На край света

– Трое. Один, вишь ты, рукой машет, чтоб его громом разразило…

Один за другим мореходцы повылезали из поварни[69]. Даже страдавший морской болезнью Афанасий Андреев, бледный, с трясущимися коленями и отекшими глазами, и тот вылез.

Байдара приблизилась к «Рыбьему зубу», и мореходцы увидели, что один из туземцев – старик-чукча, а двое других – молодые люди неизвестной русским национальности. Это были шелаги, обитавшие у носа Эрри.

Дежнев всматривался в лица шелагов. Они не были столь плоски, как лица чукчей. У шелагов – крупные носы, большие глаза, резко очерченные губы, черные прямые волосы, спускавшиеся до плеч. Лица и руки шелагов татуированы.

Молодые шелаги ловко гребли однолопастными веслами, опуская их то с одной, то с другой стороны байдары.

Паруса на кочах захлопали. Кочи замедлили ход. Зырянин бросил незнакомцам конец, и двое, старый чукча и молодой шелаг, поднялись на коч. Второй шелаг остался в байдаре, удерживая ее от ударов о корабль.

Одежда на старике-чукче и шелагах, от кухлянки до унт, была из оленьих шкур, но сшита она различно. Кухлянка шелага короче, рукава ее шире, узор меховой разноцветной мозаики тоньше и сложнее.

Шаманский пояс старого чукчи с висевшими на нем медвежьими позвонками и мелкими фигурками, вырезанными из моржовой кости, раскрывал занятие его владельца. Лицо старика было в глубоких морщинах, а глаза хитро смотрели сквозь узкие щелки припухших век. Словом, перед Дежневым стоял знакомый нам шаман Атсыргын. Молодой шелаг и Атсыргын оглядели мореходцев и, определив, кто был старшим, поклонились Дежневу. Они развязали поднятый из байдары кожаный мешок, вынули из него четыре больших моржовых клыка и положили перед Дежневым.

Шелаг молчал, глядя на русских широко открытыми глазами, а Атсыргын заговорил на том смешанном чукотско-якутском наречии, на котором русские колымчане объяснялись с окрестными чукчами.

– Тебе подарок, – произнес он, снова кланяясь Дежневу.

Дежнев поблагодарил и приказал выдать гостям по нитке бус.

– Ай да рыбий зуб! – воскликнул сменившийся с поста Сидорка, поднимая моржовый клык.

Мореходцы столпились вокруг гостей, рассматривали клыки и взвешивали их на руках.

Прочие кочи приблизились к «Рыбьему зубу», спустили паруса и держались неподалеку на веслах.

Тем временем Михайла Захаров расспрашивал гостей, где они бьют моржей.

– Морж далеко, – разводя руками и закрывая глаза, отвечал шаман, – там, в море, – добавил он, неопределенно махнув рукой в сторону моря. – Хочешь взять рыбий зуб? Далеко ходить не надо. Охотиться не надо. На корге под камнем Эрри – заморный рыбий зуб[70]. Иди, бери.

Дежнев недоверчиво приглядывался к шаману.

– А не брешет ли окаянный? – сплюнув, проворчал Фомка.

– Эй! На «Рыбьем зубе»! – послышался голос Попова. – Что там?

– Коргу, мол, покажут! – прокричал в ответ Степан Сидоров. – Коргу! Рыбий зуб заморный!

– Пусть кажут, коли не врут! По-смот-рим! – донеслось с «Медведя».

Тем временем подгоняемые ветром кочи, хоть паруса их были спущены, все же быстро приближались к носу Эрри. Черная громада носа как-то вдруг подвинулась к кочам.

Мореходцы оказались у западной стороны носа перед отвесной скалой, высотою саженей четырехсот[71]. На сером, а местами красноватом фоне скалы, у ее основания, резко выделялся ряд громадных черных полос, как бы столбов, подпиравших гору. Высота столбов была саженей за сорок. Они стояли наклонно, словно покосились, не выдержав тяжести горы.

Дежнев всматривался в подножие носа. Там, за белой пеной прибоя, виднелась узкая полоска берега, заваленного камнями. На море он заметил, что местами белые гребни обгоняли волны, опрокидывались, как бы закипали и растворялись. Кипучая пена белела в море саженей за двадцать – за тридцать от берега. То были признаки мелей, грозной опасности для мореходцев. Тут и там качались стамухи – большие льдины, сидевшие на мели. Некоторые из них возвышались над водой на две-три сажени.

– Эй, на кочах! – крикнул Дежнев. – Принять мористее!

Кочи отошли и развернулись, стараясь держаться против ветра на веслах в полуверсте от носа. Теперь дежневцы увидели и северную сторону носа, оказавшуюся еще величественнее и неприступнее. Черные отвесные скалы ниспадали в море. Никакой, даже узкой, полоски берега не было заметно у их подножия. Волны с ревом бились о скалы и прыгали вверх, облизывая черный камень.

Бессон Астафьев, словно зачарованный, глядел на картину грозного прибоя и, встряхивая кудрями, повторял:

– Ну и красота! Ишь ты, куда хлещет! Поди, сажень на пять будет! Ишь ты!

Его слова относились к фонтанам, взлетавшим из узких промоин скалы при каждом ударе волн. Там и здесь попеременно вздымались эти фонтаны, придававшие картине вид сказочный, волшебно-прекрасный и живой. На выступах, карнизах и террасах носа – всюду птицы сидели в гнездах или, взлетая, кружились в воздухе. Кого здесь только не было! И бакланы, и чайки, и гагары, и морянки, и много, много всякой иной водоплавающей птицы.

Посоветовавшись с Поповым, Дежнев решил, что для проверки слов шамана к берегу пойдут два карбаса. С одним карбасом выйдет Попов, другой вышлет Дежнев с «Рыбьего зуба».

Карбасы быстро спустили. Попов взял с собой двоих покручеников – Ивана Осипова и Тимофея Месина. Дежнев отправил Михайлу Захарова за старшого, а с ним – Сидорку Емельянова и Степана Сидорова.

– Возьми пищаль, – напутствовал Дежнев Захарова. – Гляди в оба. Не по душе мне старая лисица – шаман. Смотри, не завел бы он вас на сувои[72] или на какую засаду. Держи пищаль под рукой. Коли будет измена, бей шамана первого.

Михайла, с обычно сосредоточенным и спокойным лицом, осмотрел пищаль и не торопясь спустился в карбас. Всегда казалось, что Михайла не торопится, но все у него получалось быстрее, чем у других.

Байдара шамана, быстро опередив тяжелые русские карбасы, пошла к западному подножию мыса Эрри.

«Рысь» качалась поодаль. Анкудиновцы, удерживая коч против ветра взмахами весел, наблюдали за происходившим.

Атсыргын указал Попову проход между мелями и направил в него байдару. Попов, а затем и Захаров последовали за ней. Скоро шелаги ловко пристали к берегу. Шаман вышел из байдары. Русские карбасы также врезались в мелкую гальку, и все прибывшие в них мореходцы вышли на берег.

Шаман спокойно стоял в десяти шагах от границы прибоя, ожидая русских.

– Э! Да здесь и в самом деле рыбий зуб! – закричал Сидорка.

Сделав несколько шагов, он поднял с песка моржовый череп с большими желтыми клыками.

– Вот так башка! – весело отозвался Степан Сидоров. – Не соврал, видно, чукча.

– А я, признаться, думал: врет старый филин, – изумленно произнес Попов.

– Еще рыбий зуб! – крикнул Иван Осипов из-за большого камня.

– Вон еще! Гляньте-ко!

– Иди дальше, много найдешь. В своих байдарах не увезешь, – проговорил шаман, указывая вдоль берега в южном направлении.

Все русские разбрелись по берегу и, пробираясь между осколками скал, искали моржовые черепа. Шаман стоял неподвижно и с едва заметной усмешкой наблюдал за ними. Но вот медленно, как бы раздумывая, он подошел к своей байдаре и вдруг, одним движением оттолкнув ее от берега, вскочил в нее.

Шелаги взмахнули веслами. Байдара развернулась волчком и понеслась от берега в проход между мелями. Она уже далеко прыгала по волнам, когда ее заметил Михайла Захаров.

– Измена! – крикнул он, поднимая пищаль.

Выстрел грянул. Но где там! Байдара была далеко и так прыгала на волнах, что попасть в нее было невозможно.

– Сбежали, черти! – досадливо проговорил Попов и призадумался. – Не без причины они сбежали… Что-то тут неладно. Эй! Все сюда!

Высоко над головами искателей рыбьего зуба раздался грохот. Люди глянули вверх. Там, в вышине, заклубилась пыль и поднялись птицы. Грохот нарастал. Стало видно, как от скалы отлетали камни, подскакивая при ударах о выступы и террасы.

– Обвал! – воскликнул Захаров.

– К стене! – не своим голосом крикнул Попов.

Мореходцы бросились под защиту скалы. Они прижались к ней, закрывая головы пищалями и руками. Никогда никто из них не чувствовал себя столько беспомощным и ничтожно-слабым.

Попов прижался лицом к холодному камню.

«Мать-земля, защитишь ли?» – мелькнуло в его сознании.

Камнепад гремел вокруг мореходцев. Камни свистели перед их глазами. Дневной свет затмился. Пыль набивалась в глаза и легкие.

Внезапно в просвете Попов увидел голубое небо. Как молния, мелькнула мысль о том, что хочется жить. В тот же миг удар обрушился на голову. Яркий свет вспыхнул перед глазами и тотчас померк. Бесчувственное тело Попова скользнуло наземь.

Грохот затих. Стал слышен прибой и пронзительные крики кружившихся птиц. Но вот возник новый звук, отчетливо дошедший до сознания оставшихся в живых. Загремела новая лавина. К счастью, она была уже левее, и только пыль долетала до мореходцев.

Дежневцы, видевшие обвал с кочей, заметили на скале фигуру человека.

– Эй! На кочах! – гаркнул Дежнев. – Спустить карбасы! Охотники[73], на помощь!

На кочах засуетились. Люди спрыгивали в спущенные карбасы. Им протягивали пищали и лопаты.

Кивиль, словно каменная до того, метнулась к борту и спрыгнула в отходивший карбас. Ее не удерживали. Она не плакала. Как будто она даже никого не видела. Ее горящий взгляд был устремлен на черный берег, где над скалой еще клубилась пыль и кружились птицы.

Люди бешено работали веслами. Два карбаса погнались за ускользавшей байдарой шамана. Остальные устремились к берегу.

Пыль на берегу рассеялась. Кивиль увидела там человеческие фигуры – одну, вторую, третью… Кто же эти трое?

Берег быстро приближался. Можно было узнать Михайлу Захарова. Он разгребал камни, откапывая кого-то. Кивиль рассмотрела и вторую фигуру, пытавшуюся подняться. Это Степан Сидоров. Его сразу узнаешь по высокому росту и рыжей голове. Третья фигура… Это покрученик Тимофей Месин. Но где же Попов? Где Федя?

Галька зашуршала под днищем карбаса. Толчок. Кивиль выпрыгнула в воду. Волна прибоя окатила ее и вытолкнула на берег. Тотчас же она увидела, что Михайла Захаров наклонился над кем-то и тормошит его за руку. Кивиль бросилась к нему и увидела лежавшую ничком долговязую фигуру Сидорки Емельянова. Сидорка поднял голову. Его глаза были закрыты, рот искривлен гримасой.

Неожиданно он чихнул, мотнувшись всем телом, и открыл глаза.

Кивиль побежала дальше. Сердце замерло, ноги подкосились, когда она увидала окровавленную руку, торчавшую из-под камней. Подбежавшие мореходцы разбросали камни. На камнях – кровь. Лицо погибшего изуродовано. Его трудно узнать, но Кивиль видит, это не Попов. Нет, это бедный Иван Осипов, вчера забавлявший ее, подражая голосам птиц и животных.

Кивиль сделала еще несколько шагов и рядом под скалой увидела Попова. Он лежал на боку. Одной рукой он прикрывал голову, словно защищая ее. Кивиль схватила его за руки, за голову, прижалась ухом к его сердцу! Сердце билось.

– Жив Федя! Жив! – закричала она.

Мореходцы подхватили Попова и понесли к карбасам.

От холодной воды он пришел в себя. Камень, оглушивший Попова, видимо, был невелик, и шапка защитила голову. Увидев Кивиль, Попов слабо улыбнулся и погладил ее руку. Затем он сосчитал своих спутников и, заметив распростертое тело убитого, подошел к нему.

– Бедный Ваня! – тихо произнес он.

– Как же тебя угораздило, мил-человек? – говорил Фомка, помогая Сидорке войти в карбас.

– Р-рыбий глаз! – стучал Сидорка себе по лбу. – Не доглядел за шаманом! Мне бы присмотреть… Уж я б его!

Михайла Захаров стоял осунувшийся. Он не мог себе простить оплошности.

«Вот так Михайла! – говорил он себе. – И на тебя это Семен Иваныч понадеялся… Как мне теперь ему на глаза показаться?..»

Погибшего Осипова тут же похоронили, насыпали над его могилой груду камней.

Все вернулись на кочи. Возвратились и те два карбаса, что погнались за шаманом. Они не смогли догнать легкой байдары. Шаман ускользнул.

– Так ты говоришь, – спрашивал Дежнев Михайлу Захарова, – что камни были заранее заготовлены?

– Заранее, – отвечал Захаров, не смея поднять глаз на Дежнева.

– Камни заготовили, шаман вышел навстречу… Но как он мог сведать, что мы будем?

– Не гонец ли к нему был? – предположил Афанасий Андреев.

– Гонец?

Наступило молчание. Вдруг головы всех повернулись в сторону «Рыси». На ней поднимали парус.

17. Лихие люди

Дежнев приказал поднять паруса. Кочи снова устремились к востоку, унося русских мореходцев навстречу судьбе. Они быстро обошли роковой нос Эрри, у подножия которого ревели и дробились волны.

Берег тянулся к юго-востоку. Черная громада горы заслонила небосвод. Потемнело.

Серые облака вылетали из-за носа и мчались за кочами, клубясь и снижаясь чуть не до воды. По ту сторону носа волны сверкали матовой сталью; здесь они казались свинцовыми.

Гребцы искоса поглядывали на грозные утесы и громадные льдины, кружившиеся у скал и плывшие кое-где по морю. Мрачное величие картины отразилось на лицах мореходцев. Тишина воцарилась на кочах. Даже с коча анкудиновцев не было слышно ни буйных песен, ни обычных насмешек.

Герасим Анкудинов сидел в своей казенке, опираясь руками о широко расставленные колени. Прищурясь и изогнув черную бровь, он рассматривал стоявших перед ним своих помощников – Пятку Неронова и Ивашку Косого. И, странно, оба они – и этот рыжеватый, с припухшим лицом и глазами навыкате Пятка Неронов, и тот высокий, худощавый, глядевший исподлобья Ивашка Косой – оба они чувствовали себя в чем-то виноватыми, хотя и неясно было, в чем.

– Что ж это выходит, братики? Получили мы подъемные от Стадухина али нет?

– Полуцили, – недоуменно ответил Неронов, – как не полуцить… Полуцили.

– А что обещал нам Михайла на Погыче-реке? Помните?

– Цо? Ну, обещал нам из добыцы долю…

– Обещал ли он это, братики? – Тонкие губы Анкудинова захватили черный ус, а его глаза еще больше сощурились.

– Что обещал, то обещал, – кивнул головой и Косой.

– А дело-то свое мы сделали? – вдруг быстро повернув голову, резко спросил Анкудинов. – Помешали мы Дежневу пойти на Погычу? Молчите? Вот то-то и оно, что нет, – Анкудинов снова понизил голос. – А Погыча-то река, глядишь, вот-вот и объявится. До Погычи-то уж, чай, рукой подать.

Наступило короткое молчание. Анкудинов кусал губы, постукивая пальцем о рукоять сабли. Неронов, выпучив глаза, смотрел на него. Косой, как уставился неподвижным взглядом на сапог Анкудинова, так и не отрывался от него.