Помоги проекту - поделись книгой:
Поручик А.В. Иванов-Дивов 2-й вспоминал: 1 сентября 1914 г. «часам к 11 мы подошли к реке Танев. Мост через реку был сожжен, и гвардейские саперы работали над его восстановлением. На старые полуобгоревшие устои были положены доски, и люди 6-й роты стали переходить на другой берег. Моя 7-я рота переходила вслед за 6-й. Поодиночке, на три шага расстояния один от другого, не спеша, люди шли по шатким доскам настила. Ко мне подошел Тухачевский. «Пятки замочить боятся, – сказал он. – Позвольте я переведу роту вброд, здесь неглубоко». – «Конечно – нет, – ответил я ему. – Есть распоряжение переходить по мосту, и менять его ни к чему, тем более что холодно. А если вам нравится, можете переходить вброд один». – «Слушаю, господин поручик!» И тут же, отстегнув боевой ремень с револьвером и подняв руки кверху, соскочил с берега в воду. Вода была ему по грудь. К удивлению усмехавшихся людей роты, идущих по мосту, он пошел через реку, бодро разгребая воду одной, свободной рукой»570.
Этот случай показателен уже не только как подтверждение маниакального упрямства подпоручика Тухачевского. В отличие от своего непосредственного командира поручика Иванов-Дивова 2-го, да и многих других офицеров-семеновцев, уже тогда Тухачевский обнаружил подлинную свою сущность – воина, как говорится, «до мозга костей», одержимого Войной и Армией, безжалостного в воспитании такого «воина» и в каждом солдате, и в каждом офицере, и, прежде всего, в самом себе.
«По службе у него не было ни близких, ни жалости к другим, – вспоминал Посторонкин указанное качество еще у юнкера Тухачевского. – …В 1913 году, уже на старшем курсе, Тухачевский был назначен фельдфебелем своей 2-й роты. Учился он очень хорошо, в среде же своих однокурсников он не пользовался ни симпатиями, ни сочувствиями; все сторонились его, боялись и твердо знали, что в случае какой-либо оплошности ждать пощады нельзя, фельдфебель не покроет поступка провинившегося. С младшим курсом фельдфебель Тухачевский обращался совершенно деспотически: он наказывал самой высшей мерой взыскания за малейший проступок новичков, только что вступивших в службу и еще не свыкшихся с создавшейся служебной обстановкой и не втянувшихся в училищную жизнь.
Обладая большими дисциплинарными правами, он полной мерой и в изобилии раздавал взыскания, никогда не входя в рассмотрение мотивов, побудивших то или иное упущение по службе…»571.
Эти качества отличного, безжалостного, боевого офицера, строевика в Тухачевском сразу увидел и положительно воспринял один из лучших, подлинно боевых офицеров и командиров-семеновцев капитан Ф.А Веселаго. Об этом свидетельствует и завершающая часть процитированного выше рассказа о переправе через р. Танеев в сентябре 1914 г.
«Когда рота закончила переправу, – вспоминал поручик Иванов-Дивов, – к мосту уже подошел 1-й батальон и, составив винтовки в козлы и разведя костры, стал готовить неизменный солдатский чай. День был холодный, моросил мелкий дождь и дул северный ветер.
У самого моста, с правой стороны дороги стояла маленькая полусгоревшая сторожка. Феодосий Александрович и я зашли туда погреться, так как его люди уже успели развести в ней огонь. Сторожка была набита солдатами обеих рот. Там мы нашли Тухачевского, который, раздевшись, сушил у огня свои вещи. Феодосий Александрович добродушно посмеялся над его молодостью»572.
Капитан Веселаго хорошо понимал, что, помимо максимализма молодости, проявившегося в поступке подпоручика Тухачевского, в этом молодом офицере присутствовали несомненные задатки настоящего Воина, инициативного, способного и волевого Офицера и природного Солдата. Поэтому-то он со снисходительным и добродушным пониманием «посмеялся над молодостью» подпоручика, а не возмутился его поступком, как Иванов-Дивов. Поэтому становится понятным, почему капитан Веселаго захотел иметь в своей роте такого помощника. Этому, разумеется, способствовал Кжешувский подвиг Тухачевского на следующий день после описанного выше случая с переправой через реку.
Указанные качества и свойства подпоручика Тухачевского: жесткость, безжалостность и требовательность в профессиональной и боевой подготовке солдат и офицеров – проявлялись в нем и спустя много лет, когда он стал уже маршалом. «В боевой подготовке он на протяжении ряда лет… – критиковал действия своего бывшего 1-го заместителя К.Е. Ворошилов 1 июня 1937 г., – проповедовал необходимость обучения и командного, и начальствующего состава, и бойцов таким образом, чтобы в бою целые части – полк, дивизия – двигались такими темпами: 4,5–5 километров в час. Когда ему говорили, что человек пешком с трудом проходит 5 километров в час, он настаивал на своем». Неустановленный голос из присутствующих уточнил: «5 километров ходьбы и последний бросок был 10 километров»573. Одержимый какой-либо идеей (порой и ошибочной), Тухачевский, как правило, испытывал ее, реализуя на себе. Поэтому, продолжая, Ворошилов пояснял: «Он хотел в прошлом году доказать свою правоту и прошел 1,5 (оговорка, Ворошилов хотел сказать 4,5. –
«В существующей инструкции сказано 3–4 км, – вступил Якир в дискуссию с Тухачевским по вопросу о темпе пешей атаки. – Михаил Николаевич на маневрах прошлого года сказал: «Я был со взводом или ротой, которая наступала и прошла 4 км». А потом, когда я разговаривал, то выяснилось, что раз идет маршал в белой рубашке, посредник в сторону. Конечно, можно пройти 4 и 5 км, если огня не чувствуется»575.
Отвлекаясь от существа тогдашней дискуссии (в каком темпе может двигаться пехотинец Красной армии, сколько км в час он может делать во время атаки), хочу вновь обратить внимание вновь на то, что зам. наркома обороны, маршал Советского Союза сам в течение часа участвует в атаке наравне с рядовыми красноармейцами, доказывая всем, что пешая атака со скоростью 4 км в час – реальность.
Маниакальное упрямство, «одержимость» Тухачевского ярко проявились в стратегических играх в Генштабе РККА в апреле 1936-го и январе 1937-го гг., в ходе которых были предприняты попытки проверить разворачивание оперативно-стратегических событий в случае войны на Западном театре военных действий. Маниакальное упорство, фанатичная убежденность в своей правоте и не менее маниакальная убежденность в том, что непринятие его оперативного плана означает неизбежное поражение Красной армии и национальную катастрофу, с роковой неизбежностью влекло Тухачевского к конфликту с Ворошиловым, Сталиным, к заговору и гибели.
Подпоручик Н.Н. Толстой 1-й, являвшийся адъютантом 2го батальона, а следовательно, близко наблюдавший боевую деятельность своего «нового друга» подпоручика Тухачевского, посетивший сына на фронте осенью 1914 г., отмечал (со слов отца подпоручика Толстого): «Он очень молод еще, но уже выделяется заметно: хладнокровен, находчив и смел, но… Непонятно, на чем все это держится? Это тип совершенно особой формации. Много в нем положительных качеств, он интересен, но в чем-то не очень понятен…Ни во что не верит, нет ему ничего дорогого из того, что нам дорого; ум есть, отвага, но и ум, и отвага могут быть нынче направлены на одно, завтра же – на другое, если нет под ним оснований достаточно твердых; какой-то он. – гладиатор! Вот именно, да, гладиаторы, при цезарях, в языческом Риме могли быть такие. Ему бы арену да солнце и публику, побольше ее опьяняющих рукоплесканий. Тогда есть резон побеждать или гибнуть со славой. А ради чего побеждать или гибнуть за что – это дело десятое…»576
По мнению французского саперного лейтенанта Р. Рура (П. Фервака), приятельствовавшего с Тухачевским в плену, «у него была холодная душа, которую разогревал только жар честолюбия. В жизни его интересовала только победа, а ценой каких жертв она будет достигнута – это его не заботило. Не то чтобы он был жестоким, просто он не имел жалости»577. Очень существенное пояснение: «не то чтобы он был жестоким, просто он не имел жалости».
Князь Касаткин-Ростовский, оказавшийся в ходе Революции и Гражданской войны на противоположной стороне баррикад, разделивших его с Тухачевским, не мог не признать, что «строевой офицер он (Тухачевский) был хороший»578. Как бы в обоснование этой оценки, В.Н. Посторонкин, близко знавший Тухачевского еще юнкером Александровского военного училища, вспоминал: «Отличаясь большими способностями, призванием к военному делу, рвением к несению службы, он очень скоро выдвинулся из среды прочих юнкеров…Дисциплинированный и преданный требованиям службы, Тухачевский был скоро замечен своим начальством. Сразу же с первых же шагов Тухачевский занимает положение, которое изобличает его страстное стремление быть фельдфебелем роты или старшим портупей-юнкером.
На одном из тактических учений юнкер младшего курса Тухачевский проявляет себя как отличный служака, понявший смысл службы и требования долга»579. Автор воспоминаний приводит красноречивый пример тех задатков Тухачевского-Воина, Тухачевского-Солдата, Тухачевского-Офицера, которые и позволили князю Касаткину-Ростовскому дать приведенную выше оценку будущему маршалу.
«Будучи назначенным часовым в сторожевое охранение, – рассказывал Посторонкин, – он по какому-то недоразумению не был своевременно сменен и, забытый, остался на своем посту. Он простоял на посту сверх срока более часа и не пожелал смениться по приказанию, переданному ему посланным юнкером. Он был сменен самим ротным командиром, который поставил его на пост сторожевого охранения 2-й роты. На все это потребовалось еще некоторое время. О Тухачевском сразу заговорили, ставили в пример его понимание обязанностей по службе и внутреннее понимание им духа уставов, на которых зиждилась эта самая служба. Его выдвинули производством в портупей-юнкера без должности, в то время как прочие еще не могли и мечтать о портупей-юнкерских нашивках»580. Это был его «первый подвиг», «первое военное», еще училищное «отличие» – первый шаг в военной карьере. Во всем юнкер Тухачевский стремился быть первым.
«…При переходе в старший класс он получает приз-награду за первоклассное решение экзаменационной тактической задачи (выдавалось одно из сочинений известных авторов по тактике). Далее за глазомерное определение расстояний и успешную стрельбу получает благодарность по училищу.
Будучи великолепным гимнастом и бесподобным фехтовальщиком, он получает первый приз на турнире училища весной 1913 года – саблю только что вводимого образца в войсках для ношения по желанию вне строя»581. «Великолепный строевик, стрелок и инструктор», Тухачевский и спустя десятилетия, будучи уже советским маршалом, производил впечатление на окружавших своей строевой выправкой. «И сейчас он… подтянутый гвардейский офицер старой закваски», по наблюдениям видевших Тухачевского во время визита в Германию осенью 1932 г.582 Бывший русский посол в Великобритании Е.В. Саблин (проживавший в эмиграции в Лондоне) делился своими впечатлениями с В.А Маклаковым в письме от 1 февраля 1936 г.: «Общее внимание привлекал к себе маршал Тухачевский. Он поразил всех своей выправкой и шагистикой….»583.
В 1913 г. юнкеру Тухачевскому представился случай быть замеченным и Высочайшими Особами, самим императором Николаем II. В период приезда в Москву императора с семьей, в связи с празднованием 300-летия Дома Романовых, лучшие юнкера московских Александровского и Алексеевского военных училищ несли караульную службу в Кремлевском дворце, где остановилось «августейшее семейство». В числе других портупей-юнкер Тухачевский с отличием исполнял возложенные на него караульные обязанности, и «здесь же впервые Тухачевский был представлен Его Величеству, обратившему внимание на службу его и особенно на действительно редкий случай для младшего юнкера – получение портупей-юнкерского звания. Государь выразил свое удовольствие, ознакомившись из краткого доклада ротного командира о служебной деятельности портупей-юнкера Тухачевского»584.
В том же 1913 году, уже переведенный на старший курс, Тухачевский наконец достиг, так сказать, должностного предела для карьеры юнкера военного училища: он был назначен фельдфебелем своей 2-й роты. «Тухачевский тянулся к «карьере», он с течением времени становился слепо преданным службе…», Армия и Война превращались в смысл его существования, мечты о полководческих лаврах – в цель его жизни.
Аттестационный балл определял место и очередность юнкера-выпускника в выборе вакансии, т. е. полка или войсковой части, в которой он начнет свою службу. Следует заметить также, что по социальному составу своих учащихся военные училища вплоть до Первой мировой войны оказывались неравноценными. И этот фактор влиял на военную карьеру уже на начальной ее стадии. Чтобы получить существенные преимущества для дальнейшей военной или придворной карьеры было желательно начать офицерскую карьеру в императорской гвардии585.
В основном гвардия комплектовалась выпускниками Пажеского корпуса и Павловского военного училища, славившегося строевой подготовкой. Небольшое число «гвардейских вакансий» доставалось также выпускникам московских Александровского и Алексеевского училищ. Единичные вакансии в гвардии иногда оказывались в распоряжении других военных училищ.
Впрочем, и сами гвардейские полки были неравноценны. Традиционно самыми почетными для службы были полки 1-й гвардейской пехотной дивизии, в первую очередь – «старейшие» л-г. Преображенский и л-г. Семеновский «полки-близнецы», сформированные еще Петром Великим, особенно – наиболее «аристократичный» и «престижный» л-г. Преображенский. Кроме них, наиболее престижными считались полки гвардейской кавалерии – л-г. Кавалергардский, л-г. Конный, а также л-г. Гусарский. В период правления императора Николая II к указанным полкам добавились недавно сформированные четыре л-г. стрелковых батальона, к 1914 г. развернутые в полки. Поскольку большую часть времени император Николай II проводил в Царском Селе, то эти гвардейские стрелковые полки и имели в качестве постоянного места своей дислокации Царское Село. Самым любимым его полком из их числа был 4-й л-г. стрелковый Императорской фамилии полк. В его составе было большое количество представителей высшей аристократии586.
Служба в гвардии предоставляла несколько существенных для дальнейшей карьеры преимуществ. Во-первых, для тех, кто рассчитывал на придворную карьеру, а также для занятия в будущем важных военных или государственных постов, возможности близкого общения с императором и членами императорского семейства.
Во-вторых, служба в гвардии обеспечивала возможность быстрого достижение чина полковника гвардии с выходом на должность командира одного из армейских полков и скорое получение чина генерал-майора. Этому способствовало преимущество гвардейского офицера в один чин (отсутствие в гвардии чина подполковника). Из полковников гвардии достаточно легко было получить генеральский чин, стать флигель-адъютантом. В-третьих, гвардейскому офицеру, мечтающему о большой военной карьере, даже очень молодому, гораздо легче, чем армейскому, было попасть в Академию Генштаба. Это было важнейшей гвардейской привилегией. Указанные обстоятельства породили устойчивую неприязнь к гвардейским офицерам в армейской офицерской среде.
«Несколько в стороне от общих условий офицерской жизни стояли офицеры гвардии, – комментировал эту ситуацию в своих воспоминаниях генерал А.И. Деникин. – С давних пор существовала рознь между армейским и гвардейским офицерством, вызванная целым рядом привилегий последних по службе – привилегий, тормозивших сильно и без того не легкое служебное движение армейского офицерства. Явная несправедливость такого положения, обоснованного на исторической традиции, а не на личных достоинствах, была больным местом армейской жизни…»587. Деникин, рассуждая далее о служебных и карьерных преимуществах гвардейских офицеров, едва сдерживает свою социальную и идейную неприязнь к ним и скепсис в отношении их профессиональных достоинств, особенно на уровне «старших начальников». «Нет сомнения, – вспоминает он, – что гвардейские офицеры, за редкими исключениями, были монархистами par excelence и пронесли свою идею нерушимо через все перевороты, испытания, эволюции, борьбу, падение,
Возвращаясь вновь к характеристике качества офицерского корпуса императорской гвардии и к его привилегиям, полагаю уместным обратиться в связи с этим к достаточно известной личности, одно время военному министру, а в молодости офицеру л-гв. Семеновского полка, генералу А.А. Редигеру.
«Дороговизна жизни в Гвардии, – обращал он внимание на еще один негативный фактор, – приводила к крайне нежелательным явлениям, так как лучшие ученики училищ весьма часто должны были выходить в армию по недостатку средств для службы в Гвардии, а в гвардейские полки поступали посредственности по успехам, но обладавшие средствами. Но и таких оказывалось недостаточно для пополнения наиболее дорогих по жизни полков, а потому ежегодно, по выпуску из училищ, возбуждались многочисленные ходатайства о переводе в Гвардию тупиц и неучей, которые по прямому указанию закона даже не имели права на перевод. Результаты получались самые отчаянные: Гвардия заполнялась неучами, а армия стала негодовать, что такие неучи пользовались всеми преимуществами, даваемыми службой в Гвардии, ставшими теперь уделом не лучших офицеров, а наиболее состоятельных»589. В силу этого терялся смысл самих гвардейских привилегий, которые первоначально стимулировали выдвижение способных офицеров. Таким образом, «замкнутый в кастовых рамках и устаревших традициях корпус офицеров гвардии, – пишет генерал Деникин, – комплектовался исключительно лицами дворянского сословия, а часть гвардейской кавалерии и плутократией. Эта замкнутость поставила войска гвардии в очень тяжелое положение во время мировой войны, которая опустошила ее ряды…»590.
Привилегии, которыми располагали офицеры гвардии, открывая преимущества для поступления в Академию Генерального штаба, обеспечивали им, таким образом, и последующие преимущества карьерного характера. Получение высшего военного образования и окончание академии Генштаба по 1-му разряду открывало перед русским офицером двери для вхождения в высший военный слой, в военную элиту – в состав офицеров Генштаба. Переведенный в Генштаб офицер сразу же получал раньше срока следующий чин. Принадлежность к Генштабу открывала перспективу к генеральским чинам, к занятию высших военных должностей, к получению придворного чина «генерал-адъютанта». Все сказанное выше является не просто некоторым отвлечением от темы, любопытства ради, но совокупностью факторов, которая позволяет отчасти объяснить и карьерные перспективы, которые учитывались Тухачевским в стремлении из училища «выйти в гвардию», его служебную фронтовую деятельность в л-гв. Семеновском полку, а также его отношения с товарищами по полковому офицерскому корпусу.
По выпуску из училища Тухачевский получил заветный «гвардейский балл», окончив училище «первым» по баллам с занесением фамилии на мраморную доску. Как ранее уже приходилось отмечать, не только благодаря выдающимся успехам в учебе, старинным «семейным» связям, Тухачевский вышел подпоручиком в л-гв. Семеновский полк. «Высочайшее Благоволение», несомненно, тоже сыграло свою роль. Наконец, императорской лейб-гвардии крайне необходимы был настоящие, дельные офицеры.
…«Первый боевой успех, – еще раз процитирую характеристику, данную князем Ф.Н. Касаткиным-Ростовским личности Тухачевского после Кжешувского боя 2 сентября 1914 г., – конечно, вскружил ему голову, и это не могло не отразиться на его отношениях с другими. Его суждения, часто делались слишком авторитетными…»591.
Бывший капитан л-гв. Семеновского полка, а в 1914-м еще прапорщик, призванный в полк из запаса с началом Первой мировой войны, барон А.А. Типольт в своих воспоминаниях, относящихся уже к «эпохе реабилитаций», разумеется, в более мягкой форме, по существу подтверждал мнение князя, отмечая, что «Тухачевский… обращал на себя внимание. Бросались в глаза его сосредоточенность, подтянутость. В нем чувствовалось внутреннее напряжение, обостренный интерес к окружающему»592.
Полагая, что «авторитетность суждений» в разговорах подпоручика Тухачевского с сослуживцами, «чуждость веселью и шуткам», всегдашняя «холодность» и чрезмерная «серьезность», «апломб» в суждениях о военных операциях, «сухая вежливость» в общении с товарищами были следствием его «первого боевого успеха», который «вскружил ему голову», Касаткин-Ростовский несколько заблуждается.
По свидетельству В.Н. Посторонкина, все эти черты в поведении, характере Тухачевского, в его отношениях с товарищами проявились еще во времена учебы в Александровском военном училище, до появления в л-гв. Семеновском полку, до его «кжешувского подвига». «Тухачевский. к сожалению, не пользовался любовью своих товарищей, – вспоминал В.Н. Посторонкин, – чему виной являлся он сам, сторонился сослуживцев и ни с кем не сближался, ограничиваясь лишь служебными, чисто официальными отношениями»593. «Властный и самолюбивый, но холодный и уравновешенный Тухачевский, – вспоминал Посторонкин, – был постоянно настороже, чутко озираясь на все, что могло бы так или иначе угрожать его служебной карьере»594. Некоторые оценки личности Тухачевского у Касаткина-Ростовского и Посторонкина совпадают почти текстуально.
«Заносчивый, необщительный, холодный, пренебрежительный Тухачевский, – будто продолжая цитированные выше характеристики и указывая на их истоки, свидетельствуют знавшие еще Тухачевского-гимназиста, – держался от всех «на дистанции», не смешиваясь с массой товарищей. У него был лишь свой «дворянский кружок», где велись разговоры о родословных древах, древности родов, гербах и геральдике»595. «Он казался всегда несколько самоуверенным, надменным…» – отмечала Г.Серебрякова уже в 30-е гг.596 Один из его сослуживцев вспоминал, что в обстановке Гражданской войны, в пору командования 5-й армией, в 1919 году, «одно время Тухачевский носил ярко-красную гимнастерку, но при этом всегда был в воротничке, в белоснежных манжетах и руки имел выхоленные с отточенными ногтями»597. «Аристократ» – так определил его В.М. Молотов598.
«Польский» поход Тухачевского был самым блестящим и самым катастрофичным воплощением советского военного искусства, военного порыва «коммунистического империализма» со всеми его достижениями и недостатками. Это была полнейшая военная катастрофа «красного Наполеона» и Мировой революции – провозвестие его будущей личной трагедии.
После этого события, развернувшего его «наполеоновскую судьбу» в каком-то неведомом направлении, затуманенном завесой тайны, он все явственнее начал ощущать себя не «Наполеоном русской революции», а ее
«Феномен Тухачевского» – это не «мифологизированная» и «легендированная», в той или иной исторической тональности личность Тухачевского. «Феномен Тухачевского», в предельном (memento mori!), конечном своем выражении (fines coronat opus!) и воплощении – это тот самый «бонапартизм, выросший из революционной войны». Это – «заговор тухачевских» («красных маршалов», «наполеонов», «бонапартов», «краснощеких поручиков», «вундеркиндов»), рожденных Гражданской войной в России, не пожелавших или не сумевших одеться в «сталинскую шинель» «русского коммунизма». Их знаково-типологическая природа ярче всего проявилась и воплотилась в Тухачевском. Его личная деятельная роль в этом «заговоре» со временем стала совсем не обязательна. Но, во всяком случае, он являлся его знаменем и «знаком».
Часть II
«Бонапартизм вырос из революционной войны»
Тухачевский и германия в 1922–1923 гг.
С деловыми визитами Тухачевский ездил в Германию несколько раз с 1922 по 1932 гг., не считая последнего раза в январе и феврале 1936 г., когда он дважды останавливался в Берлине по пути в Великобританию и на обратном пути из Франции в Москву.
Самая ранняя по времени информация о поездке Тухачевского с секретной миссией в Германию содержится в показаниях его тестя, бывшего полковника Генштаба К.Е. Гриневича. По его, вполне достоверному свидетельству, Тухачевский ездил в Германию в августе 1922 г.599 Гриневич сообщал, что он из Москвы в Смоленск «ездил в августе 1922 г. после того, когда Тухачевский уехал за границу. О том, что Тухачевский за границу ездит, я знал от его секретаря Геймана. Тухачевского… я видел в его вагоне и его провожал. После отъезда Тухачевского за границу я уехал опять к дочке в Смоленск, так как она была накануне родов. Когда в 1922 г. уезжал за границу т. Тухачевский, то я действительно был на вокзале, провожал его. Был у него в вагоне. Куда он едет и цель его поездки, он мне ничего не говорил»600. Из цитированного выше следует, что Тухачевский уехал за границу в августе 1922 г. Кроме того, из текста видно, он отправлялся за границу из Москвы, а не из Смоленска (хотя был в это время уже вновь командующим Западным фронтом).
22 октября 1922 г. генерал-майор А.А. фон-Лампе записал: «У меня есть слухи, что под фамилией Скорина в Берлине Тухачевский – не могу пока проверить и использовать»601. Весьма вероятно, что Тухачевский в это время действительно ездил в Германию в составе советской военной миссии во главе с начальником ГУВУЗ РККА Д.Г. Петровским для осмотра германских общевойсковых школ602. Косвенным признаком достоверности слухов, зафиксированных фон-Лампе в дневнике, можно считать псевдоним «Скорин», под которым якобы Тухачевский посещал Германию: так называлось поместье, пожалованное в XV в. его предку. Возможно, Тухачевский использовал это название в качестве своего псевдонима.
Тухачевский неоднократно посещал Германию и в 1923 г. Цели этих визитов были несколько иными. Они были обусловлены нараставшим с января 1923 г. ожиданием войны между Германией и Францией, которая могла спровоцировать и германскую социалистическую революцию. В СССР ожидали германскую социалистическую революцию: сначала, с января по июль 1923 г., рассчитывая на то, что Рурский кризис спровоцирует социалистическую революцию в Германии, а затем, когда военная напряженность начала спадать и надежды на революционную войну стали исчезать, советское партийное руководство намерено было поддержать нарастание революционной напряженности и довести ее до революции уже без расчетов на германо-французскую войну.
«Рурский кризис», разразившийся в Германии в январе 1923 г., дал толчок новому подъему революционного движения и складыванию революционной ситуации в этой стране. Он возродил надежды на близкую «мировую революцию» у высшего политического и военного руководства СССР. Советско-германские отношения в контексте политических процессов, начавшихся после франко-бельгийской оккупации Рура в январе 1923 г., можно поделить на два основных периода. Первый, с января по август 1923 г., был обусловлен опасениями советского руководства относительно «нового похода Антанты» против СССР. Политические руководители Советского Союза опасались, что, оккупировав Германию, Франция вплотную приблизится к советским границам. Поэтому в этот период основной упор в своей германской политике советское политическое и военное руководство делало на получении эффективной помощи со стороны Германии в вооружении РККА и на достижении определенных советско-германских договоренностей по совместным боевым действиям Рейхсвера и Красной армии в случае франко-германской и германо-польской войны. К этому вопросу германское руководство проявляло повышенный интерес603. Активными проводниками курса на тесные военно-политические отношения с СССР и Красной армией в виду угрозы войны являлись канцлер В. Куно, его друг главнокомандующий Рейхсвером генерал-полковник Г. фон Сект и германский посол в СССР граф У. фон Брокдорф-Ранцау. Однако под влиянием обострявшейся внутриполитической ситуации в Германии, вызванной так называемым «пассивным сопротивлением» действиям Франции, угрозой всеобщей забастовки, канцлер Куно подал в отставку. Новый канцлер Германии Г. Штреземан 13 августа 1923 г. «сформировал правительство большой коалиции с участием СДПГ и взял курс на изменение внешней политики – отказ от односторонней «восточной ориентации» и поиск «модус вивенди» с Францией»604.
Уже 15 сентября 1923 г. высшее германское политическое руководство в лице президента Эберта и канцлера Г. Штреземана, вопреки настроениям Рейхсвера и его командования, потребовали от германского посла в СССР графа У. Фон Брокдорф-Ранцау прекращения переговоров с советской стороной по «активному» военно-политическому сотрудничеству и направления их в сугубо экономическое русло605. Когда кабинет Штреземана провозгласил отказ от прежнего политического курса, в Москве, учитывая рост угрозы со стороны Антанты и кризисное внутриполитическое состояние, «стали искать другой путь, а именно – стимулирование революции в Германии»606.
В сложившейся нравственной и политической обстановке, в ожидании надвигающейся волны новых «революционных войн» Тухачевского приглашают в Москву для чтения курса по истории его «польского похода». Как главный идеолог и практик «революции извне», Тухачевский 3 февраля 1923 г. отправился в столицу и там до 20 февраля прочитал серию лекций для слушателей дополнительного курса в Военной Академии РККА, который был в том же году опубликован под названием «Поход за Вислу». В рамках этого лекционного курса Тухачевский одну из лекций назвал «Революция извне».
Перспективы разворачивавшегося в Германии нового революционного кризиса, несомненно, вдохновляли автора лекций «Поход за Вислу», который, вспоминая о лете 1920 г., когда его армии подходили к Варшаве, утверждал: «Рабочий класс Западной Европы от одного наступления нашей Красной армии пришел в революционное движение…Нет никакого сомнения в том, что если бы на Висле мы одержали победу, то революция охватила бы огненным пламенем весь Европейский материк. Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и если бы не наши стратегические ошибки, не наш военный проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октябрьской и революцией западноевропейской»…И если когда-либо европейская буржуазия вызовет нас на новую схватку, то Красная армия сумеет ее разгромить и революцию в Европе поддержит и распространит»607.
Таким образом, Тухачевский ставил успех европейской революции в зависимость от военных побед «революционной армии». Он был убежден в этом в 1920 г., сохранил это убеждение и в 1923 г. Более того, вышеприведенные им факты и доводы свидетельствуют о том, что он был готов исправить военные ошибки 1920 г. и призывал это сделать в 1923 г.
Концепция «революции извне», сформулированная Тухачевским и упрямо им утверждаемая, имела не только пропагандистский и сугубо стратегический и внешнеполитический смысл. Отстаивая идею «революции извне», «революционной войны», Тухачевский утверждал, как это видно из цитировавшихся выше фрагментов его статей, «перманентность» состояния «революционной войны», в котором оказалась Социалистическая Россия – СССР. В крайнем случае, это могла быть временная пауза между «революционными войнами», во время которой страна, окончив одну, напряженно готовилась к следующей «революционной войне». Это социально-политическое и геополитическое состояние вполне естественно, как считал и утверждал Тухачевский, обуславливало необходимость сохранения кадровой, постоянной профессиональной армии и психоментальную, психокультурную ориентацию на войну.
В обстановке развернувшегося с января 1923 г. Рурского кризиса поездка Тухачевского была организована Штабом РККА, очевидно, в ответ на визит большой группы представителей Рейхсвера в Москву во главе с начальником Генштаба Рейхсвера генералом О. Хассе, ведшей 22–28 февраля 1923 г. переговоры с высшим руководством Красной армии (Э. Склянский, П. Лебедев, Б. Шапошников, Г. Чичерин, А. Розенгольц и др.)608. На этих переговорах обсуждались два основных вопроса: 1) о поставках вооружения немецкой стороной для Красной армии (и в этом руководство РККА было заинтересовано в первую очередь); 2) о совместных боевых операциях Рейхсвера и Красной армии против Франции (Польши?), в чем наибольший интерес проявляла германская сторона. Переговоры не достигли ожидаемых результатов. Как выразился Г. Чичерин, «гора родила мышь»609. Однако вопрос о военной помощи Германии со стороны СССР в форме вооруженного содействия со стороны Красной армии в это время весьма волновал германское руководство. Ранцау в начале марта 1923 г. вновь поставил вопрос перед Чичериным: поможет ли Советская Россия Германии в ее борьбе против Франции, если Польша не предпримет против Германии никаких активных действий. Чичерин заверил лишь в том, что Россия не будет договариваться с Францией за счет Германии. Камнем преткновения оказывался вопрос о поставках со стороны Германии вооружения в РККА610. Очевидно, именно этой ситуацией и было обусловлено направление «группы Тухачевского» в Берлин. Эта поездка Тухачевского была засекречена. В отечественной литературе, да и в зарубежной, практически отсутствуют какие-либо сведения, которые могли бы расшифровать содержание этой «миссии» Тухачевского в Германию. Имеются лишь некоторые фрагментарные сведения и косвенные данные, позволяющие выдвинуть некоторые предположения на этот счет.
22 марта 1923 г. фон-Лампе сделал в дневнике запись за 19–22 марта, в которой он сообщал, со слов своего сослуживца по Добровольческой армии В.Г. Шкиля, что в Берлине он встретил своего «старого товарища», бывшего полковника П.А Дилакторского, который при встрече объяснил ему свое пребывание в Берлине тем, что, являясь «начальником отдела Генерального штаба» Красной армии, состоит «при Тухачевском, который ведет здесь какие-то переговоры с немцами»611. Надо сказать, что полковник Дилакторский занимал видную должность в белой армии генерала Е.К Миллера, при ее разгроме попал в плен, «провел полтора года в концентрационном лагере у большевиков, поступил к ним на службу» и теперь, будучи начальником отдела Штаба РККА, приехал в Берлин, сопровождая Тухачевского, надеясь сделать карьеру, пользуясь влиянием Тухачевского612. Таким образом, фон-Лампе свидетельствует о том, что на 22 марта 1923 г. Тухачевский находился в Берлине. Если Шкиль встретил Дилакторского 21 марта, то тот приехал в Берлин с Тухачевским не позднее 20 марта, а выехал из Москвы не позднее 17–18 марта 1923 г.
Согласно приказу по Западному фронту от 16 марта 1923 г., с указанного числа, т. е. с 16 марта, временным командующим Западным фронтом был назначен начальник штаба Западного фронта С.А. Меженинов613. Это значит, что на 16 марта Тухачевского в Смоленске не было и вместо него временно вступил в командование фронтом его начальник штаба. В другом приказе по штабу Западного фронта указывалось, что Тухачевский в сопровождении своего старшего адъютанта А.Н. Виноградова и адъютанта А.Я. Протас находился в служебной командировке с 15 по 22 марта 1923 г.614
Весьма любопытна одна из дневниковых записей фон-Лампе, датируемая 31 марта 1923 г. В ней генерал кратко изложил рассказ полковника В.В. Колоссовского о разговоре последнего с командиром дивизии Красной армии, бывшим полковником Солодухиным, который оказался в Берлине приблизительно в это время615. Разговор касался вопроса о возвращении в СССР бывших офицеров белых армий и об отношении к ним. Примечательно замечание Солодухина о том, «что в Красной армии даже бывший белогвардеец может хорошо пойти», потому что бывшие белые офицеры в Красной армии оцениваются «высоко с точки зрения умственной»616. Весьма возможно, что и бывший полковник Солодухин также был включен в состав «миссии Тухачевского».
Видимо, 15 марта Тухачевский в сопровождении указанных сотрудников выехал в Москву, а из Москвы, очевидно, 16 марта в сопровождении их же и представителя Штаба РККА Дилакторского, а также Солодухина отправился в Германию, куда прибыл 17–18 марта.
Судя по тому, что группу возглавлял командующий Западным фронтом Тухачевский, т. е. «генерал», который в случае военного конфликта должен был непосредственно руководить боевыми операциями, вряд ли речь на берлинских переговорах шла о поставках вооружений. Скорее всего, главным вопросом были все-таки возможные предстоящие совместные боевые операции Рейхсвера и Красной армии против Франции и, наверное, Польши. Этот вопрос должен был обсуждаться между Тухачевским и генералом Хассе. Для этого, как свидетельствовал фон Лампе, Тухачевский «вел какие-то переговоры с немцами»617. Эти сведения позволяют считать, что Тухачевский, в сопровождении своих адъютантов Виноградова и Протас, под видом поездки по фронту, как раз в срок с 15 по 22 марта 1923 г. находился в командировке в Германии (в Берлине).
В контексте имеющейся смутной информации, нашедшей отражение в книге В. Александрова о «деле Тухачевского», пребывание Тухачевского в Берлине в 1923 г. связано было также с проблемами «черного рейхсвера». Эта «миссия Тухачевского», видимо, возникала из контекста его деятельности в составе «русско-германской военной комиссии» по реализации договоренностей между Красной армией и «черным рейхсвером», принятых еще в 1922 г.618 Возможно, именно в связи с этой проблемой и состоялись поездки Тухачевского в Германию в августе и октябре 1922 г.
В Бранденбурге и в Берлине части «черного рейхсвера» возглавлял майор Генштаба Э. Бухрукер. Все политические вопросы, связанные с «черным рейхсвером» и его отношениями с Рейхсвером, относились к компетенции «особого отдела» (Т-1-111) министерства Рейхсвера, который возглавлял майор К. фон Шлейхер619. После оккупации французскими войсками Рурской области в начале 1923 г. между министерством Рейхсвера и руководством «черного рейхсвера», майором Бухрукером, возникли разногласия. Бухрукер и «черный рейхсвер» готовились к войне против Франции. А руководство Рейхсвера занимало более сдержанную позицию.
Известно, что майор Бухрукер, склонный к военно-теоретическому творчеству, изучавший проблему роли новой техники в будущих войнах, публиковал свои теоретические разработки в журнале «Война и Мир». Таким образом, у него были тесные контакты с редакцией этого журнала. Вряд ли для него было тайной, что этот журнал финансируется Разведуправлением Штаба РККА.
Другой целью «миссии Тухачевского», учитывая наличие в составе сопровождавших его лиц полковника Дилакторского и полковника Солодухина, было налаживание контактов с берлинскими кругами русской военной эмиграции. Отчасти они нужны были для нейтрализации русской военной эмиграции на случай советско-польской войны – удержать русское белое офицерство от антисоветских действий. В связи с этим следует отметить, что Дилакторский распространял среди русских белых офицеров в Берлине сведения о популярности и влиятельности Тухачевского. В контексте слухов о «бонапартизме» и тайном антисоветизме Тухачевского, должно было удерживать их от участия в антисоветской деятельности в ожидании «бонапартистского переворота» Тухачевского. Отчасти Дилакторский и Солодухин должны были своими разговорами о возможности для бывших белых офицеров, в случае их возвращения в СССР, сделать военную карьеру. Таким образом, осуществлялась пропаганда репатриации бывших белых офицеров в СССР. Возможно, Тухачевский обсуждал вопрос об организации «германский Красной армии» из боевых групп коммунистов в качестве дополнительной вооруженной силы в помощь Рейхсверу на случай войны с Францией и Польшей. Наконец, наиболее вероятно то, что Тухачевский должен был с руководством Рейхсвера обсуждать оперативно-стратегические вопросы, касающиеся совместных действий в случае выступления Польши против Германии совместно с французскими войсками.
Дилакторский, в белой армии генерала Миллера являвшийся ближайшим сотрудником генерала Марушевского, вполне подходил для решения указанных задач, как, впрочем, и Солодухин. Генерал Марушевский в это время являлся одним из ближайших сотрудников Врангеля в Париже. Он имел многообразные связи в военных и политических кругах Франции и других стран, предпринимая поездки, в том числе в Германию. Восстановление контактов Дилакторского с Марушевским должно было способствовать успеху «миссии». Кроме того, Дилакторский и Солодухин вступили в тесные контакты с руководством журнала «Война и Мир» и представителями русской военной эмиграции в Берлине. В доверительном общении оба полковника информировали своих старых приятелей о ситуации в Советской России в аспектах, привлекательных для белых офицеров, внушающих им надежды: Россия и Красная армия нуждаются в «патриотах» и военных специалистах; белых офицеров высоко ценят как специалистов; «красные командиры» готовы их принять; они могут сделать карьеру в Красной армии… при Тухачевском, который соперничает с Л. Троцким за «лидерство». Во всяком случае, эта информация с доверием была принята генералом А фон Лампе и укрепляла его во мнении, выраженном им тогда же, что «монархистам придется перейти к идеям прямого бонапартизма», а «России придется пройти через Красного Наполеона. Буденного или Тухачевского»620.
«Миссия Тухачевского» в марте 1923 г., видимо, была успешной. Косвенно на это указывает письмо генерала О. Хассе А.П. Розенгольцу от 25 марта 1923 г., в котором он обещал РККА помощь военным снаряжением и вновь упоминал о предстоящей «освободительной войне»621.
В июне 1923 г. в польский Генштаб поступила информация о том, что «Фрунзе и Тухачевский находятся в данное время в Штеттине»622. В связи с этим нельзя обойти вниманием следующий фрагмент справки-донесения генерала фон-Лампе от 6 июня 1923 г., отправленной в штаб Врангеля, очевидно выяснявшего как раз достоверность слухов о нахождении в Германии специалистов из Красной армии. «…Совершенно точно и документально установлено, – сообщал фон-Лампе, – как агентурой, так и надлежащими Германскими властями, что в Германии ни одного из представителей Красного командования (вроде Тухачевского или Буденного) или видного офицера Генерального штаба (вроде Гатовского, Свечина, Бонч-Бруевича, Гутора и др.) никогда не было и нет. Не приезжал никто из подобных лиц даже под вымышленными фамилиями»623. Поскольку фон-Лампе указывает из числа «представителей Красного командования» Тухачевского и Буденного, это значит, что запрос из врангелевского штаба был именно по этим личностям, на предмет их пребывания в Германии. Видимо, подобным образом ставился вопрос и о пребывании в Германии «видных офицеров Генерального штаба» из Красной армии, т. е. была информация о приезде в Германию
В.Н. Гатовского, А.А. Свечина, М.Д. Бонч-Бруевича и А.Е. Гутора. Однако странно, что фон-Лампе столь категорично отвергает сведения о пребывании в Германии Тухачевского. Ему было известно, что в марте 1923 г. в Берлине был Тухачевский. Быть может, он посчитал эти сведения, переданные Колосовским, со слов Дилакторского, недостоверными. Однако известно, что на самом деле Тухачевский был в Германии в марте 1923 г. Поэтому категорическое отрицание пребывания в Германии перечисленных выше представителей Красной армии, возможно, также было ошибочно. Во всяком случае, согласно приказам Западного фронта, с 17 мая по 12 июня 1923 г. Тухачевский находился в полевой поездке624. Вновь за этой формулой мог скрываться выезд в Германию.
Ожидание «диктатуры Тухачевского»
«…Сейчас готовится в России и какой-то новый, непредусмотренный нами этап, – писал Б.А Бахметьеву В.А Маклаков 7 июня 1923 г. – …Ленина нет… все остальные слишком слабы. Тогда и является фатальная надежда. на силу военного диктатора…Если бы какой-нибудь Тухачевский разыграл роль, скажем, даже не Бонапарта, а Муссолини…»625. Эти предположения были подсказаны Маклакову письмом Е.Д. Прокопович-Кусковой, в котором она сообщала в Париж из Берлина 28 мая 1923 г. о положении в Советской России и рассуждала о возможной роли армии в антибольшевистском перевороте, особое внимание уделяя М.Н. Тухачевскому626. Таким образом, впервые ожидание «диктатуры Тухачевского» в Советской России было высказано в русском зарубежье в конце мая 1923 г.
Однако прямые сведения об установлении «военной диктатуры Тухачевского» в Советской России в ближайшее время появились в начале сентября 1923 г. В начале сентября 1923 г. генерал-майор фон-Лампе отправил донесение генералу Е.К. Миллеру в Париж, в котором сообщал следующее: «В Берлин приехал на короткое время опальный советский главнокомандующий Вацетис. Есть сведения, что он настроен сильно против «жидов», вершащих судьбами России и верит в спасение «советской России», в смену современной власти диктатурой. В качестве диктатора он называет Тухачевского, которого считает выдающимся по воле и энергии»627.
В данном документе не указывается число месяца сентября, указаны только месяц и год, а в данном случае это весьма существенно для определения времени прибытия Вацетиса в Берлин. По свидетельству весьма осведомленного сотрудника дореволюционной российской разведки и послереволюционной белой разведки В.Г. Орлова, «в Берлин прибыл Вацетис. Он был одним из высших командиров Красной армии и известным специалистом по Гражданской войне в России. Туда же под фамилией Полянин приехал Тухачевский, молодой человек крупного телосложения, с непроницаемым выражением лица и крючковатым носом, очаровавшим всю Фридрих-штрассе своими размерами»628.
Орлов указывает лишь год – 1923, без указания месяца и числа. А.А. Зданович уточняет (на основе официальных документов), что Вацетис прибыл в Берлин в августе 1923 г.629 Возможно, дополнительное уточнение о появлении Вацетиса в Берлине позволят дать некоторые фрагменты выступления Троцкого на заседании Политбюро ЦК 21 августа 1923 г.
Троцкий в своем выступлении упомянул письмо руководителя Германской коммунистической партии Брандлера, написанное и отосланное в ЦК РКП(б) в июле 1923 г., в котором тот просил «дать военных спецев для штаба, который будет руководить военной стороной дела германской революции»630. А далее Троцкий ссылается уже на «доклад воен. спеца, работающего при Брандлере». Очевидно, что речь идет об одном из «военспецов», присланных Брандлеру в Берлин из СССР, в ответ на его просьбу, поскольку своих «военспецов» у руководства Германской коммунистической партии не было. Далее Троцкий передает суть полученного им доклада этого «военспеца». Сам факт доклада «военспеца» Троцкому является косвенным указанием на то, что этот «военспец» подчиняется Троцкому. «У этого спеца нет, может быть, широкого политического подхода к событиям, – говорит Троцкий, – есть излишнее пристрастие к схемкам и чертежам… Военно-стратегическую сторону дела этот спец все же нюхом, чутьем военного человека учитывает правильно»631. Если к Брандлеру в Берлин была направлена группа «военспецов», то «докладчиком» выступал старший и главный в этой группе. Таковым, скорее всего, и был Вацетис, к тому же достаточно близко связанный с Троцким еще с 1918 г. (Вацетис был рекомендован Троцким на должность Главнокомандующего Вооруженными силами Республики, являясь, таким образом, «протеже» и креатурой Троцкого. Летом 1919 г. Троцкий активно протестовал против смещения Вацетиса с должности Главкома). Приведенная информация позволяет считать, что Вацетис был направлен в Берлин по июльскому запросу Брандлера и прибыл туда еще в первой половине августа (может быть, в начале) 1923 г. Вполне естественно, что Колоссовскому не сразу удалось встретиться и поговорить с Вацетисом. Видимо, разговор, состоялся приблизительно в конце августа 1923 г. После содержание этого разговора Колоссовский передал фон-Лампе.
Следовательно, фон-Лампе получил цитированную выше информацию в самом конце августа или в начале сентября 1923 г. О прибытии в Берлин Тухачевского и пребывании его там фон-Лампе ничего не сообщает на страницах своего дневника. Если бы он знал об этом, то, конечно же, не преминул бы отметить этот факт в дневнике и, уж наверняка, сообщил бы об этом в штаб Врангеля.
В нашем распоряжении нет более или менее определенных сведений о том, когда Тухачевский находился в Берлине. В.Г. Орлов опубликовал свою книгу в 1929 г. и дал в ней лишь общие сведения о пребывании Вацетиса и Тухачевского в Берлине в 1923 г. Из его краткого сообщения даже нельзя с определенностью сказать, находились ли они в Берлине в 1923 г. одновременно или в разное время. Для некоторого уточнения данных сведений целесообразно обратить внимание на весьма важные революционные события, происходившие в Германии летом-осенью 1923 г., получившие название «германский Октябрь», и процитировать некоторые фрагменты книги Орлова, предшествующие сведениям о прибытии в Берлин Вацетиса и Тухачевского.
Как было отмечено выше, оживление внешнеполитической активности Тухачевского, которая выразилась в его публичных выступлениях, приходится на 1923 г. Это оживление было обусловлено нарастающим социально-политическим обострением в Германии.
В июле-августе 1923 г. социально-политическая обстановка в Германии резко обострилась. В Политбюро ЦК РКП(б) была принята установка на вооруженное вмешательство Красной армии в германскую революцию. Мнения в высшем советском руководстве разделились.
На заседании Политбюро ЦК 21 августа 1923 г., оценивая перспективы развития революционной ситуации в Германии и опираясь на выводы специалистов, Троцкий выразил мнение, что Германскую Коммунистическую партию «характеризует ее военное бессилие»632. Опираясь на информацию военного специалиста при Брандлере, Троцкий заявил, что его «доклад прямо говорит о возможности военного поражения». «В общем, – продолжал Троцкий, – доклады военного спеца, о которых я говорю, проникнуты тем, что мы будем не готовы к революции. Тот же доклад с чисто военным чутьем говорит о том (и это верно), что революция – дело ближайших месяцев или даже ближайших недель». При этом Председатель РВСР требовал принять все необходимые меры к тому, чтобы не допустить войны с Польшей, считая, что «политика в отношении Польши» должна вестись «в плоскости переговоров о транзите и военном невмешательстве»633.
Пожалуй, лучший знаток социально-политических и революционных процессов в Германии Карл Радек также выразил «большие сомнения» относительно «пригодности германской коммунистической партии к роли гегемона». В то же время он сомневался в пригодности «будущих членов германского совнаркома, импортированных из Москвы». Не без оснований он опасался, что «московские товарищи, склонные направлять каждую революцию по образцу российской, не смогут дать пригодных для германской обстановки директив»634. Оценивая ситуацию в Германии, Радек считал: «…Первый вопрос, в оценке которого мы, может быть, расходимся, тот, что, по-моему, занятие Германии союзниками угрожает не созданием контрреволюционного тыла, а национальной войной. Второе. Я боюсь, что в Германии сейчас не коммунизм придет после фашизма, а фашизм после коммунизма. Мы удержать массы не можем». Под фашизмом Радек имел в виду молодую национал-социалистическую партию. В связи с высказанным мнением он пояснял, что «огромное значение там будет иметь. мелкая буржуазия (главным образом как фашисты)». Резюмируя свою позицию, Радек, однако, был убежден, что «не только не надо входить в столкновения с фашистами, но надо всячески избегать их, пока экономическая обстановка не разложит фашизм». В заключении своего выступления, обойдя вопрос о военном вмешательстве в германские дела, он ограничился заявлением: «Мы должны выступать как партия защиты Германии»635.
Позиция Сталина была несколько иной. Он предложил «… усилить нашу силу в лимитрофных государствах»: «Надо собрать и бросить туда коммунистов этих национальностей. Для нас очень важен и нужен общий кусочек границы с Германией. Нужно постараться сорвать одно из буржуазных лимитрофных государств и создать коридор к Германии. К моменту революции это нужно подготовить»636. 6 сентября 1923 г. на заседании Политбюро ЦК обсуждался вопрос о карельской бригаде, о территориальных дивизиях, которые необходимо было развернуть ввиду предстоящих военных событий637.
В конце концов «было твердо решено, что добровольно или силой, но Польша должна будет уступить. Для того, чтобы польское правительство оказалось более податливым, решено было действовать двумя способами – кнутом и пряником. Вопрос о прянике еще не был окончательно решен, что касается кнута, то, помимо придвинутых к границе корпусов Красной армии, было отдано распоряжение польской коммунистической партии усилить деятельность, а военно-диверсионная организация получила приказ расширить работу…»638.
В виду возможных военных действий против Польши начался процесс пополнения Западного фронта войсковыми частями и соединениями. В 1923 г. в состоянии формирования и укомплектования находились 33-я и 37-я стрелковые дивизии. 33-я стрелковая дивизия начала перебрасываться на Западный фронт с Приволжского военного округа только в сентябре 1923 г. 37-я дивизия в это время находилась в процессе формирования и укомплектования. Таким образом, 16-й стрелковый корпус во второй половине 1923 г. еще не был полностью развернут и, следовательно, еще не представлял полноценного боевого соединения. К марту 1924 г. в его составе фактически была 29-я стрелковая дивизия и почти полностью передислоцированная на Западный фронт 33-я стрелковая дивизия. В то же время уже в начале 1923 г. на положение территориальной была переведена, в порядке эксперимента, 2-я стрелковая дивизия. Лишь весной 1923 г. с Украинского военного округа на Западный фронт была переведена 7-я кавалерийская дивизия. 6-я кавалерийская дивизия была переведена в состав войск Западного фронта лишь после расформирования 1-й Конной армии (в состав которой она входила) 26 октября 1923 г. Она могла появиться на Западном фронте не ранее ноября 1923 г. Таким образом, боеспособное ядро Западного фронта к ноябрю 1923 г. составляли 4-й и 5й стрелковые корпуса в составе 5-й, 27-й, 4-й, 8-й стрелковых дивизий, управление 16-го стрелкового корпуса и 7-я кавалерийская дивизия.
Учитывая все вышесказанное о военно-политической линии, принятой Политбюро ЦК в отношении Польши, в виду грядущего «германского Октября», можно считать, что советское политическое руководство стремилось избежать войны с Польшей, ограничив советское вооруженное вмешательство в германские дела «мирной» проводкой нескольких воинских частей и соединений через польскую территорию (при официальном или неофициальном согласии ее правительства). Либо предпринять попытку установить «коридор» в Германию силой, «явочным порядком» по территории одного из лимитрофных государств (это могла быть, скорее всего, Литва). В обстановке надвигавшейся германской революции и целях предотвращения войны между СССР и Польшей, «в связи необходимостью разрешить вопрос о транзите через Польшу в Германию польско-советские отношения приобрели специальное значение»639.
Об участии Тухачевского в подготовке «немецкого Октября» 1923 г. существует много слухов. В своей книге «Дело Тухачевского» В. Александров, со ссылкой на Э. Волленберга640, писал по этому поводу: «Тухачевский многократно бывал в Германии с официальными миссиями до прихода нацистов к власти. В 1923 г., в частности, он был в составе «специальной группы», составленной из 6 членов под руководством Пятакова, который должен был, в случае победы революции в Германии, взять на себя командование германской Красной армией. Эта группа расположилась на Унтер ден Линден 7, в меблированных комнатах посольства СССР. В конце ноября (1923 г.), когда стало очевидным, что немецкая революция провалилась, Пятаков и пять потенциальных инструкторов германской Красной армии покинули Берлин, Тухачевский остался там и был представлен советским послом Крестинским как «агент для связи» между верховным командованием Красной армии (Реввоенсоветом) при Рейхсвере, уполномоченным подготовить советско-германские военные соглашения. Однако Тухачевский не нашел взаимопонимания с Крестинским и к концу второго месяца (пребывания) потребовал своего отзыва в Советский Союз»641.
Действительно, постановлением Политбюро ЦК РКП (б) от 4 октября 1923 г. начало «немецкого Октября» было «назначено» на 9 ноября указанного года, а для подготовки и руководства восстанием в Германию направлялась группа в составе Г.Л. Пятакова, К.Б. Радека, Я.Э. Рудзутака и В.В. Куйбышева642. Таким образом, в нее, во всяком случае, официально, не был включен Тухачевский. Эта группа выехала в Германию 19–20 октября. Радек, как главный знаток германских дел и фактический руководитель группы и будущего восстания, утверждал, что прибыл в Берлин 22 октября643. Тухачевского вместе с ним и в составе группы не было. Однако, как вспоминал Беседовский, в Москве «намечались будущие члены правительства советской Германии. Из числа русских советских деятелей отбиралась крепкая группа, которая должна была служить ядром будущего германского совнаркома. Эта группа состояла из самых разнообразных работников. Здесь были хозяйственники, как Пятаков и Ларин; военные в лице Уншлихта, Берзина и Тухачевского…»644. Известно, что И. Уншлихт, бывший 1-й заместитель Председателя ОГПУ, являлся куратором советской военной разведки, сотрудники которой, им руководимые, действовали в Берлине и других городах Германии. Они выполняли функции организаторов воинских подразделений и частей КПГ, так называемых «красных сотен» и органов будущей «госбезопасности» – германской «ЧК».
Рассказывая о выдающемся участии в подготовке германской революции 1923 г. К. Радека, Орлов пишет: «По мнению Москвы, Коммунистическая партия Германии не имеет вождей», поэтому «политическое руководство восстанием было возложено на товарища Радека, который вместе с Парвусом с небывалым рвением разрабатывал в Берлине свои планы, занимался пропагандой, организовывал тайные заговоры и тянул свои щупальца к различным правительственным органам – полиции, армии и даже к организациям консервативного толка. Оптимизм Радека побудил Коминтерн и Главное командование Красной армии принять срочные меры по созданию в Берлине военной организации, призванной сыграть заметную роль в приближающихся важных событиях… Нужно было под тем или иным благовидным предлогом прислать сюда все организующее ядро, сформированное Кремлем, и разместить его в дипломатической миссии или торговом представительстве в Берлине»645. После этих строчек Орлов и сообщает о приезде в Берлин Вацетиса и Тухачевского.
Достоверно известно, что 21 августа 1923 г. Радек находился в Москве, участвовал в тот день в заседании Политбюро ЦК РКП(б) и выступал на нем с оценкой ситуации в Германии. Согласно официальным документам от 4 октября 1923 г., как было уже сказано выше, начало революции в Германии было определено на 9 ноября 1923 г. и для ее подготовки и руководства ею в Германию направлялись Г.Л. Пятаков, К.Б. Радек, Я.Э. Рудзутак и В.В. Куйбышев646. Рудзутак и Куйбышев вскоре были заменены на В. Шмидта и Н.Н. Крестинского. Радек, по собственному свидетельству, и, очевидно, все остальные члены этой группы, прибыли в Берлин 22 октября 1923 г.647 Вполне возможно, что негласно в составе этой группы были также военные лица, в частности Тухачевский, Уншлихт, Берзин и др. Поэтому в официальных партийных документах они не были упомянуты.
Александров утверждает, что «группа Пятакова» покинула Германию в конце ноября 1923 г., а Тухачевский уехал позже, т. е., получается, в декабре 1923 г. В таком случае Тухачевский прибыл в Германию, в Берлин, лишь в октябре 1923 г.
Однако с 15 октября по 2 ноября 1923 г., согласно приказам Западного фронта, Тухачевский совершал полевую поездку по фронту648. Конечно, можно было бы предположить, что соответствующий приказ о полевой поездке командующего позволял скрыть его отсутствие и засекреченную миссию в Германию. Но во второй половине октября Тухачевский был вызван в ЦКК, т. е. в высший партийный суд. «ЦКК просит Вас прибыть к члену ЦКК тов. Сахаровой 24 октября 1923 г. к 12 часам дня…» – значилось в приглашении649. Если Тухачевский должен был прибыть в Москву, в ЦКК 24 октября, то это приглашение он должен был получить не позднее 22–23 октября. Следовательно, к 22 октября Тухачевский находился в расположении Западного фронта (а не в Германии). Вспомним, что «группа Радека и Пятакова» прибыла в Берлин 22 октября 1923 г., а выехать из Москвы она должна была не позднее 20 октября. Судя по всему, Тухачевский негласно должен был прибыть в Берлин вместе с ними. Отказ Тухачевского выехать в Берлин, видимо, не из Москвы, а из Смоленска (и в таком случае 21 октября) стал известен в Москве не позднее 22 октября. Это обстоятельство, очевидно, и объясняет соответствующий вызов Тухачевского в ЦКК.
Согласно официальным штабным сведениям Западного фронта, 25 октября Тухачевский был болен (или ссылался на болезнь) и, следовательно, отказался выехать в Москву (хотя под благовидным предлогом). Он прервал свою полевую поездку не позднее 25 октября650, а точнее, как выше было указано, лишь 28 октября Тухачевский выехал в Москву в сопровождении врача651.
Сам состав обвинений командующего Западным фронтом, популярного военачальника Тухачевского в таких «злоупотреблениях», как провозка семьи в служебном транспорте, прилет на аэроплане в свое имение-усадьбу и само владение усадьбой, были, конечно, малосерьезными для того, чтобы вызывать его в ЦКК. Тем более что о наличии у Тухачевского усадьбы-имения, в свое время принадлежавшей его отцу и возвращенной советской властью Тухачевскому к 1922 г., было всем известно и не должно было вызывать вопросов у ЦКК.
Письменные объяснения Тухачевского были лаконичными: «По поводу заявления сообщаю следующее: 1. Провозки семьи действительно имели место. 2. На аэроплане никогда не прилетал. 3. Усадьба, где живет моя мать, действительно принадлежала моему отцу с 1908 г., потом он ее продал. Поселилась мать с сестрами во время революции»652. Два из обвинений не имели совершенно никаких оснований (прилет в усадьбу на самолете не имел места, а об усадьбе было всем известно).
Из всего сказанного выше следует, что Тухачевский, если он отправился в Германию в августе 1923 г., возвратился в СССР, на Западный фронт, не позднее 21 октября, а скорее всего, к 15 октября – полагаю, что его полевая поездка не прикрывала пребывание в Германии, а была реальностью. В таком случае Тухачевский прибыл в Берлин не в самом конце августа, а приблизительно в середине августа 1923 г. Однако существенной разницы в том, появился ли Тухачевский в Берлине приблизительно 15 августа или в начале сентября, нет. Остается открытым вопрос: почему Колоссовский ни словом не обмолвился фон-Лампе о пребывании Тухачевского в Берлине в сентябре 1923 г., но сообщал лишь о Вацетисе. Абсолютно скрыть, хотя бы на уровне слухов, пребывание Тухачевского в Берлине в это время, пожалуй, было бы невозможно. Во всяком случае, так или иначе, но на вызов явиться в ЦКК 24 октября 1923 г. Тухачевский фактически ответил отказом.
Все это похоже на то, что Тухачевский не желал отправляться в Германию, поскольку в таком случае он лишался фактического командования Западным фронтом. Ситуация отчасти объясняется принципиальной позицией Тухачевского в отношении «германского октября».
В общей форме Тухачевский изложил свою военно-политическую позицию в статье «Красная армия на 6-м году революции», опубликованной в октябре 1923 г. в массовом военном журнале «Красная присяга». Следует обратить внимание на время публикации этой статьи и ее название. Далее обратим внимание на ключевые моменты этой статьи.
«Итак, к концу шестого года советской власти, – писал командующий Западным фронтом Тухачевский, – назревает новый взрыв социалистической революции, по меньшей мере, в европейском масштабе. В этой революции, в сопровождающей ее гражданской войне, в процессе самой борьбы так же, как и прежде у нас создается могучая, но уже международная Красная армия. А наша армия, как старшая ее сестра, должна будет вынести на себе главные удары капиталистических вооружений. К этому она должна быть готова, и отсюда вытекают ее текущие задачи…Она должна быть готова к нападению мирового фашизма и должна быть готова, в свою очередь, нанести ему смертельный удар разрушением основ Версальского мира и установлением Всеевропейского Союза Советских Социалистических Республик»653.
Итак, ключевые идеи Тухачевского следующие: «мировой фашизм» – это «Версальский мир», т. е. страны Антанты и, прежде всего, Франция. Красная армия «должна быть готова к нападению мирового фашизма», т. е. к нападению Франции. Красная армия «должна быть готова нанести смертельный удар» по «основам Версальского мира», т. е. по Франции и ее союзникам. Поскольку общих границ между СССР и Францией не было, непосредственным противником, воплощающим «мировой фашизм», изготовившимся к нападению на СССР, является Польша, союзница Франции. Выражалась уверенность, что Красная армия, т. е. Западный фронт, которым командует Тухачевский, разгромит Польшу и, пройдя через ее территорию, нанесет «смертельный удар» по Франции, воплощающей «основы Версальского мира». В этой новой «социалистической революции» «европейского масштаба» именно Красная армия должна будет «вынести на себе главные удары капиталистических вооружений».
Таким образом, Тухачевский был убежден в том, что решающей силой «германской революции» должна была стать Красная армия, а не ее «филиалы» в Европе, не «германские коммунисты» и не германские националисты. Иными словами, это была «старая» концепция Тухачевского – концепция «революции извне» или «коммунистического империализма», «революции на штыках» революционной Красной армии. Это в корне противоречило позиции партийно-государственного руководства СССР (Троцкого, Сталина, Зиновьева и др.), стремившегося во что бы то ни стало избежать войны с Польшей, но добиться от нее лишь предоставления «коридора» для проводки «ограниченного контингента» Красной армии в Германию. В обмен на такое разрешение готовы были даже отдать Польше Восточную Пруссию. Тухачевский же, оставаясь во главе Западного фронта, мог спровоцировать такую войну. Допустить это было невозможно и, как полагали в советском партийно-государственном руководстве, смертельно опасно не только для «революционной Германии», но и для СССР. Таким образом, Тухачевского следовало удалить с Западного фронта, а само его удаление должно было послужить красноречивым и выразительным «знаком» миролюбия СССР в отношении Польши и нежеланием советского руководства вести с ней войну. Направление же Тухачевского в Германию предполагалось, скорее всего, для того, чтобы после свершения «германского Октября» он как раз и возглавил те воинские части Красной армии, ее «ограниченный контингент», проведенный через «польский коридор», в самой Германии, вместе с сформированными частями «германской Красной армии» для ведения военных действий на «французском фронте».
Выехав в Москву на Партколлегию ЦКК 28 октября, Тухачевский столкнулся уже с более жесткой позицией этого «партийного суда». 29 октября 1923 г. состоялось заседание Партколлегии ЦКК, на котором по докладу старого чекиста, соратника Дзержинского, рассматривалось «персональное дело Тухачевского». Согласно протоколу заседания, обвинения Тухачевского сводились к следующему: «попойки, кутежи, разлагающее влияние на подчиненных». В качестве наказания Тухачевскому был объявлен «строгий выговор за некоммунистические поступки»654.
Скорее всего, после приговора высшего партийного суда (ЦКК) 29 октября 1923 г. Тухачевский согласился отправиться в Германию. Поэтому «персональное дело Тухачевского» было, как говорится, «спущено на тормозах».
Если Тухачевский под давлением высшего партийного руководства вынужден был отправиться в Германию после разбирательства его персонального дела в ЦКК (в партийном суде), то это должно было произойти не ранее 31 октября 1923 г., поскольку 30 октября он принимал участие в заседании РВСР655, а появиться в Берлине он мог не ранее 2 ноября. Однако известно также и то, что 7 ноября 1923 г. Тухачевский все еще находился в Смоленске, поскольку, согласно официальным данным, он в это время болел и по этой причине даже не принимал участия в праздничном параде подчиненных ему войск656. Следовательно, он мог уехать в Германию лишь после 7–8 ноября и прибыть туда уже после 9 ноября, на которое был назначен «германский Октябрь». Его прибытие в Германию, в Берлин, в таком случае, теряло свой смысл и оказывалось уже ненужным. Неполные же два месяца его пребывания в Берлине, как указывает этот срок В. Александров, истекали как раз к 20-м числам декабря 1923 г. Обратимся к вполне достоверным официальным документам.
Точно известно, что 21 декабря 1923 г. Тухачевский выступал в Москве на открытии Военно-научного общества при Военной академии РККА. Следовательно, к этому числу он уже приехал в Москву, а выехал из Берлина не позднее 18 декабря. Поэтому свидетельство В. Александрова, думается, не во всем вполне достоверно, особенно в деталях. Во всяком случае, наиболее вероятным временем пребывания Тухачевского в Берлине можно считать время приблизительно с 10–12 ноября (не ранее) по 18 декабря 1923 г. Принимая эту, хоть и приблизительную датировку, можно объяснить, почему Колоссовский ни словом не упомянул о пребывании Тухачевского в Берлине в сентябре-октябре 1923 г., хотя неоднократно сообщал фон-Лампе о Вацетисе. Анализ всех приведенных выше сведений, касающихся участия Тухачевского в подготовке «германской Красной армии» и «германского Октября», позволяет считать, что Тухачевский не принимал непосредственного участия в этих процессах. И если он все-таки оказался в Берлине в ноябре-декабре 1923 г., то именно как полномочный представитель Красной армии по делам военного сотрудничества с Рейхсвером.
Поделиться книгой: