Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну так я… и мама твоя… и Антошка…
На Свету дохнуло холодом. Чтобы не задрожать, она вцепилась в трубку, как в спасательный круг. Пластик в ладони заскрипел, из динамика донесся искаженный помехами булькающий смех. Господи, как могла она перепутать этот ведьминский скрежет с голосом тети Лары? Света собрала жалкие остатки смелости и прошептала пересохшими губами:
– Антон умер…
– И Антон умер, и мама твоя умерла, – радостно подтвердило существо, прикидывающееся тетей Ларой. – И оба через тебя подохли, дрянь неблагодарная! Так что мы тут очень рады! Мы все очень-очень-очень рады!
– Чему? – дрожь охватила все тело, Свету трясло, но она никак не могла заставить себя оборвать разговор.
– А тому, что и ты скоро сдохнешь, мразь! Шкура! Падаль! Сука! Сдо-о-о-о-охне-е-е-е-ешь! – на высокой ноте завыла трубка.
Света с размаху впечатала ее в рычаги так, что хрустнул корпус и обиженно тренькнул звонок. Прикрыв рот ладонью, Света отступила на пару шагов, ничего не понимая. Хотелось орать от ужаса, бежать из этого места прочь, без оглядки, и большого труда стоило за несколько секунд привести измочаленные нервы в относительный порядок.
К аппарату подошел Виталий. Снял трубку, прислушался. Подул в нее. Раздраженно поклацал рычагами сброса. Судя по вытянувшемуся лицу – безрезультатно.
– Гудка нет… Сломала… – процедил с досадой. – Ну что за люди! Да на флоте бы за такое… э-э-эх…
Виталий дергал шнур, крутил наборный диск. Света отступила еще на шаг, подальше от аппарата, по которому в любой момент может позвонить нечто страшное. Чья-то ладонь легла ей на плечо. Касание было мягким, но Света все же подпрыгнула от неожиданности.
– Извини, – Кирилл предусмотрительно поднял руки вверх. – Кто это был?
Он кивнул на телефон. Лиля закусила пухлую губку. В ее глазах читалось жадное любопытство.
– Я не знаю, – растерянно пробормотала Света, чуть не плача.
– Ты ж ее вроде тетей называла? – нахмурилась Лиля.
– Это… это не она.
– А кто? – не унималась Лиля. – Что она тебе сказала? Вы же долго общались. Хоть что-то же она должна была тебе сказать?
Задумавшись, Света проигнорировала допрос. Усилием воли она подавляла желание обхватить себя руками или, чего хотелось куда больше, попросить Кирилла обнять ее. Без какого-либо подтекста. Все куда чище и искреннее… Первобытное желание женщины спрятаться от опасности за спину мужчины.
– Вам страшно? – Света несмело подняла взгляд от пола.
Губы Кирилла растянулись в искусственной улыбке, за которой прятался неподдельный ужас. Лиля тоже отмолчалась, ожесточенно грызя ноготь на большом пальце. Про Виталия и говорить нечего – он с головой ушел в починку телефона. Шумно пыхтя, ползал у этажерки на четвереньках, искал розетку. Черт его знает, страшно ли ему, но ей, Свете…
– Мне страшно. Очень страшно.
Света собралась с духом и произнесла вслух то, что уже и так вертелось у всех на языке:
– Это кошмар, да? Эксперимент продолжается?!
Тишина сделалась осязаемой. Густой, как подмерзшее желе. Долгое время все пытались осмыслить сказанное. Молчали, настороженно поглядывая друг на друга. По глазам и выражениям лиц было видно – никто не верил. Происходящее – всего лишь ночной кошмар? Обещанное Лабериным осознанное сновидение? Чушь какая-то! И в то же время каждый поверил – где-то в глубине души, в том укромном уголке сознания, что отвечает за привычку перебрасывать через плечо рассыпанную соль и хвататься за пуговицу при виде черной кошки, перебегающей дорогу. Для профессора Лаберина сны были наукой. Для людей, застрявших в темном, пугающем НИИ, сны оставались магией. Территорией неизведанного, волшебного, а порой – в такие моменты, как сейчас, – страшного.
– Брось, это же ерунда! Таких реалистичных снов не бывает! – нервно засмеялся Кирилл. – Я бы тебя ущипнул, но боюсь, ты мне врежешь…
– Да?! Ну тогда скажи, сколько мы спали? – взвилась Света. – Час-два, от силы?
– Какой там час? Мне вообще показалось, что мы так и не заснули. Я только начала глаза закрывать, и тут же все закончилось.
– Вот именно! По ощущениям мы ведь даже заснуть не успели, а на дворе ночь глубокая! – Света махнула рукой в сторону окон, призывая темноту в свидетели.
– Э-это ничего не д-доказывает!
От волнения Кирилл начал заикаться. Его лицо побледнело и вытянулось, нижняя губа подрагивала, а над верхней проступили капельки пота.
– Он прав! Может, они тут мошенники все! Голову нам морочат, чтобы…
– Чтобы что?! За каким хреном им понадобилось устраивать такой цирк?!
– Не знаю я! Не знаю! Я вообще ничего не понимаю! Я домой хочу!
– У н-них… н-наши вещ-щи у них!
– Афера века! – всплеснула руками Света. – Аппаратуры понавтыкали, задействовали десяток людей! Блин, да они целый институт построили! И все для того, чтобы украсть у нас кошельки и мобилы?! У меня в сумочке тысячи полторы! Этого даже на такси обратно не хватит! А они тут…
– Света, ты гений! – Лиля порывисто схватила ее за руку. – Телефоны наши! Они же в камере хранения!
– Блин! Точно ведь!
От этой простой мысли сразу стало легче. Даже Кирилл немного расслабился.
– Кто н-нибудь понимает, г-где мы? Как попасть в к-камеру хранения?
Он с надеждой посмотрел на Виталия, но тот полностью ушел в починку телефона. Повернулся спиной и старательно делал вид, что ничего не слышит.
– Если я правильно поняла схему эвакуации, то нам туда, – Лиля указала пальцем в коридор на противоположной стороне холла.
– Значит, идем. Виталий, вы с нами?
Ответа не последовало, и Света махнула рукой – дескать, как хотите.
– Пойдем попробуем отыскать дежурного. В крайнем случае в полицию позвоним…
Света вновь схватила Кирилла за руку и поволокла его за собой. Теплая, твердая его ладонь была настоящей, и сейчас только это имело значение.
Глава восьмая. Призраки
Виталий не оборачивался до тех пор, пока все не ушли. Даже когда удаляющиеся шаги совсем стихли, он еще какое-то время продолжал вертеть в руках бесполезный и совершенно неинтересный ему телефон. Виталий никак не мог понять, как много они видели? И что из того, что видели, успели понять? Внутренний голос шептал, что все в порядке, и он выдернул шнур гораздо раньше, чем они вошли. Однако полной уверенности не было. Рисковать не хотелось.
Виталий воровато огляделся и подошел к телевизору. Рука замерла, стискивая шнур потной ладонью. Как же здесь жарко! До этого он не замечал, как здесь жарко. С тихим хрустом вилка вошла в розетку. Щелкнул кинескоп. Телевизор ожил практически в ту же секунду, продолжая трансляцию с прерванного места:
– …вайте проясним: в наш институт вы обратились по доброй воле, осознавая, что, вероятно, это ваш последний шанс на выздоровление. Так?
Сочный, хорошо поставленный лекторский голос мог принадлежать только Степану Михайловичу Лаберину. Виталий уже слышал этот вопрос три дня назад, на интервью. Он даже помыслить не мог, что его снимают. По всему выходило, что камера стояла где-то рядом с профессором. Более того, кто-то управлял ею, подстраивал фокус, приближал и удалял изображение. Лаберина в кадре не было, только Виталий – помятый, усталый, с красными веками и красной же сетью жилок на белках. Как раз сейчас невидимый оператор взял его лицо крупным планом.
– Да, так и есть, – прошептал Виталий, слово в слово дублируя фразу своего телевизионного двойника. Он поискал воспроизводящее устройство. Флешку или жесткий диск к этакому монстру вряд ли подключишь, а вот какой-нибудь допотопный видеомагнитофон… Телевизор занимал все свободное место на тумбочке. Больше никакой техники. Никаких проводов, кроме силового и антенного кабелей. Виталий как зачарованный следил за интервью, вновь проживая неприятный момент. Он погружался в экран, переносился в прошлое, в светлый кабинет с видом на буйный лес. К завораживающему голосу профессора Лаберина.
– Мне сказали, что это моя последняя надежда. Ну, чтобы избавиться… – Виталий в телевизоре покрутил ладонью в воздухе. – Ну, вы знаете…
– Да, я читал историю вашей болезни. Мне бы хотелось услышать подробности именно от вас. Бумагам веры нет. В конце концов, их заполняют обычные люди, а людям свойственно преувеличивать. Ровно так же, как и не придавать должного значения. Если я возьмусь за ваш случай, мне необходимо четко обозначить проблему так, как ее видите вы. Понимаете?
– Понимаю, да…
Виталий в телевизоре скорчился на кресле, вдавился в него. Ногу закинул на ногу, руки скрестил на груди, сгорбился. Чувство вины не давало покоя. Рядом с уверенным импозантным доктором Виталий казался себе побитым и жалким. Змеей, которую переехали колеса внедорожника.
– Я предлагаю вам начать с самого начала. Представьтесь.
– Радимов, Виталий Борисович. Инженер-подводник. Сорок два года. Не женат.
– Очень хорошо. И что вас привело в наш институт?
– Меня… – Виталий запнулся. – Меня лишили сна…
– Как давно вы не спите?
– Сейчас? – Виталий закатил глаза, вспоминая. – Сложно сказать. Я вообще почти не сплю. Кофе, энергетики. Пробовал снотворное, но с ним только хуже.
Он долго смотрел в угол, видимо, ожидая реакции собеседника. Не дождавшись, кивнул и продолжил:
– Сейчас уже полегче, могу почти четверо суток не спать. Потом вырубаюсь на пару часов… там, конечно, никакого отдыха, но мозг, видимо, перезагружается – и снова энергетики, кофе, чифирь иногда. Знакомый охранником на зоне работает, он подсказал. Но чифирь часто пить не могу. Тошнит. Пробовал… Ну, знаете, потяжелее чего… не расслабляет, наоборот все. И кошмары снова
– Зачем же вы так себя изводите?
– Извожу? – Виталий подался вперед, удивленно изогнув брови. – Не-е-ет, что вы! Пока не сплю, все хорошо. Не страшно… почти не страшно. Если б можно было совсем без сна… Я слышал, что какой-то мужик из Штатов не спал одиннадцать суток. Одиннадцать суток, представляете?! Если б я мог не спать одиннадцать суток! Но я научусь… Я вам говорил, что могу уже не спать четыре дня и три ночи?
– Говорили, Виталий, конечно. Давайте ближе к делу. Кто отнял у вас сон?
– Дружок мой. Сослуживец, Даня Рязанцев.
– Расскажите о нем подробнее.
Виталий замялся. Губы дрогнули, раскрылись, но зубы за ними остались сжатыми. Осунувшееся лицо приобрело замогильное выражение. Он в растерянности вытер потные ладони о брюки.
– Виталий, я все понимаю, но хочу еще раз подчеркнуть – ваше дело мною внимательно прочитано. Будьте уверены, я отдаю себе полный отчет в том, что означает штамп «Секретно». Но и вы поймите, ваши высокопоставленные коллеги из Министерства обороны не передадут секретные сведения кому попало.
Все еще вытирая ладони, Виталий неуверенно кивнул. Он вновь начал говорить. Поначалу невнятный, голос его набирал истеричную быстроту. Становился хрупким, как перекаленное стекло.
– Мы в море были… Возвращались с боевого задания. Никто не знает, что произошло: может, диверсия, может, халатность, расследование еще идет. В общем, за пару дней до прибытия в порт у нас на борту взорвался боекомплект. Вы представляете, что такое пожар на подводной лодке?
– Нет, Виталий, не представляю.
– Это ад. Это жара и пламя повсюду. У меня куча ожогов по всему телу, вторая и третья степень. А еще вода. И темнота. Мы… мы с Даней Рязанцевым оказались заперты в одном отсеке.
Он всхлипнул, хотя глаза его оставались сухими. Пустые глаза человека, чьи слезы испарились в пламени горящей подлодки. Мимические мышцы подрагивали, пальцы отбивали на коленях нестройный ритм.
– Мы там сидели в полной темноте. Мокрые, обожженные, голодные. Хорошо, хоть кислорода хватило. Говорят, трое суток сидели… Не знаю, мне кажется, что врут. Мне кажется, гораздо дольше. Я где-то читал, что времени не существует вне человеческого восприятия. В темноте это ощущается очень сильно.
– Но ведь вас в итоге спасли.
Лаберин говорил без любопытства. С профессиональной невозмутимостью он оглашал факт, направляющий беседу в нужное русло.
– Да. Через трое суток меня спасли. Все это время мы с Даней разговаривали, поддерживали друг друга. Я ему рассказывал про детство, про учебку, а он представлял, что будет делать, когда мы отсюда выберемся. Жениться собирался. Очень страшно это – сидеть в темноте и ждать, когда же придет смерть. Когда открываешь глаза в кромешной тьме, зовешь хоть кого-нибудь и до одури боишься, что в этот раз никто не ответит.
Тяжелый вздох вырвался из его груди. Сцепив руки на колене, Виталий усилием воли подавил дрожь. Красные от недосыпа глаза впились в невидимого Лаберина.
– В общем, когда нас вытащили, оказалось, что Даня мертв. Все эти три дня мертв. Погиб сразу после взрыва. Обожжен так, что места живого нет. Его даже хоронили в закрытом гробу. Я… три дня разговаривал с мертвецом… – сгорбившись перед телевизором, прошептал Виталий.
– И вы продолжаете с ним разговаривать?
– Нет… – Виталий быстро замотал головой. – Слышу часто, а говорить перестал… боюсь…
– Ничего постыдного в таком страхе нет, Виталий. Генетическая память поколений заставляет нас объяснять непонятное призраками и неупокоенными душами, в то время как наука предлагает нормальное, я бы даже сказал, банальное объяснение любой чертовщине. – Лаберин выдержал паузу. – Но ведь вас ко мне послали не только из-за этого, верно? Я бы даже сказал, не столько из-за этого.
Виталий задрожал. В реальности, в той, три дня назад, Лаберин не произносил этих слов. А сам Виталий не сжимался в кресле, точно перепуганный мальчик на приеме у дантиста. Никто не знал. Никто не мог рассказать профессору о его тайне.
– Давайте-ка еще раз внимательно пройдемся по обстоятельствам, приведшим к вашему нынешнему состоянию…
Зловеще зашуршала бумага. Профессор перекладывал лист нарочито медленно. Издевался? Или само время замедлило ход, стараясь отсрочить отвратительное продолжение этой истории?
– Прошу прощения… ожоги четвертой степени… хм-м-м… так, вот оно… – Невидимка всплеснул стопкой бумаг. – На левом бедре удалены полоски спекшейся плоти, длиной до пятнадцати сантиметров, шириной до пяти сантиметров. Так же аналогичные повреждения обнаружены на грудных мышцах и левом плече…
– Я пытался снять с него комбинезон! Степан Михайлович, я хотел…
Лаберин точно не слышал, продолжал читать:
– Глубина повреждений достигает от трех до пяти сантиметров, что позволяет предполагать, что ткани были удалены острым предметом, вероятнее всего, ножом.
– Хватит, прошу вас! Не надо!
– Что с вами, Виталий? Вам нехорошо? Хотите воды?
Виталий в телевизоре трясся, закрыв лицо руками. Виталий в холле подался вперед, почти касаясь экрана носом. Зубы обнажились в угрожающем оскале, щека дергалась. Он ожидал продолжения. Вот сейчас великодушный, ничего и никого не боящийся профессор должен успокоить забитого жалкого человечка, предложить ему стакан воды. Он даже встанет и нальет минералки из пластиковой бутылки. Он лично подаст Виталию стакан, а значит, обязательно покажется в кадре. Почему-то это было для него очень важно – увидеть своего интервьюера. Удостовериться, что это, вне всяких сомнений, Лаберин.
Линза экрана с еле слышным писком слизнула изображение. В экране отразилось удивленно вытянутое лицо самого Виталия.
– Нет-нет-нет! – он бросился к телевизору. – Сука, не смей!
Он щелкал кнопки и переключал тумблер, вынимал и вновь вставлял в розетку шнур, стучал кулаком по деревянному корпусу – безрезультатно. Тяжело дыша, Виталий отступил. Что-то на полу привлекло его внимание. Он наклонился, уже зная, что увидит, но всем сердцем надеясь, что это всего лишь воображение играет с ним жестокую шутку. На старом линолеуме лежала форменная нашивка. Он сам носил такую не так давно. До того как оставил флот, следуя заботливому, но настойчивому давлению. Только номер был не его. Чужой номер. До ужаса знакомый.
Виталий опустился перед нашивкой на колени, обхватил лицо ладонями и негромко завыл. Он не видел, как на матово-блестящей поверхности экрана отразился изломанный человеческий силуэт. Зато почувствовал, как спину обдало испепеляющим жаром и в воздухе возник запах сгоревшей плоти. Рот Виталия наполнился слюной.
Когда стало казаться, что они опять заблудились и одинаковым коридорам не будет конца, Лиля все же вывела их к камере хранения. При виде знакомого торгового автомата повеселел даже Кирилл. Отсюда, должно быть, рукой подать до стойки регистрации, а там и до выхода. Лицо блондинки осветилось, приняв горделивое выражение.
– Так-то, желторотики! Мама Лиля выведет нас из темного леса! Без всяких хлебных крошек! Гензель, будьте добры?! – она указала Кириллу на дверь.
Поделиться книгой: