Золото тайги

В лицо машинисту глянуло тусклое дуло револьвера. Иванцов щелкнул курком. Василий Андреевич опустил руку прапорщика с оружием.

– Ну-ну, остыньте. А вы, отец, не бранитесь. Надо нам очень. Видали, состав ушел? Едем за ним.

– Да как же, я же не могу, у меня смена…

Круглов убрал руку с револьвера Иванцова, и ствол вновь пошел вверх, уставясь на машиниста.

– Так у меня кочегара нет, один я.

– Мы покочегарим, отец, ход давай!

И маленький паровозик резво побежал в сторону Левшино, попыхивая паром.

* * *

Парамонов и Лукин ехали в отдельном купе второго вагона. До Кунгура молчали, испытывая друг друга, потом Анатолий заговорил:

– О чем размышляешь, комиссар?

– А ты о чем? Кстати, чего все полушубок таскаешь с собой, вроде лето?

– Так это подарок императора, – улыбнулся Парамонов.

– Как так? Ты с императором знаком?

– Лично. Описывал его вещи в доме Ипатьева. Половину тогда реквизировали, столько у них шмоток было. Ну, пока я вещички разбирал, сам ко мне подошел, Николай-то. Что, говорит, солдат, холодно тебе небось в шинели? А шинелька у меня была старая, с кого снял – не помню, а морозы еще стояли, хоть и весна. Холодно, говорю. Он улыбнулся, поднял вот этот полушубок из ларя и мне отдал. Бери, говорит, солдат, не мерзни. Мне уж ни к чему. Ну, я и взял. Маловат, конечно, но с царского плеча, – засмеялся Анатолий.

Покурили, глотнули воды из жестяных кружек. Посмотрели на мелькающие мимо столбы телеграфа, березы и елки. Молчание затянулось. Лукин вздохнул и, как будто что-то для себя решив, сказал:

– У тебя деньги водились хоть когда-нибудь, Анатолий?

– Откуда?

– А сейчас на сокровищах сидим. И никто не знает, сколько их. Думаешь, Ленину надо столько? Ведь если с каждой губернии собрать всё, то куча же будет.

– Ты товарища Ленина не трожь! Он настоящий человек, пролетарий, вождь угнетенных, – грозно произнес Парамонов, а потом смягчился: – Так ты что предлагаешь? Украсть?

– Вот ты знаешь, чем все кончится в России? Сейчас чехи Екатеринбург возьмут, потом Пермь. Деникин с Калединым с югов попрут – справимся ли мы с ними? Как Советская республика сможет противостоять им всем? Немцы еще рядом, хоть и ослабли, но тоже силища. Нас же с тобой первыми в петлю и вздернут. А с деньгами мы уйти сможем. Затаимся и при необходимости товарищу Ленину отдадим деньги. А?

Парамонов задумался. Золото в соседнем вагоне не давало покоя воображению.

– Мысль правильная. Товарищу Ленину помочь – святое дело. Только как мы и куда денем золото? Тут еще десяток оглоедов в вагоне да мадьяры, которые по-русски ни шиша не понимают.

– Подумаем, – произнес Владимир Павлович, понимая, что главного соучастника он заполучил.

Тут в купе ворвался красногвардеец:

– Товарищ Парамонов, впереди семафор красный и стреляют!

– Пулеметы готовь! Что за станция?

– Буй.

– Давай к машинисту, скорость не снижать!

Но снизить пришлось. С перрона маленькой станции застрекотал пулемет, пули просвистели где-то над головами, звякнули по трубе паровоза. Машинист резко сбросил пар, включил тормоз: на путях стояли люди. Вагоны ощетинились стволами винтовок, грозно развернулись стволы «максимов», но Лукин, разглядев человека в кожанке и фуражке с красной звездой, крикнул:

– Отставить, свои!

Вагоны, заскрипев, остановились у перрона, к пассажирскому подбежал человек в кожанке.

– Лукин кто?

– Ну, я, – Владимир Павлович расправил складки френча под ремнем, положил руку на кобуру.

– Сказали предупредить вас, а вы несетесь как угорелые. Через Ярославль не проехать, восстание эсеров. Наши отступили, сдержать не смогли.

– Так что же делать?

– Здесь оставаться тоже опасно, в городе осталась рота, остальные отправлены в Третью армию, если с Ярославля сюда попрут – мы не удержим. Езжайте обратно, там хоть войска.

– Да там чехи к Екатеринбургу подступают!

– Езжайте обратно, товарищ комиссар. В Вятку или Пермь.

Человек в кожанке махнул рукой и отошел. Бойцы с перрона развернули оружие в другую сторону – в сторону Ярославского направления.

Парамонов посмотрел на Лукина и побежал к паровозу – перецеплять состав.

Вскоре поезд двинулся обратно на Пермь.

Владимир Павлович, с одной стороны, был ошарашен, с другой – в его мозгу возникла неплохая идея. От Екатеринбурга до Перми триста верст с хвостиком. Стало быть, если белочехи Екатеринбург возьмут, то и Пермь под ударом, железка-то туда ведет. Значит, золото в Перми никак нельзя хранить. И в Москву не вывезти: везде пожар классовой борьбы. Тогда единственное решение – золото спрятать в надежном месте. Комиссар посмотрел на Парамонова:

– Толя, а ты где родился и жил?

– Так знамо где, в Пермской губернии.

– Это понятно, а конкретнее?

– Поселок Березовского завода, Екатеринбургского уезда. А чо?

– Вот тебе и чо. Ты там места знаешь?

– Так знаю. А чо?

Владимир Павлович подробно объяснил. Парамонов почесал затылок.

– Ну, это тебе не туда надо, а ближе к Кизелу. Там железка, и накопано немало. Есть там у меня дружок по каторге. Приедем в Пермь – оттелеграфирую.

В Пермь приехали за полночь. Парамонов убежал на вокзал, вернулся и велел ждать. Через какое-то время подъехал верховой, передал ленту телеграфа, сказав:

– В Кизеле вас ждет еще секретарь комитета, встретит на вокзале.

В телеграмме стояло: «Рад Жду Покажу Сидоров».

– Вот, я ж говорил, не зря мы с ним в Туруханске два года шконку давили вместе на поселении! – радостно потряс лентой Парамонов.

Пассажирский вагон отцепили, половина красноармейцев залезла в товарную теплушку.

– Трогай! – по-извозчичьи крикнул красноармеец у пулемета машинисту. Состав вновь пришел в движение, нагревая и так жаркую июльскую ночь теплом своего адского, как казалось в темноте, котла. К утру были уже у Селянки. Вскоре свернули с Горнозаводской ветки на Александровскую, пейзаж изменился, начались спуски и подъемы, среди елок выступали скальные залысины. Иногда рельсы пересекали горные быстрые речки, названий которых никто не знал. К полудню появились проплешины среди тайги, на них иногда были видны деревеньки с копошащимися, как муравьи, людьми. Чуть дальше среди скал на пригорке неожиданно возникла группа людей с раскосыми глазами. Часть из них сидела на рельсах, часть бежала к поезду, махая руками.

– Китайцы на путях сидят, хотят чегой-то, – сообщил машинист Лукину, перекрикивая стук колес и пыхтение пара.

Владимир Павлович залез на тендер. Точно, сидят, а другие со склона бегут. Провокация? Повернулся к бойцу за пулеметом на крыше вагона:

– Стреляй!

– Куда? – недоуменно спросил боец.

– В тех, на рельсах, стреляй.

Пулемет заводил тупым рыльцем и выплюнул горсть свинца в латунной оболочке. Гильзы прозвякали по обшитой листовым железом крыше теплушки и скатились на насыпь. Китайцев на рельсах разметало по насыпи. Остальные в ужасе остановились, паровоз тем временем прогрохотал мимо, до Кизела было уже недалеко.

* * *

На пригорке, греясь на щедром, но коротком июньском солнце Урала, сидел Джен Фу Чень и пускал дым из маленькой трубки, что привез с собой из Китая, с родины. Судьба закинула его в далекий край для помощи своим собратьям, томившимся на каторжных работах в угольных шахтах мрачной России. Когда у русского царя закончились солдаты, он взял всех, кто остался, на войну с врагом, которого Джен Фу Чень не знал, да и знать его было незачем, если он не враг Китая. А чтобы заменить людей на тяжелых работах, русский царь выкупил у китайского императора его подданных, коих было много числом, и прокормить их у Китая не было возможности. Поэтому, несмотря на практически официальное рабство, китайцы из бедных провинций соглашались по воле великого императора ехать в далекий край. Там они добывали уголь, необходимый для паровозов и кораблей, для войны русского царя. Их кормили, поили, они имели выходные. За всем этим и за тем, чтобы не обижали рабов новые хозяева, был послан следить Джен Фу Чень. Рабы были отданы во временное пользование, и их следовало содержать в хорошем состоянии.

Но вот пришло в Россию дурное время. Враг остался, но раскололась страна, пошел русский на русского. И всё бы ничего, по мнению Джен Фу Ченя, пусть хоть все русские друг друга вырежут – освободится пространство для жизни его народа, – но вот его подопечным, почти трем тысячам соплеменников, стало худо жить, так как не было больше кормежки, не было ставшей уже привычной водки. Пришли к нему соплеменники: «Не можем мы больше так жить». Покурил Джен Фу Чень свою трубку и распорядился: не работать. Пошел к новому начальнику шахт – секретарю, комиссару. Калаш – так звали его китайцы. Но Калаш только погрозил револьвером, а потом налил водки и сказал: «Всё это царь и его генералы. Он приказал не кормить вас. А скоро вас убьют царские солдаты, потому что кормить вас уже не могут». Тогда решил Джен Фу Чень поднять бунт, выйти на рельсы, ибо других дорог в этой стране было немного, и просить вернуть то, что полагалось по уговору: еду, водку и женщин для развлечений. Но поезда нынче ходили редко, и народ китайский ждал случая. А тут шел паровоз с парой вагонов. Побежали желтолицые китайцы трясти пустыми мисками и стучать по ним ложками. Только поезд не остановился. Расстрелял сидящих на рельсах и умчался прочь. Пришли тогда подданные Поднебесной к Джен Фу Ченю, указали на трупы своих товарищей у железнодорожной насыпи:

– Что делать нам, сяньшень? Они убивают нас.

Пыхнул трубкой Джен Фу Чень, поднял глаза и произнес:

– Кто-то из нас быстро закончил свой путь к совершенству и переродился в высшее существо. Им повезло. Нам надо пойти по их пути. Зачем тлеть во тьме чужого мира? Умерев, мы возродимся на родине предков на ступень выше, чем сейчас. А пока защитим себя сами. Нам нужно оружие, и нам нужно определить врага в этой стране.

Так сказал Джен Фу Чень, и люди послушались его. Похоронив убитых, они собрались и пошли за оружием.

* * *

Паровоз с парой вагонов подкатил к станции Кизел к вечеру. На станции стояли люди, двое. Когда Парамонов вышел, один радостно обнял его, похлопав по плечу, другой долго тряс руку. Точно так же он тряс руку комиссару Лукину:

– Наслышан, Владимир Павлович, наслышан, милости просим. Вашего батьку знал, прекрасный большевик. Я – секретарь Калашников, Толя.

– Тезка твой, Парамонов, – обернувшись к своему товарищу, с улыбкой произнес Лукин.

– А я из Перми прислан губернским комитетом, не местный, но если что надо – всё сделаю, – услужливо говорил секретарь Калашников.

Лукин отмахнулся, внимание переключил на человека, весело болтавшего с Парамоновым. Тот местный, он и нужен. Секретарь Калашников помялся еще рядом, понял, что не пригодится, и, попрощавшись, истаял в чреве кривого рабочего городишки.

– Короче, знаю я, где можно схоронить, – говорил тем временем друг Парамонова им обоим, – но чтобы скрытно было, надо ночи ждать. Там покажу. Тут недалеко есть старый выработанный штрек, который соединяется с пещерой. Когда гнали его – в провал попали. Пещера большая, там никто не ходит, местные боятся: мол, живет там мертвяк. Будто еще при Екатерине царице самые первые копи тут рыл. Приказчику он не понравился, да и бросили его в угольную копь, горящую под землей. Знаете, горит как! Страшно. И сейчас он бродит по подземным норам, черный, как смоль, обгорелый, как головешка, и заманивает туда людей, где они и теряются. Вроде как приказчика того ищет, сжить со свету хочет. Народ у нас суеверный, куда не надо не суются, а китайцы здесь, в Кизеле, не работают, их на дальние шахты загнали. Так что, товарищи, пойдемте на станцию к смотрителю, я там уже и чайник поставил, и водки припас четверть. До ночи еще далеко.

И они пошли, не забыв выставить охранение вокруг вагона.

* * *

Маневровая «эрка» с Василием Андреевичем и прапорщиком Иванцовым, которого звали Михаил, брала подъем за подъемом, преследуя маленький состав с большой ценности грузом. Уголь в тендере почти закончился, машинист указал на поленницу дров, почерневших от угольной пыли.

– Это вот запас, если что. А чо вот оно? Куды ваша сцепка запропастилась? Уж с Горнозаводского на Кизел свернули… Сожжем дрова – трындец, пешком пойдем, ежели встречный не задавит. Это же не на телеге трястись, тут система – дорога железная! – Машинист выставил указательный палец и гордо посмотрел на грязных, в угольной пыли господ офицеров. Или товарищей? К такому обхождению он еще не привык. Господа устало кивнули: мол, езжай, пока подкидываем. Машинист ехал. Ему и самому было интересно, а то с завода на станцию и обратно – вот и весь маршрут. А тут аж двести верст, да по редко хоженному пути. Интересна-а-а…

– Вона ваш поезд, на станцию тащится. Кизеловский разъезд, станция. Куды, к нему прям? Ох, на станции хайло и разинет…

– Нет, отец, ты тут тормози, – вглядываясь вдаль, сказал Василий Андреевич.

– Хде я тебе тута встану, говорил же – не подвода, не проселок, железная дорога! Надо в тупик уходить.

– Ну так уходи.

– Стрелку переставьте – уйду, у мене оглоблей нету, поводьев тожа.

Иванцов спрыгнул с подножки пыхтящего паровоза, подбежал к рычагу, перекинул его с трудом. Машинист осторожно дал ход, и вскоре паровозик, зашипев, остановился в лебеде, затянувшей насыпь тупика.

– Ты, отец, подожди нас тут, мы придем и обратно поедем, заплатим хорошо. Дождись.

– Ага, конечно, сынки, туточки и постою, подожду вас… А куда мне деваться?

Иванцов с Кругловым залегли в буйно разросшейся лебеде у станционного здания. Вечерело. Когда совсем по-августовски стемнело и звезды высыпали на небо, из двери станционного смотрителя вышли двое и направились в ближайший лес. Вернулись нескоро. Иванцов успел подремать, Василий Андреевич – подумать о жизни. Не совсем о жизни, мысли всё переходили от тягот, которые он испытывал все последние шесть лет, к Вареньке и счастью, которое не за горами, ждет их в далекой стране, куда скоро поможет им уехать то, что он сейчас делает.

Тут стукнули отворяемые двери вагона, раздались приглушенные голоса. Через какое-то время часть людей, охранявших поезд, взвалив на себя мешки, двинулась к лесу, а часть осталась у вагона, ощерившись штыками, примкнутыми к стволам. Василий Андреевич растолкал Иванцова:

– Миша, всё, просыпайся. Понесли куда-то, давай за ними.

Тот со сна повращал глазами, ничего не понял, но покорно, пригнувшись, подался за штабс-капитаном. Шли, казалось, вечность. Люди продвигались по тропинке, Круглову же с Иванцовым приходилось пробираться лесом, перелезая через поваленные деревья, выдираясь из ловушек сушин и зарослей малины с папоротником. Когда пришли на место, свет керосиновых ламп выхватил из темноты полуразрушенную штольню. Просторный вход – подвода войдет – подпирали бревна. Красноармейцы исчезли внутри, а преследователи залегли в крапиве.

– Ну что, Василий Андреевич, сейчас или никогда, – прошептал прапорщик, доставая револьвер.

Круглов покачал головой.

– Миша, что в мешках – мы не знаем. Их там семеро, да с винтовками. Вы надеетесь попасть хоть в кого-нибудь в пещере при свете керосинок? Тут надо обладать чутьем и меткостью Натти Бампо.

– Это кто? – удивленно прошептал Иванцов.

Василий Андреевич хотел было пояснить ему про Фенимора Купера, да тут люди вышли из шахты. Постояли, покурили и двинулись назад. У входа никого не оставили. Василий Андреевич пересчитал: все семеро скрылись из виду.

– Вот теперь пошли, Миша, – скомандовал он и выскочил из крапивы к темной горловине шахты.

Было ни зги не видно, но впереди замаячил тусклый огонек. «Лампу для ориентира оставили», – понял Круглов. Возле лампы лежали полупустые мешки. Василий Андреевич приподнял один – тяжел. Развязал тесемки, засунул руку внутрь и вытащил небольшой кирпичик.

– Золото! – ахнул Иванцов, даже при неровном свете разглядев тусклый блеск. – Там что, везде такие слитки?