С той стороны дерева

У Кристины то же самое. И только третья часть дома процветала. У метеорологов было тепло и уютно, цветные занавески на окнах, печь выбеленная, на стенах свежие обои. Можно было подумать, семейный дом. А жили там две девушки… или женщины: маленькая плотная Таня с беличьими быстрыми глазками и высокая, плавная, задумчивая Люда с шикарной летописной русой косой. Мужики на нее, Люду, как-то уже и не смотрели, как, допустим, на Алину, с алчностью. Говорили, что это — неприступная крепость. Ледяная. Не знаю, ее глаза иногда тепло синели… Но действительно, было что-то в ней пугающее. Вот кому бы подошло имя Леды, а вовсе не Кристине.

Валерка выглядел раздосадованным. Наверное, письмо так и не получилось. Или еще что-то, приходил кто-нибудь. Я снял телогрейку, приложил ладони к теплому боку печки.

— Чертова дыра, — проворчал Валерка, набивая черную гнутую трубку.

Я посмотрел на него. Он чиркнул спичкой, поднес огонек к трубке и с шумом начал всасывать его, пыхнул дымом.

— Провал, — сказал я, вспомнив определение Романа.

Валерка промолчал. И в это время я услышал голоса за стеной. Мужской смех. Голос Кристины. Я быстро взглянул на Валерку. Он отвернулся, окутываясь дымом. Я прислушивался, стараясь угадать, кто в гостях у нашей соседки. И наконец ясно различил бархатный мужественный голос вольного стрелка, как он сам себя любил называть, — Романа.

— Пойду поколю дров, — сказал Валерка, выбивая пепел из трубки.

Байкал штормил и раздирал льды почти до Нового года, на камнях вырастали сокуи — наплески замерзшей воды, причудливые башенки; корни кедров и лиственниц, ветви, нависающие над берегом, толстели, укутанные мутной глазурью, иногда издалека казалось, что на берег откуда-то из глубин тайги вышли олени, запрокинули рогатые головы и смотрят на море, думают, как его перейти.

Рассказывали, в заповеднике на Южном кордоне одно время жил чудаковатый мужик, купил в Нижнеангарске оленя, северного, низкорослого, сам смастерил нарты и рассекал по Байкалу от кордона до центральной усадьбы, пытался убедить начальство, что “олени лучше”, да, надежнее, чем “Бураны” — мотосани, не выдерживающие морозов и тряски по торосам. И с ним вроде бы соглашались, но закупать, как он советовал, оленей не спешили. А по весне он пропал. Поехал еще по ледовой дороге в Нижнеангарск за бормашом — рачком-бокоплавом, почему-то у заповедных берегов он не водится, попал в пургу и исчез навсегда. С собой у него было все для автономной жизни: доха, чайник, хлеб, консервы, примус, даже ружье, — на лед могли выйти волки. Но ничего его не спасло. Вряд ли он заблудился, пурга через сутки окончилась. Скорее всего, угодил в трещину или продых — полынью, возникшую от течения и перепадов температуры. И так никто не пересел с мотосаней на нарты.

Ну вот, а прицепились ко мне с оленями. Я приободрился, узнав эту историю. Хотя жаль энтузиаста.

Но… еще неизвестно, что на самом деле с ним произошло. Может, таким образом мужик хотел свалить отсюда, уйти на тот берег? Что, одни мы об этом думаем? А у Германа Васильевича глаза разгорались? Переправлять нас туда он, наверное, не собирался, так, дурака валял, знал, что ничего у нас не получится, кишка тонка. Но глаза выдавали, что это и его затаенное.

По вечерам мы все чаще слышали за стенкой голос и смех Романа. Он как-то умудрялся опережать нас. Только мы с Валеркой соберемся в гости, запасемся печеньем, банкой джема — а вольный стрелок уже там. О чем же они говорят? Что так смешит Кристину? И мы, как олухи, прислушивались. Делали вид, что нам все равно, а сами ловили каждый звук, доносившийся с той половины.

Однажды мы плюнули на условности, набрались наглости и отправились к соседке, хотя и слышали голос Романа. Ну и что.

— О, анахореты вылезли из берлоги, — приветствовал нас Роман, сидевший за столом в черном свитере, с дымящейся сигаретой.

Кристина тоже курила.

— Мы не анахореты, — сказал Валерка, — а анархисты.

Я поставил на стол банку джема. Валерка положил пачку печенья.

— В чем же это проявляется? — поинтересовался Роман.

— Планомерно уходим из-под контроля, — ответил Валерка.

— Хорошо, что я не успела еще заварить, — проговорила Кристина, выдергивая вилку из розетки и вынимая кипятильник из трехлитровой банки с пузырящейся водой. — Сейчас на всех…

Роман помог ей: взял банку, обернутую полотенцем, налил в фарфоровый чайник с заваркой; руки у него были смуглые, волосатые, на запястье правой — перевернутая восьмерка, знак бесконечности.

— Где-то вы запропастились, — говорила Кристина, взглядывая на нас.

Мы скромно молчали.

Роман улыбался, запустив пятерню в иссиня-черные, зачесанные назад волосы.

— Колобок тоже уходил из-под контроля, — сказал он. — Анархистская сказка, оказывается.

Кристина фыркнула.

— “Колобок-анархист, я тебя съем”, — говорит волк, медведь, — продолжал Роман.

— Подавишься, — сказал Валерка.

— Только не поручик советской армии, — ответил Роман, — да еще артиллерист. Ему вы как раз впору. Забил ядро я в пушку туго… Пух! И — где ваш анархизм?

— Ну, а где был твой? — спросил я.

— Это неважно, что было, — сказал Роман. — Предпочитаю говорить о том, что есть, — здесь и сейчас. И не только говорить. Но и жить, действовать. А не витийствовать.

— Мы и живем, — сказал Валерка.

— Жизнь перед армией — призрачная штука, — сказал Роман. — Ее как бы и нет.

— Да и не только перед армией, — сказала Кристина.

Она наливала в кружки чай. Кружки мы принесли с собой.

— Но вообще, — говорил Роман, и жесткая складка залегала у него на переносице, — надо все делать поэтапно. Сюда приезжать после казармы. И двигаться дальше. Поступательное упорное движение. А не танцевальные па. — Он кинул взгляд в мою сторону.

— Пейте, мальчики, а ты, Роман, не пугай их.

Валерка хмыкнул и ответил, что нас ничем не запугаешь.

Роман щелкнул пальцами.

— Стреляные воробьи!

Кристина рассмеялась, глянув на наши склонившиеся над дымящимися кружками головы — мою, с ежиком волос, и Валеркину, в пышной шевелюре.

Спать мы укладывались за полночь, в окно светила луна, кусок ее, все было хорошо видно, на печи тени от перекрестия рамы. “Прапорщик, — пробормотал Валерка, — а строит из себя целого майора”.

Роман был странник со стажем, он много повидал. Мы рядом с ним выглядели желторотыми. Это раздражало. И, конечно, то, что он стал так часто смеяться у нас за стеной. Мы перестали заглядывать к рыжей соседке. Валерка снова начал пропадать в магазине, развлекая байками Алину, и та заметно повеселела. Я пытался погрузиться в чтение. Это был Герцен, “Былое и думы”. Там, кстати, колоритно был выписан Бакунин. При случае я собирался блеснуть знаниями о самом известном анархисте всех времен и народов.

Но случая как-то не представлялось.

Иногда сквозь зимние бури прорывалось солнце, и над горой Бедного Света поворачивал “кукурузник”, заходил на посадку, привозил почту и новых людей. К нам поселили еще двоих бичей: синеглазого Гришу с русой бородкой клинышком и Кузьмича, хмурого мужика лет тридцати пяти, с вьющимся чубом и разными глазами: правый был темнее и меньше левого и казался вставным. Кузьмич работал “строителем коммунизма”, по его же признанию, но надоело, решил так пожить, на отшибе. Конечно, странно, что в заповеднике, где все называли друг друга в основном по именам, этого новенького стали именовать так, как он сам представился: Кузьмичом. На нашей половине пустовали еще две комнаты, но жить там, в удалении от печки, зимой было просто невозможно. И новички притащили со склада железные койки, матрасы и расположились в нашей комнате. “Это хорошо, — сказал, узнав об изменениях, Роман, улыбаясь, — привыкайте, легче будет в казарме, колобки”.

— Я этого прапора когда-нибудь трубой перетяну, — пообещал Валерка.

Вскоре прибыл еще один бич, Антонов, толстый, пухлогубый бухгалтер из Канска, и его да Гришу поставили подсобными рабочими пильщикам Роману и Павлу, а нам дали новую работу: колоть дрова. Кузьмич, как бывший строитель коммунизма, был направлен на Северный кордон, где еще шло возведение гостиницы.

Невысокий, рыжеватый Гриша с горбатым носом приехал из Уфы, где работал ветеринаром, лечил лошадей, кошек и собак, даже крыс — белых, домашних. Потом ему это надоело, сниться крысы и ржущие лошади стали, да еще начались какие-то проблемы в семье, и он все бросил и отступил. Директор не принял его на постоянную работу — только на временную, он с большой неохотой брал семейных, хотя Гриша клялся, что бракоразводный процесс запущен. Гриша был шумен, смешлив, но иногда вдруг как-то деревенел, темнел и замолкал, явно ничего не слыша, думая о чем-то; у него и глаза в такие моменты меняли цвет, чернели. Антонов, наоборот, был молчалив, как будто все время силился что-то вспомнить, трогал оттопыренное ухо, принюхивался к пальцам. Он был настоящий бухгалтер, окончил техникум, но работать по специальности не стал; оказывается, это мать заставила его там учиться, одного парня среди девчонок. В армию его не взяли из-за плоскостопия. И тогда он без оглядки сбежал сюда.

Дом наш превратился в настоящую общагу, казарму. Теперь мы тем более не могли ходить по вечерам к Кристине, чтобы не потащить за собой весь кагал. Все это раздражало, злило. Я удивлялся своим легкомысленным миражам, настигшим меня там, в заснеженных горах. Это были только какие-то полудетские предчувствия, самообман.

Мы мечтали выбраться в тайгу, но никаких праздников больше в ноябре не предвиделось; в лесники нас все еще не переводили, так что о походах в тайгу нечего было и думать.

Но зато внезапно подвернулось морское путешествие.

Глава шестнадцатая

В четырнадцати километрах от центральной усадьбы, рядом с зимовьем, на мель сел катер с рыбаками. Два дня рыбаки жили в зимовье, радуясь, что им так повезло. На третий день за ними пришел катер, и они уплыли. А катер надо было вытащить на берег до зимы. Но сами рыбаки этим почему-то заниматься не стали; возможно, их подгоняло штормовое предупреждение или что-то еще; вообще, в повседневных делах много абсурдного, просто все уже к этому привыкли и почти не обращают внимания. Председатель рыболовецкого колхоза связался с директором заповедника, и уже вечером четверо спасателей — Роман, лесничий Аверьянов и мы с Валеркой — со второй попытки отчалили и взяли курс на мыс.

Лодка шла, лавируя между тяжелых пепельных волн. Низко над морем висели тучи. Лодка подскакивала, ударялась о волны, ледяные брызги летели в лицо, застывали на телогрейках. Ясно было, что падение за борт означает скорую смерть. Но мы с Валеркой радовались, что нас взяли, хотя компания была не из лучших.

Мы выходили из залива. Было видно, что волны впереди круче и больше и многие из них вскипают пеной.

А на западе вдруг появилось солнце — всего на пару минут, но зрелище было фантастическое: небо вокруг побагровело, а солнце белым железным диском входило в темные пляшущие хляби, и на его фоне мчались друг за другом волны, как звери зимнего моря. И когда солнце исчезло, в тучах проступил его кровавый двойник. И все сомкнулось сизой синью до горизонта.

Лодка выскочила из залива. Мы услышали рев волн, обрушивающихся на огромные валуны мыса. И волны тоже были валунами, нос лодки расшибал их с визгом, вверх ударяли брызги. Мотор временами захлебывался, но продолжал работать, рвать винтом воду. Без всяких комментариев мы знали, что будет, если пауза затянется.

Наконец мы прошли самое опасное место. Вскоре показался у берега катер, чуть подальше крыша и труба зимовья, устье речки. “Гляди в оба! Тут камни!” — крикнул Аверьянов. И мы с Валеркой уставились на волны, бегущие к заснеженному берегу. Но среди волн не заметили покатую спину валуна, раздался скрежет, лесничий взял вправо, лодка накренилась, и, если бы в этот момент набежала волна, мы перевернулись бы, но нам повезло попасть в ложбину между волн. Лодка выпрямилась. Лесничий сыпал проклятиями. Мы виновато молчали. “Роман! Гляди вместо этих сосунков!” Но уже близок был берег, и мы причалили. Лесничий задрал хвост мотора, чтобы не повредить винт, и мощный удар волны в корму выбросил лодку на берег, внизу завизжали камни и снег. Мы выскочили на землю, хватаясь за борта, и потащили лодку вперед.

Собрав пожитки, пошли в зимовье. “Ну, че, хоть печку-то затопить сможете?” — спросил лесничий. И мы с Валеркой начали щепать лучину. “Да один бы пока за водой сходил. Чайку надо! Продрыгли”, — сказал лесничий. Я взял котелок и чайник. Неширокая быстрая прозрачная речка несла воды в шумящий Байкал. Волны гулко бились о железный корпус катера, на борту которого белела краткая надпись “Гром”. Наполнив посуду водой, повернул назад и увидел, что из ржавой железной трубы над зимовьем уже закурился дымок.

…И краем глаза заметил, что из-за кедров кто-то вышел. Это был человек. Он смотрел на меня. На его круглом смуглом лице с высокими скулами мерцала странная улыбка.

На нем была серая шинель, шапка с кокардой, черные погоны, сапоги, в руке — чемоданчик. Солдат.

— А я по тайге немного пробежался, — сказал он. — Услышал, приплыли, ага, решил вернуться.

От удивления я ничего не мог сказать.

— Здорова, — произнес он, поставив чемоданчик на землю и протягивая мне обе руки.

Я подал руку. Он взял ее обеими и потряс.

Вместе мы вошли в зимовье.

Печка гудела.

— Здорова! — сказал солдат.

Все обернулись. Аверьянов тихо выругался, вглядываясь:

— Мальчакитов? Миша?!

Солдат нехотя кивнул, словно ему стыдно было в этом признаваться.

— Откуда ты свалился?

— А, Будда, привет, вернулся? — спрашивал Роман, протягивая ему руку.

— Ага, — отвечал тот и пожимал его ладонь обеими руками.

— Дембель?.. Неужели два года?.. Ведь вроде недавно уходил.

— Это здесь недавно, а там давно, — говорил Миша.

— Ну дела. Так ты с катером? — догадался Аверьянов.

Солдат отвечал, что с катером; в Усть-Баргузине он застрял, нет погоды, а тут прознал, что идет катер за рыбаками, и попросился, хорошо доехал, рюмочку поднесли.

— Но как это они тебя здесь бросили? Не могли подкинуть?

Миша чесал в затылке, хмыкал, сам удивлялся.

— И нам ничего не сообщили, говнюки.

— Зачем сообщать, — сказал Миша. — Сам сообщу.

Роман ухмылялся.

— Будда как был чудаком, так и остался. А куда ходил? На сопку? Молился?

— Нет, зачем, сам шел домой. А тут услышал, лодка поет.

Аверьянов засмеялся.

— Где ты служил-то?

Миша снял шинель, повесил ее на гвоздь, остался в кителе и шапке, сел на нары. Служил он в Даурии, в Забайкалье. В рембате.

— Ты же ремонтник по части лыж, зимовий? Что же там-то чинил? Машины?

Миша достал папироску, закурил.

— Не, мы больше по строительной части. Капониры делали.

— Ясно, копали, — сказал Аверьянов.

— Ну, землю тоже надо ремонтировать, — сказал с усмешкой Роман.

Миша взглянул на него и спокойно возразил:

— Не, зачем. Так хорошая.

— А еще что? — спрашивал Аверьянов.

— Ну, всякое, — говорил Миша. — Кирпич грузили, цемент по мешкам фасовали, картошку копали.

— А цемент-то зачем?

Миша пожал плечами.

— Да наверняка продавали, — сказал Роман.