Помоги проекту - поделись книгой:
Это, конечно, изначально было в корне неправильно. Я создатель этого сна, его генерирует мой мозг! Но разорвать замкнутый круг, в котором я ощущаю себя не взрослым Антоном, исследующим природу своих кошмаров, а маленьким мальчиком, попросту не получалось. И вот сегодня – свершилось! Я попробовал сфокусироваться на сновидении, вызвать привычный маркер, который подтвердит, что я сплю, и тем самым запустит механизм осознанности.
Красный резиновый мяч, что выкатывается из лифта и так пугает маму. Я изменил его цвет на зеленый. Получилось, как со светофором. Красный – стой! Зеленый – иди! И мой разум, послушный привычным командам, «пошел»! В тот миг, когда створки лифта открылись, выпуская его наружу, меня выдернуло из тела маленького Антона. Это напоминало резкое пробуждение. С той лишь разницей, что сон не прервался.
Я стоял у лифта, как если бы это моя рука в самом деле запустила мячик. Что ж, своя логика в этом есть. Наконец-то я получил возможность наблюдать со стороны. Удивительно, как изменилось восприятие! Все-таки вынужденная роль накладывает отпечатки на проекции. Мама стала казаться меньше и беззащитнее. Изможденное бледное лицо, как у запойного алкоголика или наркомана. Руки – тонкие веточки с лиловыми синяками от уколов на сгибах локтей. Взгляд загнанной волчицы, защищающей своего щенка. В сонных глазах маленького Антона усталость и непонимание. А еще нарастающий страх.
Не уверен, но, кажется, его страх сейчас глубже и искреннее, чем когда я находился в его теле. Возможно, так оно и должно быть? Я-взрослый подходил к происходящему с научной точки зрения, разбирал кошмар на составные части, докапывался до сути. Теперь же мой разум моделировал эмоции ребенка. Надо это обдумать…
C наступлением осознанной стадии изменилось и мое восприятие окружающей действительности. В этом состоянии достаточно малейшего усилия, чтобы заглянуть за декорации и понять, что тяжелые бархатные портьеры скрывают лишь белый шум, мешанину помех, в которую превращается накопленная информация и приобретенный опыт. Копошащиеся личинки байтов, из которых, как из конструктора, сновидец создает все ему необходимое.
Я промотал неинтересный мне кусок. Лифт, жутковатый грохот, спасибо, я сыт этим по горло. Позже разберусь с источниками этих страхов, вычищу авгиевы конюшни подсознания. Сейчас же мне гораздо интереснее увидеть логическое окончание этой истории.
Странно, что в моих детских воспоминаниях нет ничего подобного.
Хотя я мало что помню до смерти мамы.
Точно мой мозг включили только с этого момента.
Если это так, то хотелось бы знать, кто это сделал…
На улице занималась гроза. Я уже чувствовал в себе достаточно сил, чтобы прекратить ее, но стоило досмотреть сцену в первоначальных декорациях. Подсознание никогда и ничего не делает просто так! Ловя редкие капли ладонью, я прислонился к стене. Пахло электричеством и лесной прелью. Если бы не общая тревожная атмосфера сцены, мне бы, наверное, даже понравилось тут.
Массивная дверь грохнула о стену и осталась там, прижатая ветром. Одной рукой мама тащила маленького Антона, а в другой, словно нож, держала отвертку, перепачканную чем-то красным. Чем-то… конечно же, кровью! Это закон жанра! Если снится эротика – видишь голых женщин, если снится кошмар – видишь кровь. В том числе.
Затравленно озираясь, мама протащила маленького Антона через весь двор к стоящей поодаль машине. Не знаю, откуда у нее взялся ключ. Вполне вероятно, оттуда же, откуда отвертка с чужой кровью. Мама бесцеремонно втолкнула сына на переднее пассажирское сиденье, а сама, неуклюже придерживая тяжелый живот, села за руль. Все быстро, заполошно, она явно торопилась убраться отсюда подальше! Но никакой погони не было видно. Зато низкие тучи в конце концов порвались об острые верхушки деревьев и хлынули прохладным ливнем.
Мама раз за разом терзала зажигание, движок надсадно кашлял, но заводиться отказывался. Мама ругалась и била ладонями по рулю и торпеде. Напуганный, ничего не соображающий Антон сжимался в слишком большом для него кресле. Логика кошмара в действии. Если что-то может пойти не так, оно пойдет не так, не сомневайтесь. Человек подспудно желает пройти страшный сон до конца – это и есть то пресловутое лаберинское погружение во тьму собственного разума с целью достижения некоего «рассвета». Именно поэтому так часто бывают похожи страшные сны разных людей. Ты долго бежишь, но медленно, и чудовище догоняет. Ты пытаешься взобраться повыше – и не можешь, хотя перед сном без труда подтянулся восемь раз. Спящий слепнет, глохнет, слабеет. Мелкими неприятностями кошмар забирает у него силы. Я видел это сотни раз, и мне стало скучно.
Я ускорил события, и вот тут-то и поджидал меня первый сюрприз. Точнее будет сказать, я попытался ускорить события. Но ничего не произошло. Жужжало несговорчивое зажигание, сквозь зубы материлась мама. Маленький, я начинал тихо всхлипывать. Я-большой глупо моргал, не понимая, что могло сломаться в знакомом отлаженном механизме осознанного сна. Давно не чувствовал себя таким беспомощным.
Взревел двигатель. Тут же вспыхнули фары, заиграло радио. Ослепленный, я прикрыл глаза рукой и услышал мамин крик. Не будь я на сто процентов уверен, что это невозможно, я бы поклялся, что она меня видит. Выпученные от ужаса глаза смотрели в мою сторону. Я даже обернулся, чтобы убедиться, что за моей спиной никто не стоит. Нет, никого, только стена какой-то старой хозяйственной постройки.
Колеса забуксовали, разбрасывая комья земли. Автомобиль повело. В салоне маленький Антон вцепился в торпеду белыми от напряжения пальцами. Мама отчаянно боролась с управлением, не сводя с меня вытаращенных глаз с расширенными зрачками. Она визжала, боже, как она визжала! Не переставая! Как будто ее рвали на части крючьями! Чудовищный звук отдавался в перепонках острой колющей болью.
Я пытался остановить это, правда. Раз за разом вызывал привычный маркер, но события продолжали развиваться своим чередом. Это очень, очень страшно, когда осознанность сновидения подводит. Со мной такое случилось впервые и, надеюсь, больше не случится никогда. Черт, да я даже не знал, что подобное возможно! Это… да, это как занос на обледенелой трассе, лучше сравнения не подобрать. Когда послушный автомобиль вдруг обретает собственную волю и, кружась, несет тебя на встречку, под бешено гудящие фуры, ты либо бросаешь управление, надеясь на авось, либо молишься, пытаясь войти в контролируемый занос.
Колеса все же нашли опору, и автомобиль сорвался с места. Время почти остановилось. Как в замедленной съемке я видел распахнутый в крике мамин рот. Огромные, точно блюдца, глаза шестилетнего себя. Раздавленные травинки, прилипшие к протекторам. Капли дождя, разбивающиеся о капот. Людей, невыносимо медленно бегущих от госпиталя.
Я успел отпрыгнуть в сторону, и кинопленка мира застрекотала с прежней скоростью. Автомобиль врезался в хлипкую постройку, сложив ее пополам. От удара маму швырнуло на руль. Маленький Антон свалился с кресла. Я подскочил, грязный, мокрый, закричал:
– Осторожно!
Я в самом деле волновался за них. Происходящее было дико и невероятно. Неосознанное сновидение, но в то же время и необычное. Черт-те что! Будто кто-то показывал мне фрагмент воспоминания, тщательно стертый из памяти. Зачем?..
Мама подняла окровавленное лицо. Красная струйка стекала со лба, пачкая волосы. Глаз нервно дергался. В салоне истошно рыдал маленький Антон. Мама посмотрела на него долгим внимательным взглядом и резко сдала назад, выводя машину из-под обломков. Не доверяя зеркалам, она перегнулась через спинку кресла и давила на газ что есть силы. Спешащие на помощь врачи прыснули в разные стороны, словно кегли, сбитые тяжелым шаром.
Прохрустев коробкой передач, машина взревела, бросаясь вперед. С каждой секундой набирая скорость, она мчалась, не разбирая дороги. Свет фар метался, когда машина подпрыгивала на кочках, разрезая темный мокрый лес желтыми клинками. Я построил траекторию движения и внутренне похолодел. Конечной точкой маршрута была толстая кряжистая береза. Мама и маленький Антон мчались к ней, а я был не в силах помешать этому.
В отчаянии я закричал, и мне показалось, что мама меня услышала. По крайней мере она повернула голову, глядя в мою сторону. Затуманенный взгляд блуждал, так что не могу поручиться, видела ли она меня. На изможденном лице застыло упрямое мстительное выражение, и я понял, что смертельный маршрут не случаен. Она видит дерево и едет к нему – в него! – намеренно!
За пару мгновений до столкновения я выбросил руку вперед в безнадежной попытке если не остановить, то хотя бы замедлить движение. И – о чудо! С ладони сорвался красный мячик, мой привычный маркер, дающий силу осознанного сновидения! К сожалению, ничего не изменилось, я по-прежнему не мог управлять реальностью. Зато мячик ударился в боковое стекло, и мама в испуге крутанула руль вправо. Только поэтому автомобиль не расплющило о дерево – ему лишь сильно примяло левый борт.
Больше всего досталось маме. Но куда сильнее я переживал о Светке, еще не рожденной Светке, чей мирок сейчас сотрясался от непостижимых ее маленькому разуму катаклизмов. Понимая, что сейчас ничем не смогу помочь, я, от волнения грызя ногти, дождался, пока подоспеют врачи и санитары. Старший бегал и орал сорванным голосом:
– Пацана! Пацана спасайте!
Дождь стекал по его волосам и бороде. Он напоминал мне молодого Степана Михайловича Лаберина. Вот как чудит порой подсознание. Надо будет рассказать старику, пусть объяснит это с точки зрения психоанализа.
С пацаном – то есть со мной – все было в порядке, и уже скоро дюжий санитар утащил его в госпиталь. Остальные бережно извлекли маму и уложили ее прямо на мокрую землю.
– Она не дышит! – склонившись над ней, заорал главврач. – Не дышит, черт возьми! В операционную, живо! Лариса, подготовьте все к кесареву! Бегом, бегом, бегом!
Перед тем как уйти, он вдруг посмотрел в мою сторону. Долго-долго сверлил меня взглядом, словно на самом деле видел. Но ведь этого не может быть, верно? Я обернулся и понял, что все это время мужчина смотрел на разрушенную машиной хозяйственную постройку. Я нервно хохотнул, а когда вновь посмотрел на главврача, тот уже торопился в госпиталь.
Я честно проводил их обратно, но на операцию оставаться не стал. Из сна вышел стандартно. Пробуждение далось легко, голова не болела, тревожность отсутствовала. Состояние, как говорится, удовлетворительное. Но легкое недоумение от произошедшего во сне осталось. Как же много мы еще не знаем о возможностях нашего мозга! Как много предстоит выяснить опытным путем! Пожалуй, пригляжусь к этой аномалии. Похоже, тут много пищи для размышлений.
Спустя полгода, возвращаясь к этому случаю, могу сказать, что подобное и впрямь больше не повторялось. Этот отрезок превратился в самостоятельную сцену, которая отринула меня. Я могу просматривать ее, но не изменять.
Невероятно странно видеть сразу двоих себя – маленького и взрослого – со стороны.
Умозаключение напрашивается единственно верное, хотя оно мне страшно не нравится.
Первое: мама действительно видела меня, и я ее напугал.
Не думаю, что во сне мне может хоть что-то навредить, так что попытку задавить меня я всерьез не рассматриваю.
А вот второе… это касается маленького Антона. Маме не хватило духу использовать отвертку против ребенка.
Против собственного сына.
Поэтому она посадила маленького Антона на переднее сиденье.
Поэтому не пристегнула его.
Пишу это и чувствую себя ужасно, но мне кажется, что правда такова.
В детстве, которого я почти не помню, кусочки которого являются мне лишь во снах, мама пыталась меня убить.
Глава шестая. Коллективное сознательное
До места добрались лишь ближе к обеду. Институт и впрямь стоял посреди густого смешанного леса. Запах прелой листвы перемешивался с хвойными ароматами. Дышалось сладко, совершенно не так, как в городе. Неухоженные заросли обступали здание со всех сторон, тактично выжидая, когда эти мелкие людишки наконец исчезнут и они смогут вернуть свое. Лес никогда не воевал открыто и хорошо умел ждать.
По засыпанной щебнем дороге Настя проехала на парковку. Здесь стояли потрепанная служебная «буханка» и четыре иномарки. Все под табличкой «Места для сотрудников». Судя по всему, с пациентами у доктора Лаберина было не густо.
Гулкое эхо, поселившееся здесь, чувствовало себя привольно. Любые звуки казались громче, чем на самом деле. Даже гравий под ногами хрустел так, словно его перемалывали огромные великанские зубы. Девушки вошли в здание, и эхо последовало за ними. Скакало, отражаясь от стен. Лампы не зажигались, а естественного освещения явно не хватало, отчего внутри институт выглядел даже мрачнее, чем снаружи.
Через длинный коридор они вышли в фойе и уже тут угодили в совсем другой мир. Троецарствие хрома, стекла и пластика настолько выхолощенное, что даже воздух здесь пах стерильностью. Небольшое помещение напоминало декорации из фильмов про крупные международные компании. Удобные кресла, несколько тщательно подобранных журналов на стеклянном столике, нейтральные картины на бежевых стенах, мудреные дизайнерские скульптуры на стойке регистрации. Даже секретарь – не хмурая пенсионерка, а молоденькая девушка модельной внешности.
– Здравствуйте… – Света неуверенно протянула паспорт. – Я к Лаберину, на сонную терапию.
Регистратор, не глядя в документы, пощелкала мышкой.
– Это лишнее. Будний день, записей мало, – она вышла из-за стойки, длинноногая, официальная. – Пройдемте со мной.
Света повернулась к подруге и стиснула ее в объятиях так крепко, что Настя задушенно пискнула. Кулачки притворно замолотили Свету по спине.
– Ну хватит уже, хватит! Всю блузку мне соплями зальешь сейчас!
Света отстранилась, глядя на подругу предельно серьезно.
– Спасибо тебе еще раз. За все-все-все! Я рада, что ты у меня есть.
– Ах, графиня, пустое! – Настя, как всегда, прятала смущение за шуточками. – Ты, главное, помнишь, что ты должна сделать?!
– Навалять кошмарам и замутить с молодым красавцем врачом?
– Умничка! – Настя звонко чмокнула подругу в щеку. – Смотри не перепутай там!
Она стояла у стойки, дурашливо помахивая рукой, пока Света в сопровождении девушки из регистратуры не вышла в другое помещение.
Задумчивая Света не запоминала, куда ее ведут, слепо следуя за проводницей. Очнулась возле громоздкого вендингового автомата. На секунду ей показалось, что регистратор сейчас заставит ее прикупить воды или шоколадку, но та обогнула автомат и толкнула неприметную дверь с табличкой «Камера хранения». За ней обнаружилось маленькое тесное помещение: состоящие из множества ящичков шкафы до потолка, маленький столик. Девушка вручила Свете компактную пластиковую корзину.
– Здесь нужно оставить все личные вещи. Украшения, документы, кошелек, часы. Мобильный телефон тоже.
Регистратор положила на столик стопку бумаг и ручку.
– Сверху опись вещей. Заполните, пожалуйста. Далее два экземпляра договора и памятка пациента. Ознакомьтесь и, если возражений нет, подпишите.
– Во сколько начнется сеанс? – заполняя таблицу, спросила Света.
– Сейчас вам предстоит пройти небольшое тестирование. Эта процедура необходима, чтобы убедиться, что наша методика полностью для вас безопасна. Обычно это занимает часа полтора-два. Остальные участники прибыли чуть раньше и уже проходят обследование, но без вас сеанс не начнут. Не волнуйтесь, к вечеру освободитесь.
Она растянула алые губы в холодной профессиональной улыбке.
Оптимизм девушки-регистратора не оправдался. В совокупности, включая беготню по кабинетам и подготовку к обследованиям, потребовалось не меньше трех часов. Самыми простыми и понятными оказались тесты. Самым странным и каким-то космическим – электроэнцефалография. В шлеме с кучей датчиков, от которых змеями тянулись хвосты проводов, Света чувствовала себя подопытной мартышкой. Вспышки фотостимуляции, оставляющие перед взором быстро гаснущие черные пятна, необъяснимо тревожили ее. Она старалась думать о чем-нибудь не связанном с Антоном, о чем-нибудь отвлеченном – только бы не увидеть в расплывчатой черноте призрак гибких тентаклей из ночного кошмара.
Кое-что было хорошо знакомо. На тест Сонди она как-то раз наткнулась в Интернете. В памяти отложились черно-белые портреты людей, из которых необходимо выбрать два наиболее симпатичных и два наиболее отталкивающих. А вот тест Люшера, с выбором предпочтительных цветов, встретился впервые. Иногда это было даже интересно. Позволяло отвлечься от рутинных медосмотров. Впрочем, в институте, в отличие от Интернета, никто и не думал сразу давать расшифровки результатов. Сосредоточенные специалисты в медицинских халатах что-то корябали ручками в блокнотах, вносили пометки, переспрашивали, но сверх необходимой работы не общались. От нервов Света пару раз пыталась шутить в духе Насти, но и на шутки занятые медики не реагировали.
На некоторых исследованиях Света пересекалась с другими участниками. С одним из них, мужчиной с глубокими залысинами и бегающими глазками, она столкнулась на входе в кабинет ЭЭГ. Опустив голову, он выскочил в коридор, едва не задев Свету плечом. Со второй, эффектной блондинкой с миндалевидными глазами, они вместе заполняли анкету. На странные вопросы девушка отвечала с делано скучающим видом, но все же, нет-нет, да и принималась ожесточенно грызть ноготь большого пальца. Всем было немного не по себе, и, осознав это, Света немного успокоилась.
«Всегда, – подумала Света. – С тех пор как умер Антон, я боюсь этого постоянно».
Однако вместо «часто» подчеркнула «никогда».
Изредка на обследованиях появлялся сам Степан Михайлович Лаберин. Он не заговаривал с пациентами. С медиками либо перебрасывался самыми общими фразами, либо начинал обсуждение таких материй, что неподготовленному человеку нечего было и мечтать без толкового словаря разобрать хотя бы половину терминов. В осмотрах не участвовал, но записи врачей просматривал придирчиво, хмуря густые брови. В его присутствии медицинский персонал принимался работать с двойным усердием.
Когда уставшая, проклинающая весь мир Света присела отдохнуть в коридоре, за окном уже сгущались сумерки. Голова трещала от миллиона вопросов, фотовспышек, гудения медицинского оборудования и скучающих голосов персонала. Хотелось спать, не осознанно, по-лаберински, а просто уткнуться лицом в подушку и провалиться в черное безмолвие. Жесткие и неудобные стулья не располагали к долгому отдыху. Света со вздохом встала, подошла к противоположной стене.
Картины, которые висели здесь, разительно отличались от тех, что она видела у стойки регистрации. На одной смутно знакомой репродукции четыре существа, раскрыв рты, пялились в низкое давящее небо. Света решила, что это мужчины. Существа были без штанов, но никаких половых признаков художник изображать не стал, так что ориентировалась она, скорее, на кряжистую основательность сидящих фигур и грубые черты лица. Рядом с «мужчинами» лежали длинные палки-посохи. Пустынная ровная местность в отдалении вспучивалась горными пиками. Мрачные тона угнетали, и Света поспешила перейти к следующей картине.
Вторую репродукцию Света узнала. Знаменитая «Сон разума порождает чудовищ». Света решила, что этому месту она подходит как нельзя кстати. Спящий мужчина, из которого полчищами вылетают летучие мыши и совы, наверняка казался Лаберину если не прекрасным, то крайне символичным изображением.
Позади кашлянули, обозначая свое присутствие. Света обернулась и с недоумением приподняла бровь. Давешний активист, донимавший профессора вопросами на лекции, покачивался с пятки на носок, заложив руки за спину.
– Гойя крутой, да? По-моему, он очень тонко передал суть этой фразы, – парень провел пальцами по надписи на испанском в левом углу картины. – Вот это все – это демоны. Они как бы появляются из человека, у которого фантазия работает, а разум спит.
– Супер, – без энтузиазма сказала Света. – Об этом еще Кастанеда писал?
Вопреки ее ожиданиям, парень шпильку оценил. Улыбнулся открыто, кивнул, как бы засчитывая подкол.
Поделиться книгой: