Помоги проекту - поделись книгой:
Вернемся, однако, к сообщению Вацетиса о грядущей «диктатуре Тухачевского». В связи с полученными в начале сентября 1923 г. и сообщенными по инстанциям «выше» сведениями о грядущей «диктатуре Тухачевского» фон-Лампе выразил намерение «принять меры для проверки этих сведений и выяснению физиономии Вацетиса»657. Некоторые из таковых мер можно проследить и по дневнику генерал-майора фон-Лампе. В этом отношении привлекает внимание фрагмент выше уже цитированной дневниковой записи фон-Лампе, касающаяся Вацетиса, от 23 сентября 1923 г.
«Вчера у меня был после большого перерыва В.В. Колоссовский, – записал он в дневнике. – …Я высказал согласие повидаться самому с Вацетисом, хотя мне это и неприятно морально…»658. Слова «я высказал согласие повидаться самому с Вацетисом» можно понять как ответ на имевшее место предложение, сделанное фон-Лампе со стороны Колоссовского, о личной встрече генерал-майора с бывшим советским Главкомом. Такое предложение со стороны Колоссовского могло быть следствием как раз его сообщения о высказанной уверенности Вацетиса в расчетах на установление в СССР в обозримом будущем «диктатуры Тухачевского». Эти сведения оказались настолько интригующими для фон-Лампе, что он, видимо, выразил Колоссовскому свое желание удостовериться в правдивости таковых ожиданий у Вацетиса и получить на этот счет более развернутую информацию: на чем бывший Главком основывает свою уверенность? И тогда Колоссовский предложил фон-Лампе самому, лично побеседовать с Вацетисом. Фон-Лампе обещал обдумать это предложение. И вот во время встречи с Колоссовским 23 сентября генерал и высказал свое согласие на личную встречу с Вацетисом. Однако, несмотря на достаточно долгое ожидание фон-Лампе, такая встреча не состоялась.
«…Видимо, Вацетис не прочь поговорить с кем-либо моего типа, но боится наблюдения Чеки, – записал в своем дневнике А фон Лампе 25 октября 1923 г., – …Как выгнали большевики из Главнокомандующих – пошел против своих же господ…»659. Из текста этой записи следует, что Вацетис не согласился лично поговорить с фон-Лампе, и к 25 октября фон-
Лампе понял, что беседа с бывшим советским Главкомом на предмет грядущей «диктатуры Тухачевского» не состоится. Следовательно, нужно было искать иные достоверные источники сведений по этому вопросу.
Основным, если не единственным, источником такого рода сведений мог быть известный русский религиозный мыслитель и философ И.А Ильин, с которым познакомился генерал-майор А.А. фон-Лампе в редакции газеты «Руль» через ее редактора И. Гессена еще в середине октября 1922 г. В скором времени генерал и философ-изгнанник стали близкими друзьями660. А 31 октября 1923 г. Ильин передал для барона П.Н. Врангеля «записку» с очерком политического положения в СССР с сопроводительным письмом генерала фон-Лампе661. Дата составления «записки», как это видно, указывает на то, что в штабе Врангеля особый интерес к политическим процессам в Советской России начали проявлять в обстановке обострявшейся внутриполитической и внутрипартийной борьбы за власть.
«Записку» эту Ильин составил по просьбе фон-Лампе, к которому обратился Врангель, желая прояснить из наиболее достоверного источника политическую ситуацию в СССР и, в первую очередь, может быть, даже главным образом, в условиях обострившейся внутриполитической борьбы, перспективы «бонапартистской» эволюции Совдепии.
Примечательно, что к Ильину генерал обратился почти сразу же после своей записи о несостоявшейся встречи с Вацетисом. «Все воскресенье 28-го (октября), – записал в своем дневнике фон-Лампе 30 октября, – переписывал записку Ильина. Она сама и мое мнение о ней в письме к Петру Николаевичу – при этой книге дневника. Особого значения я ей не придаю, но интересной сводкой действительности считаю»662. Список самых видных «красных генералов» с запросом об их «бонапартистском потенциале» был передан Ильину через фон-Лампе из врангелевского штаба. Были названы: Брусилов, Зайончковский, Слащев, Троцкий, Каменев, Буденный и Тухачевский. Свое мнение об их «бонапартистском потенциале» Ильин, вероятно, высказывал генералу фон-Лампе еще в октябре 1922 г. Скорее всего, сведения Ильина о «красных генералах», как человека штатского, а не военного у фон-Лампе не вызывали особого внимания. Поэтому генерал и не счел важным отметить их в своем дневнике в октябре 1922 г. Но, при отсутствии иных сведений из Советской России, фон-Лампе считал достаточно интересными и достоверными и сведения, исходившие от Ильина.
«Такая фигура может попытаться «вынырнуть» из революции, поставив ее силу к своим услугам… – ответил Ильин, допуская возможность «бонапартизации» СССР. – На этом покоятся, конечно, расчеты Брусилова, Зайончковского, Слащева, может быть, Троцкого (вряд ли), полковника Каменева и Буденного»663. Далее философ оценивает «бонапартистский потенциал» каждого из перечисленных выше «красных генералов», интересовавших врангелевский штаб.
«Брусилова и Зайончковского я знаю: оба старчески хитры и трусливо-расчетливы, – комментирует Ильин их способности стать «красным Бонапартом». – Поэтому сами ничего не сделают, если их не сделают события»664. Примечательно, что Ильин поясняет, что лично знаком с Брусиловым и Зайончковским. «Слащева – не знаю. – продолжает он. – Полковник Каменев – просто штабной спец из радикалов…Троцкий – умен, выдержан, прекрасный актер, глубоко беспринципен, тактически большой ловкач; думаю, что он – давнишний сотрудник немцев»665. О личном знакомстве с Троцким и советским Главкомом Каменевым философ умалчивает. Вряд ли он лично знал Троцкого, и нет никаких оснований предполагать его близкое знакомство с Каменевым. Наиболее интересна и, можно сказать, загадочна его фраза о Тухачевском.
«Тухачевский, – оценивает Ильин, – очень честолюбив, фаталистичен, молчалив; кажется, не умен666; может стать центром заговора; вряд ли справится»667. Из контекста фразы складывается впечатление, что Ильину приходилось лично общаться с Тухачевским или, по крайней мере, близко наблюдать его в компании своих близких друзей. На это указывают некоторые черты личности Тухачевского, отмеченные Ильиным: «молчалив; кажется, не умен». Другие же черты личности «красного генерала» можно было бы уяснить лишь при более длительном и близком общении с Тухачевским, будучи с последним в приятельских и служебных отношениях: «очень честолюбив, фаталистичен». Таковых отношений у Ильина с Тухачевским, конечно, не было. Для дальнейшего выяснения источника сведений Ильина о Тухачевском необходимо обратить внимание на следующие обстоятельства.
Ильин неоднократно подвергался в РСФСР арестам за антисоветскую деятельность. Последний раз это произошло 6 сентября 1922 г. Он пробыл в заключении до 22 сентября 1922 г. и в тот же день, прямо из заключения был депортирован за границу. Таким образом, познакомиться с Тухачевским у него была возможность только до начала сентября 1922 г. Согласно имеющимся сведениям, в гостях у генерала Зайончковского Тухачевский бывал в 1923–1924 гг.668 Поэтому увидеть, познакомится с Тухачевским в доме Зайончковского философ не мог, если был арестован 6 сентября 1922 г., а затем депортирован из страны. Следовательно, о таких штрихах личности Тухачевского, как «молчалив; кажется, не умен», и именно в такой «редакции» («кажется»), он мог услышать от Зайончковского, который еще не имел возможности узнать Тухачевского в близком общении, но судил лишь по беглым впечатлениям 1921–1922 гг., когда Тухачевский (с августа 1921 г. до февраля 1922 г.) был начальником Военной академии РККА. Что касается таких характеристик Тухачевского, как «очень честолюбив, фаталистичен… может стать центром заговора», то Ильин мог получить их тоже от Зайончковского, который, в свою очередь, мог услышать их от своего племянника, близкого приятеля и сослуживца Тухачевского, бывшего полковника Генштаба Н.Е. Какурина. Кому могла принадлежать последняя ремарка к облику Тухачевского «вряд ли справится» в связи с предположением, что он «может стать центром заговора», сказать трудно. Вряд ли это вывод самого Ильина: для этого у него не было личных впечатлений. Вряд ли это был вывод Какурина. Его близкие дружеские отношения с Тухачевским продолжались до августа 1930 г., причем в июле 1930 г. Какурин обнаружил некоторые признаки намерений Тухачевского вмешаться в политические процессы в обстановке противоборства Сталина с «правым уклоном». Если Какурин сомневался в том, что Тухачевский, вмешавшись в политическую борьбу, «справится», то, скорее всего, попытался бы отстраниться от своего именитого друга из опасения, что тот, проиграв борьбу, увлечет и своих друзей в пропасть своего падения. Скорее всего, сомнение «вряд ли справиться», высказанное относительно успеха возможного «заговора Тухачевского», могло принадлежать Зайончковскому. Оно не носит утвердительного характера, но отражает неуверенность автора в своем суждении, лишь определенное сомнение.
Вернемся, однако, к вопросу о пребывании Тухачевского в Германии в связи с подготовкой «германского Октября и к дате прибытия в Берлин «группы Пятакова-Радека» – 22 октября 1923 г., памятуя о том, что революция в Германии была «назначена» на 9 ноября. Если Тухачевский под давлением высшего партийного руководства вынужден был отправиться в Германию после разбирательства его персонального дела в ЦКК (в партийном суде), то это должно было произойти не ранее 8 ноября 1923 г. (7 ноября он официально считался больным и потому не принимал участия в праздничном параде), а появиться в Берлине он мог не ранее 10 ноября. Неполные два месяца его пребывания в Берлине истекали бы в последних числах декабря 1923 г.
Однако точно известно, что 21 декабря 1923 г. Тухачевский был уже в Москве и выступал на открытии Военно-научного общества при Военной академии РККА. Следовательно, к этому числу он уже приехал в Москву, а выехать из Берлина должен был не позднее 18 декабря.
Не исключено, что Тухачевский мог быть в Германии, в частности в Берлине, во-первых, непродолжительное время, а во-вторых, либо раньше, либо в ноябре – середине декабря, то есть приблизительно с 10 ноября по 18 декабря 1923 г.
Возвращаясь к сообщению Вацетиса о грядущей близкой «диктатуре Тухачевского», полагаю необходимым обратить внимание на следующее, чрезвычайно важное сообщение.
28 января 1924 г. генерал-майор фон-Лампе сделал в своем дневнике весьма важную и знаменательную запись, содержание которой в значительной мере проясняло мнение Вацетиса о грядущей «диктатуре Тухачевского». «Был Колоссовский, – записал генерал, – по его словам, основанным на словах проезжего коммуниста Грачева Арсения, в Смоленске, вокруг Тухачевского, группируется часть спецов и недовольных наличием жидов в армии – группа эта, естественно, идет против Троцкого! Это интересно: по-видимому, в этой группе и Вацетис! Он уехал из Берлина обратно в Россию!»669 Через два дня, 30 января 1924 г., видимо предприняв необходимую проверку сведений, полученных от Колоссовского, по другим каналам, фон-Лампе направил в Париж к генерал-лейтенанту Е.К. Миллеру и его помощнику полковнику П.А Кусонскому официальное секретное сообщение с подробной справкой о полученной информации, касающейся «группы Тухачевского» в Смоленске. «По заслуживающим доверия сведениям, проехавший недавно через Берлин в Париж коммунист Арсений Грачев, ранее игравший крупную роль в Туркестане670, сообщил, что в толще Красной армии имеется значительная организация, поставившая себе целью производство переворота в стране и в самой армии. Группа эта основой своей противоправительственной пропаганды ставит выступление против еврейского засилья и в силу одного этого не примыкает к оппозиции, возглавляемой Троцким, и действует не только независимо, но и против него. Возглавляется группа командующим Западным фронтом, бывшим подпоручиком л-г. Семеновского полка Тухачевским, находящимся с Троцким лично в неприязненных отношениях. Находится вся организация в Смоленске, где расположен штаб Западного фронта. Грачев после пребывания в Париже и ознакомления там с настроениями русской эмиграции предполагает вернуться в Россию через Берлин. Есть основания предполагать, что к упоминаемой выше группе принадлежит и уезжавший недавно из Германии обратно в Советскую Россию бывший главнокомандующий Красной армией Вацетис»671.
Судя по тексту этой «справки-донесения», задержка с отправлением информации, полученной генералом от Колоссовского, на два дня была обусловлена выяснением личности «коммуниста Арсения Грачева», поскольку это был явный псевдоним. Кроме того, фон-Лампе выяснял также, насколько это возможно, подробности о цели поездки «Грачева» в Париж.
Я полагаю, что под псевдонимом «коммуниста Арсения Грачева» скрывался Борис Николаевич Иванов (он же Краснославский, Голощекин) (1884–1938). Русский дворянин, бывший офицер. С 1903 по 1906 г. он был меньшевиком. Арестованный в 1906 г., он в том же году оказался в эмиграции, во Франции, в Париже, где прожил до 1913 г. За время проживания в Париже он вполне овладел французским языком, обзавелся нужными (и не только политическими) связями. Эти обстоятельства в значительной мере объясняют, почему его целесообразно было направить во Францию, в Париж, «для ознакомления там с настроениями русской эмиграции». К концу пребывания в Париже он окончил Парижский университет и вышел из партии меньшевиков. С 1909 по 1918 гг. он уже эсер. В 1918 г., в связи с левоэсеровским мятежом, он вышел из партии эсеров и в мае 1919 г. вступил в РКП(б). Совершенно очевидно, что его политические «симпатии и убеждения» не были устойчивыми и вряд ли основывались на глубокой идейности.
Его секретная миссия в Париж в январе 1924 г. была обусловлена не только его происхождением, офицерским прошлым, образованием и свободным владением французским языком. Б.Н. Иванов, под фамилией Голощекина, с июля 1918 г. до июня 1919 г. находился в Туркестане. Там он был сначала командующим войсками Закаспийского, Ашхабадского, Красноводского фронтов Туркестана. Затем с мая по июнь 1919 г. являлся начальником Главного штаба войск Туркестанской республики. Таким образом, он действительно «играл крупную роль в Туркестане» (как сообщал своему начальству фон-Лампе).
Он принимал активное участие в подавлении Кронштадтского мятежа в 1921 г., находясь при командующем Южной группы и являясь начальником Полевого штаба Кронштадтской группы. Таким образом, он являлся близким соратником Тухачевского в этой операции. В силу должностного положения он имел тесные контакты с работниками штаба 27-й стрелковой дивизии, находившейся в составе Южной группы. В их числе, а следовательно, в числе лиц, с которыми тесно и активно сотрудничал Б.Иванов во время «кронштадтских событий», был и А Колесинский. Как выше отмечалось, А Колесинский был близким приятелем Тухачевского и помощником начальника штаба 27-й стрелковой дивизии. Он вполне мог стать для Иванова-«Арсения Грачева» источником информации о «группе-организации Тухачевского» в конце 1923 г. или в самом начале 1924 г. во время его проезда через Смоленск. Впрочем, можно лишь гадать или предполагать, откуда мог получить информацию о «группе-организации Тухачевского» «Арсений Грачев».
После этого Иванов находился в распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА. У него был богатый опыт работы среди комсостава белой армии. В 1921–1923 гг. он являлся резидентом военной разведки в Болгарии, где проводил работу по репатриации офицерского и высшего комсостава Русской армии Врангеля в Советскую Россию. Следует отметить, что ему удалось добиться больших успехов в этом деле. Именно после Болгарии он и был направлен во Францию.
Не исключено, что решено было использовать его способности и опыт в «переманивании» бывших генералов и офицеров белой армии на сторону Советской России в Германии и во Франции среди той части русской военной эмиграции, которая оказалась в Берлине и в Париже. Следует также отметить, что позднее, в 1927 г., Иванов оказался в Научно-уставном отделе Штаба РККА, когда последний возглавлялся Тухачевским.
Ко всему сказанному следует добавить, что с 1903 по 1919 гг. Б.Иванов трижды менял политические симпатии и ориентации. Кроме того, вряд ли он был доволен, когда с высокой должности начальника Главного штаба войск Туркестанской республики его, до этого занимавшего должность командующего фронтом, отправили военным атташе в Афганистан. Карьера «революционного генерала» была сорвана.
Иванов оказался весьма искусным в агитации высших чинов белой Русской армии генерала Врангеля перейти к «красным» в 1921–1923 гг. Очевидно, он мог находить с ними общий язык и быть среди них «своим». Такой человек, в определенной ситуации вполне мог присоединиться к «военным заговорщикам», а при ее изменении – «предать их». Так что его откровенность с редактором «Войны и Мира», с В.В. Колоссовским, в свете всего вышесказанного вряд ли может вызвать удивление и выглядеть неожиданной и необычной. Если даже когда-то к революционному движению он примкнул по идейным или эмоциональным причинам, то в РКП(б) оказался уже явно по соображениям конъюнктурным, а к 1923 г. в этом отношении был совершенно деморализован и «беспринципен». Идейная и нравственная эволюция революционных активистов, можно сказать, была типична для определенной их части. Достаточно вспомнить судьбу И.Л. Дзевалтовского-Гинтовта или В.Нестеровича (Ярославского), их гибель в 1925 г. Такой человек, даже будучи «коммунистом Арсением Грачевым», вполне мог сам являться членом «группы-организации Тухачевского».
«Арсений Грачев» прибыл в Берлин, конечно же, не 28 января, а раньше, вряд ли позже 25–26 января, а из Москвы он выехал, скорее всего, не позднее 22–23 января.
Некоторые официальные документы в определенной мере подтверждают достоверность сообщения «Арсения Грачева». Это «секретная записка» начальника ОГПУ Ф.Э. Дзержинского своему заместителю В.Р. Менжинскому.
Что «Смоленск» хотел продиктовать «Кремлю»?
«С. секретно. Т. Менжинскому, – писал начальник ОГПУ Дзержинский. – В связи с данными о наличии в армии Зап. фронта к.-р. (контрреволюционных. – С. М.) сил и подготовки, необходимо обратить на Зап. фронт сугубое внимание. Полагаю необходимым:
1) составить срочно сводку всех имеющихся у нас данных о положении на Зап. фронте, использовав и весь материал, имеющийся в ЦКК – РКИ (Гусев – Шверник), 2) наметить план наблюдения и выявления, а также мер по усилению нашего наблюдения и по предупреждению всяких возможностей.
Меры должны быть приняты по всем линиям нашей работы Ос. От., КРО погранохрана, губотделы, а также по линии партийной – ЦК и губкомы.
Нельзя пассивно ждать, пока «Смоленск» пожелает «продиктовать свою волю Кремлю».
Прошу этим заняться, использовав пребывание здесь Апетера672. Я думаю, кое-какие задания можно было бы дать Благонравову673 и Самсонову 674и Межину675 по линии ж.д. и их влияниям, и их смычки»676.
Содержание этой записки весьма лаконично, однако из нее понятно, что под «Смоленском» имеется в виду командование и штаб Западного фронта, т. е. Тухачевский, а под «Кремлем» – высшее партийно-государственное руководство, включая, прежде всего, разумеется, Сталина, Троцкого, Зиновьева.
Фрагмент фразы со словами «наличие в армии Зап. фронта к.-р. сил и подготовки» следует в полном смысле читать: «наличие в армии Западного фронта контрреволюционных сил и подготовки: восстания, мятежа, выступления и т. п…». Какие «контрреволюционные силы» имел в виду Дзержинский и о каких «контрреволюционных силах» у него были сведения?
Несомненно, разговоры Вацетиса с Колоссовским не могли быть не замечены сотрудниками советских спецслужб, которые были направлены в Берлин для организации «германской ВЧК». Стала известна и высказанная им уверенность в близкой «диктатуре Тухачевского». Такого рода разговоры Вацетис в августе 1923 г. вел, конечно, не только с Колоссовским. Во всяком случае, такая уверенность Вацетиса стимулировала более пристальное и специальное внимание руководства ОГПУ к политическим настроениям комсостава Западного фронта и персонально Тухачевского.
Начало этим действиям было положено 2 сентября 1923 г., когда заместитель полномочного представителя ГПУ по Западному краю обратился со служебным запросом к заместителю начальника ОГПУ и начальнику Особого отдела ОГПУ Г.Г. Ягоде с изложением сведений об аморальном поведении командующего Западным фронтом Тухачевского, чреватом невольным превращением его в источник агентурных интересов польской разведки677. Тухачевского «помимо воли могут склонить к шпионажу», сообщал указанный сотрудник ГПУ. Он писал, «что в Польше интересуются его романами», что командующий фронтом связан с «разного рода женщинами не нашего класса», что он оставляет «секретные документы в комнате стенографистки-полюбовницы», что «ходит масса анекдотов о его подвигах на пьяном и женском фронтах», что «каждый месяц возит семью в бронированном вагоне спец-назначения», что «прилетал на аэроплане а свое имение…» и пр. Автор докладной записки ссылался на рекомендацию начальника Политуправления Западного фронта В. Касаткина, предлагавшего «дать все имеющиеся материалы и установить наблюдение». Замполпреда ГПУ по Западому краю писал: «мы не имеем права наблюдать за коммунистами без разрешения центра, тем более за такой крупной фигурой, как Тухачевский», – и просил эту санкцию ему предоставить678.
Из сообщения замполпреда ГПУ по Западному краю следует, что специальной слежки за Тухачевским к началу сентября 1923 г. не было, поскольку никаких указаний на этот счет от руководства ОГПУ в Москве не поступало. Указанные выше «все» сведения были результатом обычной рутинной работы Особого отдела в течение достаточно долгого срока, а не собранные специально за короткое время по предложению начальника Политуправления фронта Касаткина. Поэтому, надо полагать, замполпреда ГПУ просто переслал имевшиеся материалы Ягоде 2 сентября. Отсюда можно сделать вывод, что Касаткин обратился с такой просьбой в самом конце августа. Совершенно очевидно, что столь «срочная» доставка компромата на Тухачевского была, очевидно, нужна Политуправлению Красной армии, т. е. В.А Антонову-Овсеенко (которому подчинялся Касаткин), а не руководству ОГПУ. Но поскольку ПУ РККА и Антонов-Овсеенко подчинялся Троцкому как Председателю РВС СССР (и был также сторонником Троцкого в развернувшейся внутрипартийной борьбе), то это значит, что компромат на Тухачевского затребовал Троцкий. Возможно, это был рычаг воздействия на Тухачевского, отказавшегося покидать командование Западным фронтом и отправляться в Германию.
Все сообщенное ответственным сотрудником ОГПУ в основном соответствовало действительности. Однако его вывод, что Тухачевского «помимо воли могут склонить к шпионажу», выходил за рамки обвинений в «бытовом разложении». Аморальное поведение командующего Западным фронтом приобретало «политический» характер. Поэтому у центральной власти должен был возникнуть вопрос о политическом доверии Тухачевскому, т. е. о его политической благонадежности и о целесообразности продолжения его службы в должности командующего Западным фронтом.
Из контекста приведенной выше информации становится ясным, что, во-первых, до составления этой «докладной записки» агентурного наблюдения за Тухачевским не велось. Во-вторых, инициатором составления и направления Г.Г. Ягоде данной «докладной записки» были не структуры ГПУ Белоруссии, по Западному краю или по Западному фронту, а начальник ПУ фронта В. Касаткин. В-третьих, примечательно, что Касаткин начал проявлять активность в этом направлении именно в августе 1923 г. Именно в это время Касаткин получил указание свыше о направлении «компромата» на Тухачевского через ГПУ в Москву. Он должен был получить такое распоряжение от своего непосредственного руководства в ПУ РККА, т. е. от В. Антонова-Овсеенко. Впрочем, такое распоряжение В. Касаткин мог получить и как временно исполняющий дела члена РВС фронта, и как помощником командующего. Во всяком случае, вряд ли он, не имея за собой высокого «соизволения», решился бы на столь грубое нарушение установленного порядка.
Примечательно, что отправленная 2 сентября «записка» полпреда ГПУ по Западному краю «молчала» вплоть до 20 сентября 1923 г. Но едва 16 сентября 1923 г. начались маневры Западного фронта под руководством Тухачевского, как 18 сентября на заседании Политбюро ЦК заслушивается сообщение В.М. Молотова «о Красной армии». На следующем заседании Политбюро ЦК 20 сентября было поставлено на обсуждение «предложение Троцкого о передаче материалов о Тухачевском в ЦКК и немедленном назначении авторитетного РВС Запфронта»679. Примечательно и другое: за подписью И.Сталина Политбюро по этому вопросу решило «принять» предложение Л.Троцкого, «поручив Оргбюро наметить срочно состав РВС Западного фронта и внести на утверждение Политбюро»680. Это означало передачу «дела Тухачевского» в «высший партийный суд» и фактическое предрешение его смещения с должности командующего Западным фронтом. Почему именно в это время было начато дело о «политической неблагонадежности» Тухачевского и начали предприниматься меры по его смещению с должности командующего Западным фронтом? Возможны две взаимосвязанные причины: отказ Тухачевского ехать в Германию, поскольку он сам намерен был возглавить «новый польский поход»; опасение, что Тухачевский может спровоцировать вооруженное столкновение с Польшей, новую советско-польскую войну во имя «революции извне»; опасение относительно стремления командующего Западным установить «диктатуру Тухачевского», о которой откровенничал Вацетис, что могло вызвать предположение, будто поэтому Тухачевский и не желает покидать командование Западным фронтом. В этом плане примечательно сообщение газеты «Руль» в Берлине в заметке под заголовком «Тухачевский и Советская власть» 16 февраля 1924 г. С учетом, что такого рода сообщения в русской эмигрантской прессе были не во всем точны, тем не менее они опирались на не всегда полную, искаженную, однако, как правило, отражавшую в целом реальные события информацию.
В данной заметке сообщалось следующее: «Выступление Троцкого против «тройки» заставило ее насторожиться против тех военных начальников, которые особенно близки к председателю реввоенсовета. Среди них видное место занимает Тухачевский, командующий Западным фронтом и имеющий пребывание в Смоленске. Тухачевскому был предложен перевод в Москву, чтобы держать его под непосредственным надзором. Хотя перевод был сопряжен с повышением, но и от позолоченной пилюли Тухачевский отказался. Тогда ему предложение было повторено в ультимативной форме, а Тухачевский вновь категорически отказался. Тройка кипит негодованием, но ничего сделать не может. Не идти же походом на Смоленск!»681
Видимо, эта «первая» попытка оторвать Тухачевского от Западного фронта имела место как раз в сентябре 1923 г., но не в связи с внутрипартийной борьбой и не потому, что Тухачевский являлся сторонником Троцкого. «Вторая» попытка была предпринята, очевидно, в ноябре-декабре 1923 г.
На основании «спецсообщений ГПУ», полученных уже к ноябрю 1923 г., Дзержинский получил сведения, что «антисоветские группировки комсостава отмечены на Запфронте – одна монархическая в частях 4-го армкорпуса и анархо-интеллигентская в 37-й дивизии»682. Командиром 4-го армейского корпуса являлся ближайший соратник Тухачевского еще по 5-й армии (на Восточном фронте в 1919 г.) и по советско-польской войне, его близкий приятель А.В. Павлов. И Отдел полпреда ГПУ, и Особый отдел Западного фронта уже «вели дело» по группе высшего комсостава 4-го корпуса во главе с Павловым683. Как выше было уже сказано, «эта группа оценивалась как монархическая и, следовательно, контрреволюционная, готовая участвовать в свержении большевиков»684. Следовательно, Дзержинский, говоря о «контрреволюционных силах» на Западном фронте, конечно, имел в виду именно эту «группу». Именно тогда же, осенью 1923 г., Павлов был исключен из партии, однако оставлен во главе 4-го стрелкового корпуса. Очевидно, было бы неосторожно, опасно его снимать с командования корпусом, учитывая его популярность и среди комсостава, и среди рядового состава корпуса, особенно в 27-й стрелковой дивизии, которой он командовал в 1919 и 1920 гг. Поэтому ограничились лишь его исключением из партии. Скорее всего, в сообщении «Арсения Грачева» полковнику Колоссовскому (передавшему эти сведения генералу фон-Лампе) о «группе комсостава» вокруг Тухачевского, готовящей переворот, речь шла именно о «контрреволюционной», «монархической группе Павлова».
Правда, в распоряжении ОГПУ и Дзержинского не было никаких конкретных и прямых сведений о подготовке этими «контрреволюционными силами» восстания, выступления или мятежа, государственного переворота. Это следует из цитированной выше «записки». Полученные Дзержинским сведения содержали лишь некоторые, косвенные признаки такой подготовки. Но именно недостаточность «данных» в распоряжении Дзержинского и вынуждала его принимать лишь «предупредительные» меры. «Нельзя пассивно ждать, – поясняет он свои распоряжения, – пока «Смоленск» пожелает «продиктовать свою волю Кремлю». Как видим, Дзержинский подозревал Тухачевского в том, что тот, возможно, или, даже вероятно, ожидает лишь благоприятного стечения политических обстоятельств, чтобы «продиктовать свою волю Кремлю», т. е. присвоить себе функции «диктатора». Это совпадает с ранее цитированными мнением, оценкой и прогнозом Вацетиса относительно грядущей «диктатуры Тухачевского», сделанными бывшим советским Главкомом в августе или сентябре 1923 г.
Примечательно, что Дзержинский в своей «записке» поведение Тухачевского никак не связывает с Троцким и его политическими действиями. Это значит, что политическое поведение Тухачевского рассматривалось высшим советским руководством как совершенно самостоятельное и независимое от Троцкого и его политической позиции. Не упоминает и даже не намекает Дзержинский и на политическую связь Тухачевского с Антоновым-Овсеенко.
Не располагая достаточными сведениями о намерениях Тухачевского, Дзержинский и отдает распоряжение о принятии необходимых предупредительных мер, в том числе и относительно железнодорожного сообщения Смоленска с Москвой. Очевидно, он не исключал открытого выступления войск Тухачевского и их движения на Москву. У него еще была свежа память о «корниловском мятеже» и движении на Петроград 3го конного корпуса генерала Крымова в августе 1917 г.
Однако из осторожности и не располагая полнотой сведений, Дзержинский приказывает «наметить план наблюдения и выявления» и повторяет далее: «а также мер по усилению нашего наблюдения».
Дзержинский указал в своей записке Менжинскому принять соответствующие меры «срочно». Надо полагать, сведения о политически-угрожающей ситуации на Западном фронте и поведении Тухачевского, внушившем опасения Дзержинскому, поступили к нему не позднее 31 декабря 1923 г., т. е. из Смоленска они могли быть отправлены не позднее 30–31 декабря. Следовательно, разговор Тухачевского с Корком состоялся приблизительно 29–30 декабря 1923 г.
В то же время в целях нейтрализации активности белой военной эмиграции было решено воспользоваться информацией Вацетиса о «грядущей диктатуре Тухачевского» и подкрепить ее более достоверными и подробными сведениями о «заговоре Тухачевского», допустить «утечку информации», тем более что определенные основания для этого имелись.
Другим свидетельством, указывающим, как минимум, на обсуждение военно-политических вопросов в высшем руководстве Западного фронта в конце 1923 – начале 1924 г., является фрагмент следственных показаний командарма А.И. Корка от 16 мая 1937 г.685
«…Тухачевский… говорил мне, – вспоминал Корк разговор, имевший место в первой половине 20-х гг., – «Наша русская революция прошла уже через свою точку зенита. Сейчас идет скат, который, кстати сказать, давно уже обозначился. Либо мы – военные –
Вы спрашиваете «майн либер Август» (он так продолжал разговор, похлопав меня по плечу), куда мы направим свои стопы? Право, надо воздать должное вашим прекрасным качествам солдата, но знайте, солдаты не всегда привлекаются к обсуждению всего стратегического плана. Одно только мы с Вами должны твердо помнить: когда
Командарм Корк не указывает дату этих рассуждений Тухачевского. Однако можно с достаточной долей уверенности определить приблизительное время.
Во-первых, со слов Корка, Тухачевский говорил о том, что «русская революция прошла через свою точку зенита». «Точкой зенита» русской революции, мыслившейся как начало «мировой революции» или, по крайней мере, общеевропейской, мог быть или 1920 год – год Варшавской неудачи «мировой революции» или 1923 год – год неудачи «германского Октября». Предположению, что Тухачевский имел в виду 1920й год, противоречит многое, прежде всего его замечание о «многоголосом хоре политиков» и его констатация, что
Рассуждая о «многоголосом хоре политиков» и «многих претендентах на власть», Тухачевский выделяет в качестве наиболее заметной, но все-таки как одну из политических группировок «сталинскую группу». Иными словами, «сталинская группа», по мнению Тухачевского, самая сильная из противоборствующих политических группировок, борющихся за власть (о Ленине он уже не вспоминает: как политик и государственный деятель он уже сошел со сцены), по крайней мере, это следует из контекста его высказываний. «Сталинская группа» самая сильная, но еще не господствующая, она еще не одержала победу, власть еще не в ее руках. Цитированные высказывания Тухачевского не могли иметь место в 1925 году, поскольку в это время Троцкий был уже лишен власти над армией, он уже проиграл, а Троцкий был главным соперником Сталина (это констатировал еще Ленин в конце 1922 г.). Но Троцкий фактически был лишен власти над армией уже в марте 1924 г., когда его заместителем был назначен М.В. Фрунзе, в руках которого с этого времени по существу и оказалась власть над армией (была проведена чистка высшего армейского аппарата, Штаба РККА и т. д.). Кроме того, вряд ли Тухачевский мог рассуждать о «тяжелой солдатской руке», которая покончит с «многоголосием политиков», после марта 1924 г., когда, переведенный на должность помощника начальника Штаба РККА, он уже не имел в своем распоряжении реальных войсковых частей. Таким образом, цитированные выше размышления Тухачевского имели место не ранее ноября 1923 и не позднее марта 1924 гг. Для уточнения времени указанного разговора Тухачевского с Корком обратимся к следующим фактам, правда, косвенным.
Корк был назначен на должность помощника командующего Западным фронтом, т. е. Тухачевского, 13 декабря 1923 г.687 Тухачевский уехал из Смоленска в командировку в Москву не позднее 11 декабря 1923 г., а возвратился в Смоленск не ранее 23 декабря 1923 г. Следовательно, он мог обсуждать с Корком политическую ситуацию не ранее указанного числа, но не позднее 1 января 1924 г. (дата секретной записки Ф.Э. Дзержинского своему заместителю В.Р. Менжинскому).
Напомню, однако, что о наличии среди комсостава Западного фронта «контрреволюционных группировок» (в частности, монархической вокруг комкора-4 А.В. Павлова) Дзержинскому было известно еще в ноябре 1923 г. Поэтому не полученные о них сведения побудили его отправить записку Межинскому, а какие-то действия Тухачевского и высших офицеров Западного фронта должны были вызвать такую реакцию – опасение выступления «контрреволюционных сил» во главе с Тухачевским. Косвенным подтверждением тому можно расценивать и «защиту» Тухачевским военспецов в разговоре с Дыбенко (подробнее смотри ниже). Конечно, это было обусловлено не только, а может быть, не столько политическими, сколько военно-профессиональными сображениями. Тем не менее Тухачевский категорически не соглашался с такого рода разделами в письме Дыбенко. Для хотя бы ориентировочного датирования разговора Тухачевского с Корком, обратимся к свидетельству П.Е. Дыбенко, в то время командира 5-го стрелкового корпуса в войсках Западного фронта.
«В 1923 году в Смоленске, – вспоминал П.Е. Дыбенко на заседании Военного совета при Наркоме Обороны в июне 1937 г., – мною было написано заявление в ЦК партии против Троцкого о всех его безобразиях и о том, что творилось тогда в армии. Заявление это было написано на квартире Тухачевского. Когда я написал это заявление, я предложил Тухачевскому подписаться. Тухачевский в течение часа доказывал мне, что
Дыбенко не уточняет датировку изложенных им событий. Однако из контекста его рассказа о действиях, которые он предпринял в Москве, вытекает, что это происходило в конце 1923 г.
То, что письмо свое Дыбенко писал на квартире Тухачевского, позволяет предполагать, что Тухачевский пригласил к себе Дыбенко, тогда командира 5-го стрелкового корпуса, и что свое письмо Дыбенко стал писать по инициативе и предложению Тухачевского. В противном случае: почему Дыбенко писал письмо именно на квартире Тухачевского, а не сам по себе? Если бы Дыбенко писал письмо сам по себе, то пришел бы к Тухачевскому с уже готовым письмом. А получалось так, что Дыбенко дал письмо на прочтение и проверку Тухачевскому. А может быть, это было «коллективным творчеством» Тухачевского и Дыбенко. Расхождение позиций Дыбенко и Тухачевского касалось лишь отношения к военспецам, бывшим офицерам. Тухачевский защищал «старых офицеров».
Примечателен один штрих в рассказе Дыбенко: Тухачевский просил Дыбенко воздержаться на два дня от поездки в Москву. Что должно было произойти через два дня?
Уехав из Смоленска в Москву, Дыбенко далее рассказывает, что он сделал в Москве. «В Москве, – вспоминал он, – в первую очередь был обсужден этот доклад вместе с Федько и Урицким. Они целиком и полностью этот доклад поддержали, в это время мы были большими друзьями – я, Федько и Урицкий. На квартире у Каширина 14 человек подписали это заявление. Доложил т. Сталину первый я, потом все 14 человек доложили т. Сталину, у вас, т. Сталин, в кабинете, после чего была назначена комиссия ЦК партии»689.
Но Дыбенко в ряде деталей «дела», о котором он рассказывает, ошибается или заблуждается. Действительно, «заявление 14-ти» было подано в качестве доклада в ЦК РКП(б), однако датировано оно лишь 10 февраля 1924 г.690, и эта дата противоречит дате создания комиссии ЦК РКП(б) по проверке военного ведомства, о которой пишет Дыбенко, утверждая, что эта комиссия была учреждена после «письма 14-ти». На самом деле комиссия была создана 15 января 1924 г. – и, таким образом, не вследствие «письма 14-ти».
Что касается указанного «письма 14-ти», то к самому письму-докладу была приложена рукописная записка Сталина: «Т. Назаретяну! (или Товстуха). Этот документ нужно немедля размножить и раздать всем членам ЦК и Комиссии Пленума ЦК по военным делам. И. Сталин». Вверху слева было помечено красными чернилами: «Получил 17/II 24 г. 11 ч. 40 мин. АН…»691. Как это видно, в распоряжении Сталина «письмо 14-ти» оказалось лишь 17 февраля, т. е. неделю спустя после подписания его высшими командирами Красной армии. Следует также обратить внимание на сталинское распоряжение, в частности: «немедля размножить и раздать членам ЦК и Комиссии Пленума ЦК по военным вопросам», т. е., вопреки утверждению Дыбенко, комиссия ЦК был создана до представления указанного «письма-доклада 14-ти» Сталину. Некоторые штрихи в рассказе Дыбенко позволяют попытаться устранить это противоречие.
Дыбенко утверждает, что было два «доклада» Сталину – его личный, т. е. Дыбенко, а затем «доклад 14-ти». Возможно, после того как Дыбенко показал письмо Урицкому и Федько и обсудил с ними его содержание, он и доложил его Сталину. А затем, после знакомства с письмом Дыбенко, Сталин и предложил автору письма организовать коллективный доклад такого содержания за подписью группой видных военачальников. Тогда и появился второй, уже коллективный доклад, представленный Сталину уже 17 февраля. Если комиссия ЦК была создана 15 января, а распоряжение о ее создании Сталиным было дано 13–14 января, то обсуждение письма Дыбенко с Урицким и Федько, а затем представление письма Сталину должно было состояться до указанных чисел.
Допустим, что Дзержинский получил сведения о тревожной политической обстановке на Западном фронте 31 декабря 1923 г. от Урицкого, после того как Дыбенко показал ему свое письмо и рассказал о политической обстановке на Западном фронте. В таком случае Дыбенко должен был уехать из Смоленска не позднее 30 декабря, но не ранее 29-го. Однако в «записке» Дзержинского от 1 января 1924 г. речь идет о «контрреволюционной группировке». Вряд ли он квалифицировал бы действия Дыбенко и обсуждение текста Дыбенко с Тухачевским как контрреволюционные. Вполне очевидно, что речь могла идти о «монархической группе» комкора-4 А.В. Павлова, о которой Дзержинский знал уже в ноябре 1923 г. Возможно, Дыбенко сообщил Урицкому о планировании Тухачевским каких-то действий через два дня, с опорой на 4-й стрелковый корпус Павлова. Возможно также, что Тухачевский хотел привлечь к этим действиям и Дыбенко как командира 5-го корпуса. Однако Дыбенко отказался действовать совместно с «монархистами» («контрреволюционной группой»). Так или иначе, но о какой-то «акции», запланированной Тухачевским с опорой на «контрреволюционные силы», Дзержинский узнал 31 декабря 1923 г. Если это так, то содержание этой «акции» в общих чертах становится ясным из разговора Тухачевского с Корком, и этот разговор, вероятнее всего, состоялся в пределах 24–28 декабря, а акция планировалась, приблизительно, на 1–2 января 1924 г. Поэтому Дзержинский решил срочно упредить возможные «контрреволюционные действия» со стороны Тухачевского.
Если Дыбенко утверждает, что свое письмо он написал на квартире у Тухачевского в 1923 г. и что Тухачевский просил его подождать с поездкой в Москву с этим письмом, то, следовательно, командующий Западным фронтом выжидал. Чего же он выжидал?
Скорее всего, он мог выжидать реакцию партийно-государствнного руководства на письмо Антонова-Овсеенко от 27 декабря 1923 г. В связи с этими обстоятельствами обратимся к еще одному свидетельству.
Рассказ Карла Радека
В. Александров в своей книге «Дело Тухачевского», изданной в Париже в 1959 г., а затем переведенной на немецкий и итальянский языки, вновь переизданной в Париже в 1962 г., пересказывал весьма важное свидетельство Ф.Ф. Раскольникова, который, в свою очередь, ссылался, как на первоисточник, на К.Б. Радека692. Радек рассказал Раскольникову, что в 1936 г. его пригласил к себе на дачу Сталин и в ходе беседы Сталин вспомнил «события в декабре 1924 г…». Именно так датировал события внутриполитической и внутрипартийной борьбы Сталин в тексте книги В. Александрова. И далее Сталин пояснил: «Помнишь, когда Политбюро сняло Троцкого с его поста Председателя Революционного Военного Совета?»693 Действительно, официально, согласно партийным и государственным документам, Троцкий был смещен с должности Председателя РВС СССР 25 января 1925 г. Однако дальше в диалоге Сталина и Радека, реконструированном Александровым на основе сообщения Раскольникова, Сталин сказал следующее, расшифровывая обстоятельства смещения Троцкого.
«Ты, конечно, помнишь письмо Владимира Александровича Антонова-Овсеенко, угрожавшего нам сопротивлением армии, – задал свой вопрос Сталин, – чтобы протестовать против того, что он назвал «гнусным отозванием советского Карно?»694 Здесь необходимо дать комментарий.
Во-первых, известное письмо В.А. Антонова-Овсеенко, как начальника Политуправления Красной армии, датируется не декабрем 1924 г., а 27 декабря 1923 г. Во-вторых, тогда на Политбюро ЦК вопрос об отставке Троцкого с поста Председателя РВС СССР даже не ставился. В-третьих, «советским Карно» (или «красным Карно») называли и Троцкого, которого все-таки чаще именовали «красный Дантон», а не «Карно», и его заместителя Э.М. Склянского. Его, действительно, сместили с должности заместителя Председателя РВС СССР. Следовательно, Сталин вспоминал о внутриполитических событиях не декабря 1924 г., а декабря 1923 г. Очевидно, Александров, в интересах привлекательности своей книги, несколько сместил хронологию, как он, видимо, полагал, не вредя основному содержанию и смыслу описываемых событий, для выразительности: Троцкий был всемирно известной фигурой, а Склянского мало кто знал. Поэтому, заостряя обстоятельства внутриполитической борьбы, он решил совместить обстоятельства декабря 1923-го и декабря 1924-го годов. Но, возможно, эта хронологическая путаница была им допущена непреднамеренно: просто в его памяти произошло некоторое хронологическое искажение. Однако, так или иначе, Раскольников передавал рассказ Радека о воспоминаниях Сталина, касавшихся событий декабря 1923 г., а не декабря 1924 г.
Некоторое уточнение следует сделать относительно отставки или планируемой отставки Троцкого и Склянского.
6 сентября 1923 г. Склянский еще подписывался как Заместитель Председателя РВСР695. В этом же качестве Склянский подписывает официальные документы и 7 ноября, и 13 декабря696, 23 декабря 1923 г.697, 3 февраля 1924 г.698, 4 февраля 1924 г.699 Решение комиссии ЦК РКП(б) об отставке Склянского и замене его Фрунзе в должности заместителя Председателя РВС СССР было принято лишь 19 февраля 1924 г.700 Это предложение было направлено в ЦК РКП(б) для окончательного решения. После обсуждения этого вопроса на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 3 марта 1924 г. было принято решение принять это предложение701, а 5 марта это решение было утверждено на заседании военной комиссии Пленума ЦК РКП(б)702. Поэтому никаких оснований для выступления представителей высшего комсостава Красной армии против его отставки в конце 1923-го – начале 1924 г. не было. Во всяком случае, «письмо Антонова-Овсеенко» от 27 декабря 1923 г. не могло быть связано с отставкой Склянского, если под «красным Карно» имелся в виду именно он.
Если же под «красным Карно» имелся в виду Троцкий, то вопрос об отставке его с должности Председателя РВС СССР на рубеже 1923–1924 г. вообще не ставился и не обсуждался. Фраза, якобы присутствовавшая в письме Антонова-Овсеенко от 27 декабря 1923 г. в изложении Александрова, на самом деле в тексте письма не встречается. Вряд ли Александров пользовался текстом этого письма, которое было опубликовано только в 90-е гг. XX в. Она явно взята из воспоминаний Г. Беседовского, причем в вольном изложении. Беседовский говорит о «письме Антонова-Овсеенко» в Политбюро с предупреждением, что «если тронут Троцкого, то вся Красная армия встанет на защиту советского Карно»703. Вообще вопрос о смещении Троцкого с должности Председателя РВС СССР был поставлен на повестку дня лишь в конце 1924 г., а официально Троцкий был смещен с этой должности и заменен Фрунзе лишь 25 января 1925 г. В этом отношении свидетельство Радека в пересказе Раскольникова, изложенном Александровым, о собраниях командиров, протестовавших против отставки «красного Карно», датируемое рубежом 1924–1925 г., возможно, соответствует действительности, но, быть может, лишь в отношении датировки. Что касается собраний командиров, протестовавших против отставки Троцкого, то сведения о таковых отсутствуют, если не считать протестов сторонников Троцкого среди партийных командиров РККА – В.К. Путны, В.М. Примакова и некоторых других. Однако эти протесты хронологически и по содержанию никак не связаны с «письмом Антонова-Овсеенко» 27 декабря 1923 г.
Далее (в реконструированном диалоге) Радек ответил Сталину, что он, Радек, в 1924 г. «не был членом Политбюро». Надо заметить, что Радек никогда не входил в состав Политбюро ЦК, поэтому его реплика в данном диалоге не имеет смысла. Возможно, ее придумал сам Александров. Впрочем, она не имеет существенного смысла в контексте освещаемых событий. Существенно последовавшее за ней замечание Сталина: «Однако это не помешало тебе знать о некоторых собраниях старших командиров в декабре 1924 г. и в январе 1925 г., на этих собраниях говорилось об аресте членов Политбюро… о созыве чрезвычайного съезда партии и о выборах нового Генерального секретаря вместо меня – Троцкого, не так ли?»704
Во-первых, как выше уже скорректировано, в диалоге речь идет о событиях декабря 1923 – января 1924 г.
Во-вторых, в письме Антонова-Овсеенко от 27 декабря 1923 г. в скрытой форме упоминалась угроза со стороны Красной армии «призвать к порядку зарвавшихся вождей»705. В письме звучали слова в защиту Троцкого706. В письме проскользнула фраза: «Среди военных коммунистов уже ходят разговоры о том, что нужно поддержать всем, как один, т. Троцкого»707. Известно также, что в связи с этим письмом и так называемым «циркуляром ПУРа № 200» о созыве конференции партячеек военных учебных заведений Антонова-Овсеенко вызвали 12 января 1924 г. на заседание Оргбюро. Здесь было вынесено решение о смещении его с должности начальника ПУР. Примечательно, что специальная комиссия ЦКК, обследуя ПУР, ничего криминального в действиях Антонова-Овсеенко не нашла. Последний, не соглашаясь с решением Оргбюро, апеллировал к Пленуму ЦК, открывшемуся 15 января 1924 г. На Пленуме Антонов-Овсеенко прямо обвинил И. Сталина в стремлении без всяких на то оснований расправиться с ним, Антоновым-Овсеенко, как с человеком, занявшим независимую, внефракционную позицию. Несмотря на выступление Радека, заступившегося за начальника ПУР, решение Оргбюро ЦК постановлением Пленума было оставлено в силе. Официально это партийное решение датируется 17 января 1924 г. Официальное же отстранение Антонова-Овсеенко от должности произошло 23 января – 5 февраля 1924 г.
К.Е. Ворошилов в своем выступлении на февральско-мартовском Пленуме ЦК 1937 г., вспоминая обстановку 1923–1924 гг., дал некоторую расшифровку словам В.Антонова-Овсеенко. «К 1923–1924 гг., – говорил Ворошилов, – троцкисты имели, как вы помните. за собой почти всю Москву и военную академию целиком, за исключением единиц, которая была за троцкистов. И здешняя школа ЦИК, и отдельные школы – пехотная, артиллерийская и другие части гарнизона Москвы – все были за Троцкого»708. Я. Гамарник добавил: «И штаб Московского округа, где сидел Муралов, был за Троцкого»709. Позицию Л. Троцкого поддержали партячейки Главного управления РК Красного Военно-Воздушного флота СССР, Штаба РККА, Главного управления Военных учебных заведений РККА, частей ЧОН. Персонально это были начальники указанных войсковых объединений и управлений: Н. Муралов, А. Розенгольц, Д. Петровский, В. Путна.
В ответ на сталинское напоминание о «собраниях старших командиров», на которых «говорилось об аресте членов Политбюро», Радек ответил: «О! Ведь эти собрания были направлены против Зиновьева, а не против тебя»710.
Действительно, имело место одно из собраний, на котором Зиновьев оказался конкретным объектом, против которого было направлено выступление одного из близких сотрудников Антонова-Овсеенко. Это обстоятельство вскоре получило название «дело Дворжеца». Суть этого «дела» заключалась в следующем.
Одной из причин появления упоминавшегося выше письма Антонова-Овсеенко от 27 декабря 1923 г. был конфликтный эпизод, возникший во время дискуссии в военной Школе ВЦИК 21 декабря 1923 г., на которой присутствовал и вступал член Политбюро ЦК Г.Е. Зиновьев. В ходе дискуссии с весьма резкой критикой против Зиновьева выступил один из близких сотрудников Антонова-Овсеенко, некий Дворжец. Ему жестко, с угрозами оппонировал сам Зиновьев, сравнивший позицию, занятую Дворжецом с политическими взглядами «прапорщика выпуска Керенского». Этот образ можно было расшифровать лишь как «контрреволюционер». Сомнительно, чтобы столь смелое выступление против одного из «вождей» партии, сделанное «не по чину» малоизвестным сотрудником начальника ПУ РККА, было случайным импульсивным экспромтом. Думается, это была «боевая провокация», санкционированная Антоновым-Овсеенко, уверенным в своих политических силах, в армейской поддержке. Было ли простым совпадением, что в тот же день Антонов-Овсеенко отправил в ЦК заявление по поводу дискуссионного собрания в Школе ВЦИК? Было ли совпадением, что в тот же день, 21 декабря 1923 г., без ведома ЦК, Антонов-Овсеенко разослал циркуляр о назначении на 1 февраля 1924 г. конференции ячеек РКП(б) военных академий, высших школ ГУВУЗА и Главвоздухфлота? Думается, что нет. Такого рода действия, направленные на подчинение политорганов соответствующим армейским парторганизациям, были им продолжены рассылкой 24 декабря 1923 г. циркуляра № 200. Наконец, «письмо от 27 декабря 1923 г…». Предпринимая указанные действия, В. Антонов-Овсеенко был, очевидно, уверен в поддержке собственных политических позиций со стороны армии. Намеченная же на 1 февраля конференция партячеек РКП(б) военных академий, высших школ ГУВУЗа и Главвоздухфлота, в контексте всего вышесказанного о протроцкистских настроениях парторганизаций указанных военных учреждений, не оставляет сомнения в том, что эта партконференция потребует созыва чрезвычайного съезда партии с избранием нового состава ЦК и Политбюро ЦК. Таким образом, «об аресте членов Политбюро» говорилось на указанных выше «собраниях старших командиров», а выступление против Зиновьева прозвучало в речи Дворжеца.
24 декабря 1923 г. Дзержинский выступил с сообщением о выступлении Дворжеца на заседании Политбюро ЦК. Было решено передать «дело Дворжеца» в ЦКК. Адъютант сообщил об этом и грозящем Дворжецу аресте Антонову-Овсеенко, поскольку «дело» оказалось в руках ОГПУ711. В ответ на это, по свидетельству мемуаристов, Антонов-Овсеенко написал и направил указанное выше письма от 27 декабря 1923 г. в адрес ЦК РКП(б) с угрозой обратиться за поддержкой к «крестьянским массам, одетым в красноармейские шинели, и призвать к порядку зарвавшихся вождей». И хотя в своем письме Антонов-Овсеенко неоднократно и открыто защищает Троцкого, все-таки сущность его позиции заключалось в следующих выражениях:
«Существо разногласий внутри ЦК совершенно не ясно ни для партийных, ни для внепартийных масс, взвесить серьезность этих разногласий и свободно их разрешить партия не в состоянии». Итак, по мнению Антонова-Овсеенко, «партия не в состоянии» ни «взвесить», ни «разрешить» возникшие серьезные политические проблемы. Поэтому разрешить эти разногласия вынуждены будут «красноармейские шинели», армия. Вот существо политической позиции Антонова-Овсеенко. Он утверждал, что «выражает возмущение тех, кто всей своей жизнью доказал свою преданность интересам партии в целом, интересам коммунистической революции». Иными словами, речь шла об интересах самостоятельной политической силы, заявившей о себе в этой политической борьбе, – интересах Армии, а не отдельных «партийных вождей». В общем-то, что ни говори, это можно было расшифровать не иначе, как угрозу «военного переворота». Если это так, а скорее всего, это так и было, то совещание В.А Антонова-Овсеенко, М.Н. Тухачевского, Г.Л. Пятакова и К.Б. Радека могло и должно было иметь место 25 или 26 декабря 1923 г., после обсуждения «дела Дворжеца» на заседании политбюро ЦК 24 декабря и передачи его рассмотрения в ЦКК Решение Политбюро по Дворжецу и репрессии в его отношении «с подачи» ОГПУ (докладчик Дзержинский) означали нанесение удара по самому Антонову-Овсеенко.
Что же касается «выборов нового Генерального секретаря» вместо Сталина, то вряд ли в качестве кандидатуры мог рассматриваться Троцкий. Он совершенно не подходил к такого рода работе и должности и никогда не испытывал желания занять этот пост. Он был не очень хорошим кабинетным работником. Скорее всего, Александров в данном случае домыслил рассказ Раскольникова. Самым же важным фрагментом диалога Сталин – Радек, в рамках исследуемой нами темы, является следующее.
После цитированного выше обмена вопросами и ответами Сталин обратился к Радеку с вопросом и напоминанием: «Ты хочешь, чтобы я освежил тебе память? Согласно некоторым планам, молодой командарм Михаил Тухачевский, без назначения, должен был получить полномочия осуществить переворот по согласованию с Троцким»712.
Радек возражал в ответ на сказанное Сталиным, напоминая, что тому (Сталину) было «хорошо известно, что Троцкий всегда отказывался от подобных переговоров с кем бы то ни было. Сколько раз он повторял, что никогда не согласиться „открыть дверь третьей силе, которая могла бы похоронить Советское государство“»713. Насколько это можно понять из контекста последующих рассуждений Сталина, он согласился с доводами Радека, хотя удержался от прямого согласия относительно позиции Троцкого в вопросе использования Красной армии в политической борьбе. Однако из текста возражений Радека касательно позиции Троцкого в данном вопросе следует, что предложения о привлечении Тухачевского к политической борьбе и поручении ему реализации «дворцового переворота» в пользу Троцкого делались – и неоднократно.
Но далее, ссылаясь на партийные документы 20-х гг., Сталин напоминает Радеку: «…ведь Троцкий поручил тебе установить связь с Тухачевским и его единомышленниками?»714 На что Радек сразу же отреагировал: «Чтобы ответить ему «нет», если бы Троцкий был предупрежден…»715.
Этот фрагмент диалога весьма интересен тем, что, во-первых, в нем констатируется наличие самостоятельной группировки «Тухачевского и его единомышленников», не связанных ни с Троцким, ни с Радеком, ни с Антоновым-Овсеенко. Во-вторых, Радек не опровергает самого факта установления связи с «группой Тухачевского» по поручению Троцкого, но цель этой связи он объясняет тем, что Троцкий хотел знать, что замышляет Тухачевский и в случае, если последний попытается предложить свои услуги Троцкому, быть готовым ответить командующему Западным фронтом категорическим отказом. И далее Радек добавляет, что, к счастью, «дело не зашло так далеко»716, т. е. Тухачевский не проявил инициативы в предложении Троцкому своих услуг.
В другом месте своей книги, ссылаясь на другой источник информации, на советского военачальника, некого «генерала Крюкова», сбежавшего в 1937 г. за границу, который якобы был близким приятелем друга Тухачевского, комкора Б.М. Фельдмана, и со слов последнего передавал диалог между Фельдманом и Тухачевским, имевший место приблизительно в 1936–1937 гг. В одном из разговоров, касавшихся осложнения отношений между Тухачевским и Сталиным в конце 1936 г. или в начале 1937 г., Фельдман напомнил маршалу эпизод в биографии последнего, делавший его политическую репутацию уязвимой из-за подозрений и обвинений в связях с Троцким. Речь шла о переговорах маршала с Пятаковым и Радеком в декабре 1923 г.717 Тухачевский так отреагировал на это: «Переговоры! Это громко сказано. Мы обсуждали ситуацию, вот и все. Кроме того, я выражал не свое собственное мнение. Я был полностью прикрыт Антоновым-Овсеенко. В конце концов, он представлял Центральный Комитет Партии. В конце концов, он был начальником ПУРа»718.
Трудно сказать, кого имел в виду Александров, ссылаясь на первоисточник своих сведений, которого он назвал «генерал Крюков». В качестве такого мог быть скорее всего «невозвращенец», который в годы Гражданской войны и после нее занимал «генеральские должности» в Красной армии, – Н.П. Крюков-Ангарский, хотя он остался за границей и не вернулся в СССР в 1930 г. Эта дата, впрочем, не имеет значения. Он мог быть знаком с Фельдманом, и последний мог сообщить своему собеседнику вышеприведенные сведения, касавшиеся политического поведения Тухачевского. Но насколько эти сведения достоверны? Во всяком случае, можно допустить реальность таких переговоров, однако слова Тухачевского, что он «был полностью прикрыт Антоновым-Овсеенко» в этих переговорах, означает, что Тухачевский действовал заодно с Антоновым-Овсеенко. Получается также, что это Антонов-Овсеенко вел переговоры с Радеком и Пятаковым, т. е. со «штабом Троцкого». Но это противоречит всему сказанному ранее, опиравшемуся на другие документы, в частности на «записку» Дзержинского от 1 января 1924 г. о «контрреволюционных силах» на Западном фронте. Другое дело, что могли быть переговоры между Антоновым-Овсеенко и Тухачевским, между Радеком, Пятаковым и Тухачевским на предмет совместных действий в поддержку Троцкого, которые оказались безрезультатными. Следует заметить, что в разговоре с Фельдманом Тухачевский утверждает, что в этих переговорах он «был прикрыт Антоновым-Овсеенко». Следовательно, переговоры вел Антонов-Овсеенко, а не Тухачевский, который якобы действовал заодно с начальником Политуправления РККА. Однако никаких сведений, как выше уже было сказано, не имеется. Таким образом, фактически были лишь переговоры между Антоновым-Овсеенко и «троцкистами» Радеком и Пятаковым.
«Заговор группы Тухачевского», по свидетельству генерала А фон Лампе и Гучкова, мотивировался «антисемитскими» и персонально «антитроцкистскими» настроениями, которые усугублялись действиями Троцкого, направленными против Тухачевского в сентябре – ноябре 1923 г. Тухачевский в это время имел репутацию одной из решающих «антитроцкистских» сил. Он сам на суде в июне 1937 г., когда ему предъявлялись обвинения в «троцкизме», опровергал это. «Я всегда во всех случаях выступал против Троцкого, когда бывала дискуссия… – заявлял он на судебном процессе 11 июня 1937 г. – Что касается моего выступления против Троцкого в 1923 году, то мною лично был написан доклад по этому поводу и послан в ЦК»719. И эти аргументы Тухачевского на процессе никто не оспаривал. Ни в распоряжении следствия, ни в наблюдательных материалах НКВД, ни у Сталина сведений о «протроцкистских настроениях» Тухачевского в 1923–1924 гг. не было. Более того, к середине октября 1923 г. отношения между Тухачевским и Троцким обострились до того, что в ответ на ранее указанные донесения начальника ПУ Западного фронта Касаткина, Тухачевский в ультимативной форме потребовал от Троцкого убрать Касаткина с Западного фронта, грозя в противном случае своей отставкой720. Кроме того, 23 января 1924 г. Тухачевский отправил на имя Сталина доклад с критикой деятельности Главкома С.С. Каменева и начальника Штаба РККА П.П. Лебедева721, которые, по существу, вместе со Склянским составляли «штаб Троцкого» по руководству Красной армией. Иными словами, это была критика Троцкого. Этот факт подтвердил Г. Орджоникидзе на пленуме ЦК РКП(б) 31 января – 3 февраля 1924 г. «Тухачевский никогда не был троцкистом», – свидетельствовал и сам Троцкий722. Разговоры о привлечении на свою сторону Тухачевского, наверное, были, но вряд ли Тухачевский принимал в них участие.
Можно полагать, что в вопросе о привлечении «третьей силы», т. е. армии, к решению внутриполитического и внутрипартийного кризиса Сталин и Троцкий оказались едины. На этот счет сохранились и другие сведения, в основном на уровне слухов, будто бы в конце 1923 г. к Троцкому пришел его давний сторонник, командующий Московским военным округом Н.И. Муралов, с предложением своих услуг: «Владимир Ильич указывает, что Сталин набирает необъятную власть. Я – военный человек. Мне нужен приказ. Прикажите, и я наведу порядок в партии». На это Троцкий якобы ответил: «Красная армия состоит из крестьян. Нельзя крестьянскими руками исправлять ошибки пролетарской революции»723. Ответ идеологически и стилистически свойственный для Троцкого. В этом высказывании отражаются действительно характерные для Троцкого опасения за судьбу пролетарской революции перед мелкобуржуазной крестьянской стихией. Однако ситуация внутрипартийной борьбы провоцировала не крестьянское восстание, не бунт Красной армии, а, прежде всего, «кремлевский переворот» с привлечением элитных частей и командиров. Но все высшее советское государственно-партийное руководство больше всего опасалось появления возможного «Бонапарта», какового оно, прежде всего, видело в Тухачевском. Поэтому меры, направленные на отрыв Тухачевского от войск Западного фронта, предпринимавшиеся Троцким, поддерживались Сталиным.
Так, едва 16 сентября 1923 г. начались маневры Западного фронта под руководством Тухачевского, как 18 сентября на заседании Политбюро ЦК заслушивается сообщение В.М. Молотова «о Красной армии». А уже на следующем заседании Политбюро ЦК 20 сентября было поставлено на обсуждение «предложение Троцкого о передаче материалов о Тухачевском в ЦКК и немедленном назначении авторитетного РВС Запфронта»724. И за подписью Сталина Политбюро по этому вопросу решило «принять» предложение Троцкого, «поручив Оргбюро наметить срочно состав РВС Западного фронта и внести на утверждение Политбюро»725. Это означало передачу «дела Тухачевского» в «высший партийный суд» и фактическое предрешение его смещения с должности командующего Западным фронтом. И в этом, весьма важном, в том числе и для Тухачевского, вопросе позиции Троцкого и Сталина были едины.
По мнению Г. Беседовского, достаточно близко наблюдавшего политическую атмосферу в столице и в высшем эшелоне государственной и военной власти, «Троцкий мог, как Пилсудский, буквально в несколько минут овладеть властью… Но Троцкий смалодушествовал»726. Имеющаяся, хотя и весьма скупая и не всегда достоверная информация позволяет лишь в общих чертах представить возможности, которыми располагал Троцкий для победы над своими политическими противниками и соперниками.
Опираясь на поддержку военных учебных заведений, расположенных в Москве, в том числе и на Школу ВЦИК, находившуюся в Кремле, на преданность командующего Московским военным округом Н.И. Муралова и подчиненных ему войск; на Части особого назначения (ЧОН), наконец, на выступавший в его поддержку кремлевский гарнизон, Троцкий мог отдать приказ об аресте Политбюро ЦК, т. е. о «дворцовом перевороте», привлекая на свою сторону Тухачевского, за спиной которого находились преданные ему боевые войска Западного фронта.
Одной из причин (ее иногда называют даже главной) «политической пассивности» Троцкого, которого обычно характеризовала энергичность, называют болезнь. В указанное выше время наивысшего накала внутрипартийной и внутриполитической борьбы Троцкий действительно очень тяжело болел. Во всяком случае, об этом свидетельствуют медицинские материалы. Поэтому болезнь могла бы быть «извиняющим» объяснением его поведения.
Троцкий простудился на охоте еще в октябре 1923 г. В течение ноября он иногда еще принимал участие в заседаниях Политбюро. Но после такого «участия» с высокой температурой он вновь на несколько дней оказывался «на постельном режиме». Обострение болезни привело к решению Политбюро (14 декабря 1923 г.) предоставить Троцкому отпуск для лечения727 и к заключению очередного врачебного консилиума от 31 декабря о тяжелом состоянии больного, требующем «специального климатического лечения»728. Сначала Троцкий был отправлен в подмосковный санаторий, а 5 января 1924 г. Политбюро ЦК приняло решение о предоставлении Троцкому отпуска с выездом на лечение в Сухуми729. Он отправился туда 16 или 17 января. Болезнь, несомненно, была веской причиной и объяснением несколько «странного» политического поведения Троцкого в разгар его борьбы против ЦК. Но ее можно рассматривать также и как своего рода «внешнее прикрытие» его нерешительности. Это свойство было характерно для Троцкого. Достаточно вспомнить лишь один эпизод из его политической биографии: еще при обсуждении вопроса о взятии власти Советами 7 ноября 1917 г. Троцкий не решался взять на себя ответственность без санкции Съезда рабочих и солдатских депутатов. Лишь после настоятельных требований Ленина, фактически взявшего на себя ответственность за восстание и свержение Временного правительства, Троцкий приступил к его реализации.
Даже если учитывать указанные выше даты, этапы болезни и лечения Троцкого, вызывает некоторую настороженность тот факт, что, несмотря на решение предоставить ему отпуск (14 декабря 1923 г.) и до отъезда из Москвы (16–17 января 1924 г.), почти месяц он оставался в Москве. Похоже на то, что он выжидал – и сдался в середине января 1924 г.
Скорее всего, Радек в разговоре со Сталиным все-таки лукавил. И он (Радек), и Пятаков, и Антонов-Овсеенко, видимо, пытались каким-то образом привлечь на свою сторону Тухачевского, рассчитывая использовать его в качестве «шпаги» Троцкого. Безуспешность такого рода попыток и заставила Троцкого отказаться от плана «кремлевского переворота» под руководством Тухачевского. Как выше уже неоднократно отмечалось, Тухачевский занимал «антитроцкистскую», «националистическую» ориентацию и политическую позицию, обусловленную в значительной мере составом так называемой «группы-организации Тухачевского», который в основном был офицерско-монархическим. Несомненно, Троцкий, видимо, знал и о письме Тухачевского в ЦК с критикой в его адрес. Наконец, будучи весьма осторожным человеком, Тухачевский ориентировался и на настроения других командующих, не любивших Троцкого.
Поделиться книгой: