всех цветов и размеров, – только выбирай. Но, по-видимому, мне досталась не совсем английская фигура, потому что самые разные модели одинаково болтались на поясе и беспардонно обтягивали попу и ноги. Наконец, чтобы отдохнуть от вежливых ухмылок продавщиц, я попросила принести юбку. Да, вот эту длинную юбку в темно-зеленую клетку! Именно эту. Я вернула девицам охапку брюк, натянула юбку… И поняла, для чего Бог создал бедра. И талию. И женщину.
Длинные нахальные продавщицы вдруг перестали улыбаться и наперебой заспешили с блузками и свитерами. Все подходило, абсолютно все! Я выбрала глухой черный свитер, который не давил в груди, а плечи делал тонкими и хрупкими. И черные колготки. И зеленые малахитовые бусы. И ботинки на шнуровке. И все уложилось в одну премию за прошедший год! Как хорошо, что пришлось работать в выходные.
Весь вечер я летала по дому, покачивая немыслимо стройными бедрами, точеная шея пряталась в мягком высоком воротнике, и хотелось протянуть руку для поцелуя…
Поделиться книгой: