— Шесть — четыре!
Тренеры заволновались, стали переговариваться.
— Семь — четыре!
Мастера быстро сделали перестановку и стали, как кордон, непробиваемо. А потом мячи посыпались на площадку космонавтов, как яблоки:
— Десять — семь… — уныло объявил судья.
— Одиннадцать — семь… — едва слышно произносил он.
— Ребята! Ну что же вы делаете, нельзя проигрывать, — упрекал всех друг Юрия, как будто сам не был к этому причастен, потом принимался уговаривать: — Мальчишки! Давайте соберемся, ну давайте спокойней… Вот так, во…
— Двенадцать — семь… — уже безразлично считал судья.
Юрий молчал, никого не упрекал, никого не уговаривал. У него у самого что-то не ладилось сегодня — он проигрывал подачу за подачей.
— Тринадцать — семь, — безнадежно подал свисток судья.
— Отказывайтесь от эмблемы, пока не поздно! — кричали с площадки тренеров.
— Не откажемся! — слышали они в ответ. Космонавты проиграли, но эмблемы так и не стерли.
Старший преподаватель Федор Михайлович подошел после матча ко мне.
— Хоть вы и болели за них, а они все же проиграли… — сказал он с некоторым торжеством. — Надо было, чтоб проиграли — рано им еще зазнаваться.
— Но ведь вы же их тренировали, — пытаюсь вступиться за ребят.
— Э-э… Если б вы видели, как они играли месяцев пять назад… А теперь, смотрите, даже нам, тренерам, туго пришлось. Если по-честному — нелегко нам дался этот выигрыш.
— Ребята заметно окрепли здесь, — продолжал Федор Михайлович, — вот мой сосед, — он показал на небольшого коренастого парня, — приехал — летчик как летчик, а теперь его скорей за тяжелоатлета примешь: мускулы, смотрите…
Из разговора со старшим преподавателем и позже, видя космонавтов на самых разнообразных занятиях спортом, я поняла, что готовят из них здесь — нет, не чемпионов, не рекордсменов по какому-то виду спорта, а своего рода многоборцев. Хотя, если надо… Я слышала, как руководитель парашютной подготовки, известный рекордсмен мирового значения, сказал об одном из космонавтов: «Его бы я взял на любое мировое первенство…»
— Как-то нам бросили упрек — «где ваши рекорды, победы?» — продолжал Федор Михайлович. — А у нас ведь совсем другая цель: добиться, чтобы каждый из космонавтов был физически всесторонне развитым человеком. Вот мы и втягиваем их буквально во все виды спорта. Подбираем упражнения, которые развивают у них качества, нужные в профессии космонавта.
Трудно сказать, какие из спортивных занятий больше любят космонавты. Им все нравится. Азартно, как мальчишки, играют они в волейбол, баскетбол и футбол. Забывают во время игры обо всем на свете и уж конечно не думают, что она развивает у них такие профессиональные качества, как быстрота реакции, меткость, сообразительность. Это приходит само собой.
Полюбилось им и не знакомое никому раньше занятие — прыжки на батуте, которые они до этого видели только в цирке. Как-то, уже поздней осенью, ребята пошли к сетке, чтоб «покрутить сальто». На брезенте, которым был покрыт батут, лежал слой снега. Федор Михайлович стоял, раздумывая. А космонавты, не долго думая, подняли брезент вместе со снегом, стряхнули и начали «крутить сальто». Не у всех это ловко получалось. Юрий для такого занятия так просто тяжеловат. Нелегко здесь и тому, кто легок — только в цирке кажется, что гимнаст на пружинной сетке прыгает шутя, а попробуй… Мне дали испытать, что это такое: сетка выбрасывает куда-то в сторону, того и гляди — опрокинет навзничь, и уж какое тут «сальто», лишь бы только удержаться на ногах!
— Ну вот и испытали кусочек невесомости, — говорит преподаватель, помогая мне спрыгнуть с сетки.
— А теперь попробуй прыгнуть на земле, — советует один из космонавтов.
Я прыгаю, и ребята весело хохочут над этим нелепым прыжком после сетки, когда ног просто не оторвать от земли.
…Космонавты ждали зимы. Едва ударил первый мороз, а ярых хоккеистов не удержать: пришли на каток, он еще не расчищен — ничего! Взяли скребок и стали расчищать. Потом спохватились — ворот еще нет! Тоже не беда — поставили два сапога и начали играть. Скрестились клюшки, как копья. Только и слышны лязг коньков да звонкие удары. Большие фигуры с тяжелыми латами на коленях носились, как молнии, по тонкому льду. Это было похоже на какую-то битву. Потом, возвращаясь с катка, космонавты сами над собой весело посмеивались.
— Помните фильм «Александр Невский»? — спрашивал один.
— Там ледовое побоище здорово сделано, — подхватывает другой, — псы-рыцари в белых балахонах носятся по льду, колошматят друг друга палками…
— Совсем как у нас, — замечает третий, — только бы еще шлемы от скафандров надеть — и пошли…
Ребята хохочут. Они любят шутку.
И снова — волейбольная сетка. Только теперь уже в зале. Зима. Но опять, как тогда, осенью, команда космонавтов играет с командой тренеров. Мастера теперь неспокойны: их ученики уже далеко не такие, как раньше. Да и судья собирается подсуживать им. Дело в том, что судья — это я. Никого не было сегодня свободного от игры, и ребята попросили меня судить. Как судить — я еще немного знаю, но как подсуживать?..
Свисток. Мягкая подача с площадки тренеров, короткая быстрая пасовка у космонавтов, резкий, стремительный прыжок Юрия — и мяч, будто снаряд, ложится у ног преподавателя. Второй мяч так же красиво «режет» товарищ Юрия.
Прошло пятнадцать минут матча, а космонавты так и не отдали мяч.
— Шесть — ноль!
Преподаватели делают перестановку в команде, тихо переговариваются, «консультируют» друг друга.
— Восемь — ноль!
— Позор! Надо во что бы то ни стало выиграть. Женя! Что с тобой сегодня? — шепчет старший преподаватель классному волейболисту.
— Девять — ноль!
Идет последняя борьба, где решает каждый удар. Все напряжено кругом, как струна. «Не отдать мяч!» — договорились космонавты. «Отнять мяч!» — это надо тренерам.
— Десять — ноль! Подсуживать мне не пришлось.
НЕВЕСОМОСТЬ — ЗАГАДКА?
И ВСЕ-ТАКИ она остается загадкой… — говорил доктор Владимир Иванович, еще и еще раз просматривая пленку. — Все можно предвидеть: перегрузки как будут действовать — знаем. Радиация… В принципе тоже знаем. Невесомость? Нет, не знаем! За-гад-ка! — повторил он.
— Давайте посмотрим еще раз документы Лайки, — предложил его помощник.
Поднимаются старые (да, теперь уже старые) книги записей, просматриваются рулоны пленки — единственной свидетельницы того, что происходило в том, самом первом полете живого существа по орбите…
— Вот здесь отделился носитель — смотри, как мечется, не поймет, что-то странное происходит с ней… — говорит ученый.
— А здесь уже успокоилась, — показывает ему помощник, — смирилась с тем, что придется обходиться без веса… Не так уж много на это ушло времени. Давайте подсчитаем: первая секунда, вторая, третья…
— И все-таки она — загадка, — настаивал на своем Владимир Иванович, — может быть, самая большая загадка, какую предстоит нам разгадать, когда полетит первый человек…
— Да, к сожалению, есть в космосе вещи, которые никак нельзя получить искусственно…
— Будем пытаться получить невесомость на Земле.
…Самолет идет на разгон. Вот уже двигатели работают на пределе. Летчик набирает высоту и плавно переводит машину в пикирование.
Снова набор высоты, и опять — пикирование. Когда смотришь с Земли — впечатление, будто нет в воздухе ровного места и самолет ковыляет по ухабам. Летчик «получает невесомость».
Самолет специально переоборудовали, ставили аппаратуру, на которой космонавты будут работать в условиях невесомости, в кабине пилота появились новые приборы. В воздухе следят сейчас особенно внимательно за визуальным прибором, по которому устанавливают невесомость.
Пилот энергично переводит ручку управления от себя, и стрелка на приборе прыгает на 0.
— Нулевые перегрузки! — передает он на командный пункт.
— Пятая секунда!
Самолет падает.
— Пятнадцатая секунда!
Самолет продолжает падать.
— Двадцать пятая секунда!..
Серебристая машина камнем несется к земле, а внизу, на аэродроме, спокойно стоят люди и, видя это падение, тоже считают.
— Тридцать!
— Тридцать пять!
— Тридцать шесть!
— Тридцать семь! Вышел!
— Эх… Немножко не дотянул… — разочарованно вздыхают летчики на земле.
Самолет опять отправляется «по ухабам».
— Лучше сорок раз по сорок, чем ни разу сорок раз… — запевает частушку веселый парень, глядя ввысь,
И опять — счет.
Для того чтобы космонавт испытал невесомость, известные летчики-испытатели совершили десятки полетов, в общей сложности провели в невесомости не секунды — часы.
…Непривычно было даже опытному летчику-испытателю работать. Стоило чуть дотронуться до рычага, сделать едва уловимое движение, как он подавался, будто от богатырской силы.
…Утром на аэродроме стоял готовый к полету на невесомость самолет. Но прежде чем взлететь…
— Космонавт Гагарин! — вызывает руководитель тренировок. — Представьте, что вы в воздухе, в состоянии невесомости. Проделаем все упражнения сначала на земле… Возьмите дозиметр, попробуйте создать мышечное усилие в семьсот пятьдесят граммов… Еще раз, еще…
Потом Юрию дают в руки обыкновенный карандаш и подводят к другому прибору, который похож на пчелиные соты с множеством гнезд. Это — координограф.
— Попробуйте попасть карандашом точно в первое, второе и третье гнездо, — говорит руководитель.
Это простейшее на вид занятие оказалось не таким уж легким. Но надо натренироваться. Один, два, три… Три, два, один… Лучше… Три, два, один… Один, два, три… Еще лучше.
— И еще одно небольшое задание, — руководитель протягивает планшет. — Напишите фамилию, имя, отчество, год и месяц рождения, место рождения. Поставьте дату, распишитесь.
— Что, без анкеты на невесомость не пускают, — засмеялся космонавт.
— Во время невесомости еще раз придется заполнить, — ответил руководитель.
Он не шутил.
Давно не сидел Юрий в кабине самолета, истосковался по небу, и вот посадили наконец и то… за пассажира. Только пассажиром ли? В кабине множество приборов. Надо работать. Десятки секунд. А сколько надо успеть сделать за них!..
Вот он пошел в первый полет. Это пока только знакомство с необычным состоянием. Первое знакомство с невесомостью произошло в детстве, когда он впервые прыгнул со стула.
— Да, да, это тоже была невесомость, — говорил профессор на лекции, — только длилась она какую-то секунду.
10 часов 05 минут. Юрий следит за ведущим пилотом, мысленно повторяет за ним все его действия. «Плавный перевод самолета из режима разгон со снижением на режим кабрирования…» Чувствуются перегрузки. Это знакомо. Летая на истребителе, он привык к ним.
Но вот необычная легкость. Повернул голову — и даже не почувствовал ее. Ноги как будто не свои — плавают свободно. Руки в первую секунду не слушаются, Юрий берет карандаш. «Надо попасть во что бы то ни стало… попасть в центр желтого круга…»
Трудно сказать, от этой мысли или под влиянием невесомости, но карандаш попадает точнее, чем на Земле.
Все время такое чувство, что вот-вот вылетишь из кресла. Вырвался из рук и поплыл карандаш. Чуть-чуть не улетел планшет. Разные мелкие предметы «снялись с якоря» и поплыли в воздухе. Удивительно: ни сам ты, ни что вокруг тебя не весит ни грамма. Юрий старается привыкнуть к этому. Осматривается. Видит Землю. И становится спокойнее.
Вот и кончился первый полет. Потом было много полетов, но об этом, первом, сохранилась запись Юрия Гагарина. Сразу после посадки он записал в журнале свое первое впечатление о невесомости:
«До выполнения горок полет проходил как обычно, нормально. При вводе в горку прижало к сиденью. Затем сиденье отошло, ноги приподняло с пола. Посмотрел на прибор — показывает невесомость. Ощущение приятной легкости. Попробовал двигать руками, головой. Все получается легко, свободно. Поймал плавающий перед лицом карандаш…
Во второй горке после создания невесомости затянул ремни маски, подогнал ее, поправил, взял карандаш и попробовал вставлять в гнезда координографа. Получается хорошо, даже свободнее, чем на земле.
На третьей горке при невесомости при распущенных привязных ремнях попробовал поворачиваться на сиденье, двигать ногами, поднимать их, опускать. Ощущение приятное, где ногу поставишь, там и висит — забавно. Захотелось побольше подвигаться.
В общем, ощущение приятное, хорошее, ощущение легкости и свободы.
Изменений со стороны внутренних органов не было никаких. В пространстве ориентировался нормально. Все время видел небо, землю. Красивые кучевые облака. Показания приборов читались хорошо. После невесомости ощущения обычные…»
Вскоре и сами полеты на невесомость стали обычными. Опять вспомнилось детство. Его напомнило привычное в авиации слово «горка». Юрий увидел схему полета на невесомость в журнале у руководителя полетов — она и напомнила ему ту самую снежную горку, с которой катался он в детстве на салазках.
Вот она, схема. Чем не снежная горка. Когда поднимаешься на нее, таща за собою санки, — тяжело, и дышать трудно, и спина побаливает. Так и тут: самолет в горку — тяжело, с горки — как на салазках: летишь и себя не чувствуешь…
Только то было детство. А тут — серьезное дело. Себя ты можешь и не чувствовать, а работать обязан. И Юрий Гагарин работает:
— «Качалка-35»! «Качалка-35»! Я — триста двадцать третий! Я — триста двадцать третий! Как слышите? Прием.
— Триста двадцать третий! Вас слышу отлично. Выполняйте в условиях невесомости упражнения по связи.
— «Качалка-35»! Выхожу на связь.
передавал Юрий Гагарин на Землю.
Поделиться книгой: