На край света

– Был расчет на этого Курсуя, – продолжал Анкудинов. – Да он дураком оказался. Дела, как должно, не сделал.

– Собака! – мрачно произнес Косой.

– А что будет, коли Дежнев до Погычи дойдет? Тем же часом он там укрепится. Острог поставит. А там возьми-ка его! Выкуси! Здесь надо задержать Дежнева. Говорите, как, по-вашему, это сделать?

Неронов растерянно развел руками.

– Что пытаешь? – хмуро ответил Косой, переводя взгляд с сапога Анкудинова на его шапку. – Сам знаешь, что делать. Разгромить Дежнева надо, вот что.

– Дело говоришь, Косой, дело! – угодливо подхватил Неронов.

«Разгромить!» Об этом Анкудинов уж не раз думал, но сомневался. Понравится ли такой оборот Стадухину? Он ведь не приказывал убивать.

Дверь казенки распахнулась, и в нее шумно вошел Ивашко Вахов, дежуривший на коче за старшого. Веснушчатое лицо его вытянулось и казалось смущенным.

– Атаман, – нерешительно проговорил Вахов, – глянь-ко наружу. Ненастье близится… Прикажешь, может, чего…

– Что там еще! – Анкудинов недовольно поднялся и вышел из казенки.

Погода и вправду изменилась. Ветер порывисто дул с запада. Над кочем низко проносились серые облака. Мрачные тучи, переваливая через гору, спускались к морю. Глухо слышался рев прибоя.

Резко похолодало, закружились снежинки, и скоро снег повалил хлопьями. Большая часть кочей скрылась за пеленой снежного шторма. Впереди виднелись только два судна. Это были «Соболь» Исая Игнатьева и «Сохатый» Семена Пустоозерца. На лице Анкудинова появилась усмешка. Случай показался ему удобным. Он решился.

– То и счастье, что иному ведро, иному ненастье, – проговорил он. – Ну, братики, слушайте атамана! Дело вам будет. Не забыли вы, чай, зачем мы сюда, на край света, залетели?

– Как забыть!

– Знаем!

– Медлить нечего. Разгромим этих сермяжников, что с Дежневым да с этим купецким приказчиком нам дорогу перебегают. На Погыче мы и без них похозяйничаем.

– Верно!

– Громить дежневцев будем порознь.

– Давно бы так-то!

– Брать кочи съемным боем[74]. Стрелять не дозволю. Средь метели мы без шума захватим задний коч. Прочие ведать того не будут. А там и тех одолеем. Взять оружие!

Топот, глухие крики, звон оружия – все это могло бы предупредить Исая Игнатьева о готовившемся нападении, но липуха[75] глушила звуки.

Боясь потерять из виду идущий впереди коч, Игнатьев посадил всех восьмерых людей своей ватаги за весла, но скоро и «Сохатый» скрылся за завесой из косо летевших хлопьев снега.

Тщетно Игнатьев напрягал зрение: он не мог снова увидеть «Сохатого».

– Навались! – кричал Игнатьев.

Вдруг он инстинктивно оглянулся и увидел, как завеса снегопада раздвинулась и в каких-нибудь четырех саженях от «Соболя» выплыл высокий черный нос коча. Изогнутый, словно лебединая шея, увенчанный деревянной кошачьей головой, он быстро надвигался на «Соболя».

Игнатьев узнал «Рысь». Он не успел ни крикнуть, ни повернуть руль, как прозвучал глухой стук столкновения судов, «Соболь» вздрогнул от удара в корму. Стукнула рея опущенного на «Рыси» паруса; раздались крики на обоих кочах.

– Куда прешь!

– Ослепли, дьяволы!

– Хватай багром!

Игнатьев повернул руль направо, и кочи разошлись. Анкудиновцы не успели сцепиться с «Соболем». Ни у Игнатьева, ни у кого-либо из его людей не мелькнуло еще мысли, что это нападение. Столкновение судов показалось случайным.

Однако Игнатьев увидел, что «Рысь» снова сближается с «Соболем», подходя правым бортом. Он заметил оружие в руках анкудиновцев. Над головами лихих людей качались бердыши, блестели клинки обнаженных сабель.

Игнатьев понял. Его колючие глаза загорелись, и лицо стало твердым и решительным. Обычно осторожный, неохотно рисковавший без особой надобности, в минуты неизбежной опасности Игнатьев был стоек и отважен.

– К бою! – прозвучал его голос.

Ватага «Соболя» бросила весла и схватилась за первое попавшееся оружие. Игнатьев оставил ненужный уже теперь руль и, выхватив пистолет, выстрелил в протянувшего багор Калинку Куропота. Багор выпал из простреленной руки Куропота, но Ивашко Вахов подхватил его и зацепился за корму «Соболя».

Неуправляемые кочи, словно утки, прыгали на волнах. Багорщики едва удерживали их друг у друга. Волны перехлестывали то с носа, то с борта, окатывая людей. Николай Языков, вращая над головой тяжелое весло, защищал корму.

Внезапно резкий толчок встряхнул «Соболя». Под его днищем раздался треск, скрежет. Коч резко накренился под ударом волны. Люди попадали друг на друга.

Под «Рысью» также зашуршал грунт.

– Мель! – гаркнул Анкудинов. – Назад! На весла!

Разбойники бросились по местам. Ивашко Вахов сорвался и упал в море. Его бледное лицо появилось среди волн. Евтюшка Материк бросил ему конец, и Вахову удалось забраться на коч.

Поднятая волной, «Рысь» сорвалась с мели и отскочила от «Соболя». Выгребая, анкудиновцы быстро отходили. Несколько взмахов весел – и «Рысь» скрылась в липухе, словно ее никогда и не было.

Волны били в борт «Соболя», и он, пришпиленный на мели, беспомощно переваливался с боку на бок, готовый перевернуться. Мореходцы отчаянно старались столкнуть коч с мели. Облепленные снегом, едва удерживаясь на скользком от снега и качавшемся плотике, они упирались в грунт веслами и шестами. Но коч не поддавался.

Налетел шквал. Завыл ветер. Высокая волна ударила в борт. Люди попадали. Мачта с треском сломалась и исчезла за бортом. Этот порыв ветра разнес тучи, снегопад прервался. Разом посветлело, и саженях в пятидесяти перед глазами мореходцев возник черный берег, окаймленный белой пеной прибоя. Новый порыв ветра – и в отдалении стал виден «Сохатый», идущий на веслах со спущенным парусом. Далеко мористее показалась «Рысь». Языков вынес из казенки пищаль и выстрелил. Скворец размахивал палкой с привязанной к ней белой ветошью – знаком бедствия.

Кормщик «Сохатого», Семен Пустоозерец, еще до выстрела и отмашки увидел «Соболя» и понял опасность его положения. Не медля, он повернул судно и пошел на помощь Игнатьеву. Ему приходилось идти на веслах навстречу штормовому ветру. Пустоозерец стоял на руле. Девять человек сидели на веслах. Они гребли изо всех сил, а коч еле двигался. Чем ближе подходил «Сохатый» к «Соболю», тем яснее становилась Пустоозерцу безнадежность положения гибнувшего судна. Более того, он видел, что справа и слева от «Соболя» гребни волн вскипают сильнее, чем в других местах, вскипают и опрокидываются. Там – мели.

– Как подойдем? – спросил Пустоозерца покрученик Григорий. – Видно, оборотень нам дорогу перебежал.

– Подойдем. Бог беду дал, а с чертом потягаемся. Сам погибай, а товарища выручай! А уж такого товарища, как Исай Мезенец, нам ли не выручить? Григорий, возьми двоих ребят покрепче. Спускай карбас.

Блоки заскрипели, скоро карбас плясал на волнах у коча.

– Григорий, коль можно стащить «Соболя», тяни нам конец. А нельзя, – забирай людей.

Утлая скорлупка запрыгала на волнах, направляясь к «Соболю». А коч уж наполнился водой и осел. Теперь он не качался под ударами волн, а лишь содрогался и трещал.

На «Соболе» суетились, спуская два карбаса. Григорию не пришлось причалить. Вместе с карбасами «Соболя» он пошел назад.

Тем временем разыгралась погодушка. Подул крутой полуношник, срывавший гребни волн. Стоя за рулем «Сохатого», Пустоозерец увидел, что один из карбасов накренился, зачерпнул воду и опрокинулся. Головы людей то исчезали под водой, то вновь появлялись. Пустоозерец направил коч к погибавшим. Утопавшие повисли на носах оставшихся карбасов, лишив их возможности двигаться. Втащить людей в карбасы было невозможно. Суденышки тотчас же могли бы опрокинуться. Гребцы едва удерживали карбасы против набегавших волн. Но вот подошел «Сохатый». С него бросили концы. Людей повытаскивали на коч.

Сиверко становился круче. Спасая людей, Пустоозерец не замечал, что «Сохатого» несло к мелям.

– Поднять карбасы! – приказал он, вспомнив наконец о мелях.

Мореходы не успели еще поднять карбасы, как волна, перемахнув через борт, прокатилась по плотику коча. Послышался треск ломающегося дерева. Вода неудержимо хлынула в заборницы.

– Напоролись! – вскричал Григорий.

– Назад! Спускай карбасы! – закричал Игнатьев, висевший в наполовину поднятом карбасе.

– Ведра давай! Эй, Григорий! – слышался голос Пустоозерца.

– Взять оружие! Бери пищали!

– Эй! Упирайся в коч! Разобьемся! – кричали на спущенных карбасах.

– Порох… Порох передавайте!

– Живей!

– Ну, ребята, спускайтесь! Отваливай!

Три карбаса отвалили от коча. Корма судна быстро погружалась в воду. Нос задрался вверх и торчал из воды, обдаваемый волнами. Новая волна обрушилась на гибнувший коч. Он вздрогнул и, сползая с подводной опоры, стал погружаться.

– Видно, не наше счастье, чтоб найти, а наша судьба – потерять, – Пустоозерец потухшим взглядом скользнул по измученным лицам товарищей. – К берегу! – крикнул он, махнув рукой.

Берег был близко, но добраться до него трудно: средь волн там и здесь показывались потайники, скользкие зеленые камни. Один за другим карбасы разбивались почти у самого берега.

18. Миражи

Погодушка бушевала то со снегом, то с дождем.

– «Медведь» скрылся! – воскликнул Ефим Меркурьев, пытаясь всматриваться вдаль и ничего не видя, кроме липухи.

– Да только что я его видел… – отозвался второй покрученик Андреева, ростовец Иван Нестеров.

– Роняй парус на плотик![76] – приказал Дежнев. – Держи, Фомка, на восток! Отойдем мористее, чтобы не сесть на мель.

– Куда-то унесет нас, хозяин! – обратился Ефим Меркурьев к Афанасию Андрееву. – Найдем ли другие кочи?

– В море всяко бывает. Надейся, Ефим, – ответил Андреев.

«Лишь бы кочи не растерялись! – думал Дежнев. – Только бы мне их собрать!»

– Михайла, – сказал он Захарову, – спроворь-ко котельный бой. Поставь на него Нестерова.

Захаров тотчас принес из поварни большой медный котел и повесил его на мачте.

– Примечай, как надо бить, – сказал он Нестерову.

Захаров ударил по котлу колотушкой, и резкий, надрывный звук разнесся над морем.

Так, ничего не видя вокруг, дежневцы шли больше суток, тревожа море котельным боем. Снег давно перестал падать. Ветер стих. Небо стало светлеть. Но люди напрасно всматривались вдаль: ни берега, ни кочей. Горизонт скрывался в белесой мари[77]. Люди были серьезны, встревожены.

– Никого… Видно, несчастлив выход был… Как найти нам товарищей? – волновался Бессон Астафьев, обращаясь то к Афанасию Андрееву, то к Дежневу.

– Рано нам горевать, – успокаивал ватагу Дежнев. – Где гроза, тут и ведро. Поищем товарищей. Найдем их. Мы много мористее приняли. Поверни-ко, Михайла, на полдень[78], к берегу. Должно быть, робята вдоль берега идут.

– Видишь, Бессонко! А ты говорил… – укоризненно произнес Зырянин, берясь за весло.

Михайла Захаров молча правил, поглядывая то на матку (компас), то в туманную даль.

Так шли на веслах много часов. Когда туман сгустился, идти стало опасно. Гребцы едва шевелили веслами.

– Фомка! Глянь-ко… – громким шепотом прохрипел вдруг Сидорка, толкая в бок задремавшего над веслом друга.

– Чего? Ты что? – встряхнулся Фомка, оглядываясь на Сидорку.

Сидорка, вытаращив глаза, глядел в море, показывая на что-то пальцем. Фомка глянул. В тот же миг его глаза приняли столь же дикое выражение, как и у Сидорки: в нескольких саженях из воды высовывалась голова страшного чудовища. Как показалось Фомке, она была более двух сажен высотою. Мокрая, она блестела словно булат. Черные круглые глаза, с лукошко каждый, глядели на Фомку, не мигая. Под тупым собачьим носом топорщились седые усы. Под усами торчали клыки, казавшиеся толще мачты. Чудовище пыхтело, сопело и злобно шевелило усищами.

– С нами крестная сила! – прохрипел Фомка.

Все мореходцы оглянулись и замерли.

– Сгинь! Пропади! – тонким голосом выкрикнул Андреев, крестя страшное видение.

– Никак сам водяной, – прошептал Сухан Прокопьев.

– Кому ж и быть, как не ему? – шепотом же ответил Меркурьев.

– Глазища-ти, братцы мои! – воскликнул Нестеров.

– Уф-ф-ф! – вдруг шумно вздохнуло чудовище, погружаясь в воду. Вода сомкнулась над его затылком.

Мореходцы растерянно смотрели то на воду, то друг на друга.

– Что за шум? – спросил Дежнев, выходя из казенки и оглядывая взволнованную ватагу.

– Во… водяной… – ответил Меркурьев, еле шевеля языком.

– Где же он, водяной?

– В воду ушел!

Вдруг у самого коча из воды показалась серая блестящая голова. Она была меньше прежней, примерно с большую тыкву; круглые стекловидные глаза злобно, но вместе с тем и с любопытством глядели на мореходцев. Седые усы шевелились. Желтоватые клыки блестели, искривляясь под водой. Чудовище ревело, пыхтело и фыркало, стараясь испугать мореходцев.

– Уж не это ли твой водяной? – насмешливо спросил Дежнев Меркурьева.

– Он! Как есть он…