Свое время

Он вышел на улицу. В «Подвале» вкусно и душно пахло выпечкой, а воздух снаружи показался пронзительно свежим, как разрезанный арбуз или трава из-под косилки. Уже совсем стемнело. Пробираться по запутанным улочкам, не теряя направления, у него не получалось и днем, а потому Богдан сделал крюк в полквартала и оказался на проспекте.

Раньше, до поступления, он бывал в центре хорошо если пару раз в год — ребята на курсе вообще долго не хотели верить, что он местный: с ума сойти, настолько не знать город. Теперь ходил тут каждый день, не считая выходных, передвигаясь по сложносочиненной, но выученной уже наизусть ломаной линии — главный корпус, корпус мехмата, лаборатории, спортзал, библиотека, — и все равно до сих пор цепляло, завораживало, захватывало дух. Особенно по вечерам.

После темной узкой улочки-аппендикса — внезапный свет и ширь, и дорожки перемигивающихся огней, и посередине, как нерв, как несущая ось, аллея маленьких деревь­ев, увитых разноцветными сверкающими гирляндами… И еще вывески с витринами, и столики дорогих центральных кафе, вечно занятые веселыми нарядными людьми, и масса народу, целые толпы, движущиеся в обоих направлениях, но по­че­му-то всегда в основном навстречу, — яркий, шумный, нескончаемый праздник.

Богдан понимал, что не имеет к нему никакого отношения. И скорее всего, не будет иметь никогда. Но шагать по проспекту было хорошо — все равно что лететь в космическом пространстве, где со всех сторон ослепительно мерцают звезды и никому до тебя нет дела. Он мог так бродить часами, а именно два часа сорок минут, после закрытия библиотеки — и до последней маршрутки, потому что надо же как-то добираться домой. Других вариантов у него все равно не имелось.

Со временем оно вечно так. Самая нелогичная, неравномерная материя: то провисает, безразмерное и ненужное — пересидеть его как-нибудь в кафе, прогулять по городу, перемолоть, убить — то внезапно оказывается в граничном дефиците, и надо куда-то мчаться, опаздывать, успевать. Когда у Богдана однажды зависли на две недели в ремонте часы (он тогда еще считал себя идейным противником мобильных телефонов; блажь, конечно, особенно когда тебе просто не дают на него денег), это был ужас. Единственный способ хоть как-то совладать со временем — держать его под постоянным контролем. Поминутно. Всегда.

В уличном гомоне было нереально расслышать мобилку, а что-то же вибрировало в сумке, Богдан притормозил, вытащил трубу: нет, показалось. Леся и не думала перезванивать, она давным-давно, сто процентов, о нем забыла. Переться в «Склянку» тупо и бессмысленно, гораздо лучше вот так просто погулять, покружить по городу, вскинув подбородок к черному небу, в котором тоже прорастали светящиеся гирлянды, протянутые между карнизами старинных зданий, пунктирные, перетекающие сверху вниз, похожие на золотой звездный дождь. Одному так здорово. Зачем куда-то идти?

Перестань, одернул он себя. Она же звонила, звала!.. Между прочим, первый раз в жизни так просто взяла и позвонила, узнать задание или какие завтра пары не в счет. И мы договорились.

Правильный поворот Богдан, как всегда, пропустил. Считалось, что «Склянку» вообще может найти только тот, кого она позовет сама — эту легенду с особенным придыханием рассказывали приезжие сельские девчонки, — но смысл привлекать мистику там, где вполне хватало его собственного топографического кретинизма? Свернул еще раз, пытаясь хоть приблизительно определить направление; ну что за город, блин?! Огни проспекта давно остались за спиной, а теперь погасло и воспоминание о них, как будто никакого освещения центр города не предусматривал вовсе. Я банально заблудился. Теперь только выйти назад на проспект, побродить еще немного, и на маршрутку, и к черту.

И тут взорвалась мобилка.

— Ты идешь? Ты где вообще?!

Леся говорила обиженно и требовательно, и трубка все-таки взмокла в руке, и он молчал, сглатывая раз за разом, все отчетливее понимая: как только заговорит — начнет позорно мямлить. И что ей ответить — что заблудился в трех улицах?..

— Богдан?!

Он завертел головой в поисках таблички с названием — хотя бы конкретно ответить на заданный вопрос! — и увидел их. Они двигались навстречу плотной галдящей толпой, в темноте она могла бы показаться и враждебной, и опасной, но впереди и посреди всех шла Леся с мобилой у виска, Леся в коротеньком белом плаще, почти светящемся в темноте, Леся, которая только что, один миг назад, решительно и звонко выкрикнула его имя… И тоже заметила его, чуть раньше, чем они столкнулись нос к носу, и засмеялась.

А потом оказалось, что он уже идет с ними, в самом центре толпы, наполовину незнакомой, у Леськи всегда было много друзей, не только с ее курса, и они галдят вокруг, наперебой, внахлест, непонятно о чем:

— Прикинь!

— Арна точно будет. Она замуж вышла, знаете?

— Я верлибры не очень.

— В субботу встреча с Марковичем в «Прихожей», кто со мной?

— Реально всю ночь?

— В прошлом году к трем уже все разошлись.

— Где-где?

— Мне у Арночки нравится вот это: «Если тебе показать чего, если не струсишь и не сбежишь…»

— За какого-то француза, то есть немца, банкира или типа того.

— Рифма — это костыли для поэзии!

— Это концептуальная кафешка на Новой площади, на углу. Пиво, кстати, недорогое.

— Блин, в субботу никак.

— А зал уже наверняка под завязку, раньше надо было выдвигаться…

Леся улыбнулась. Ему. Кажется.

Богдан шел то быстрее, то медленнее, стараясь попасть с ними в ритм и никак не попадая, потому что и ритма никакого не было, а был какой-то замкнутый раздрай, герметичный хаос, куда никак не получалось встроиться. И Леся находилась там, внутри, а он — снаружи, как ни старайся. И ни черта, ну совершенно, не понимал из их разговоров.

— А ты любишь эротическую поэзию?

Спросила Леся, и он глупо вздрогнул, и напоролся на чей-то локоть, и не придумал ничего более умного:

— Ну да.

— Все мальчишки тащатся с Нечипорука. А по-моему, он брутальный.

— Ну да… немного.

— А кто твой любимый поэт?

Они шли по лабиринту неосвещенных улочек — для него лабиринту, а все остальные шагали бодро, уверенно ориентируясь тут, как и в эротической поэзии, о которой Богдан вообще знал только то, что Леся… Вспомнил имя:

— Арна.

— Скажи? Арночка солнце!

— Ну да.

— Силлабо-тоническая система потеряла актуальность еще в позапрошлом веке, — сказал кто-то, наверное филолог, в Леськиной компании всегда было полно филологов, причем парней!.. и Богдан прикусил язык. Ляпну еще что-нибудь… Они все будут смеяться. И Леся.

Компания свернула, вышла на более-менее освещенную улицу, и он сообразил наконец, где это: она примыкала к универу, не с той стороны, где парк, а с другой. Навстречу попались какие-то незнакомые — ему — девчонки, стопроцентно филологини или инязовки, Леся притормозила и почмокалась с одной из них.

— Как там? Началось?

— Нечипорук уже читал. А вообще ужас, столько народу, в проходах толпятся… Мы решили, ну их.

— Блин. А мы сидели, как идиоты, ждали какого-то Леськиного физика.

Кто это сказал, Богдан не заметил, да и какая разница, кто именно, Леся и не подумала с кем-то его знакомить в своей компании, и правда — зачем они его ждали, зачем она позвонила?.. Сидел бы сейчас спокойно в «Подвале»… да нет, уже не сидел бы, аккумулятор сдох. Ну, значит, бродил бы по улицам, а потом поехал домой последней маршруткой. Еще не поздно так и сделать. Если они сейчас передумают и решат никуда не идти…

— Леська, а нам точно туда надо? Все равно мест нет…

— И Нечипорук отчитал, жалко. Может, разбегаемся? Поздно уже.

Домой. Ее, конечно, кто-нибудь проводит. А я успеваю на маршрутку, доберусь уже к десяти. Ганька, будем надеяться, давно и прочно залипла в жежешечке, а вдруг повезет и она вообще не придет сегодня ночевать, у нее вроде бы новый пацан, досталось же кому-то счастье. С отцом, по идее, все нормально, по вечерам еще неделю футбольный чемпионат, а второй канал у нас не ловит — то есть батя, сто процентов, у соседей. Единственное, мама. Но если с ней автоматически соглашаться, как он давно уже научился, а главное, вовремя вклиниться и попросить поесть… Короче, есть шансы, что на весь оставшийся вечер меня оставят в покое.

— Богдасик!

Девчонки-филологички прошли дальше, а Леся обернулась и каким-то образом оказалась прямо перед ним, близко-близко, в упор, на расстоянии протянутой руки. И протянула руку!

— Ты же идешь? Арна не читала еще!

Он переложил тяжеленный ноут в левую, едва не упустив его под ноги в последний момент. Поправил сползающую лямку рюкзака на плече. Леськина ладонь белела в полумраке, перламутровая, с тонкой впадинкой, похожая на тропическую ракушку.

На ощупь она оказалась сухая и теплая. Не то что, наверное, у меня.

— Иду.

— Ну так пошли!

И они двинули дальше, всей толпой, от которой никто, кажется, не отделился. А он, Богдан, шел с Лесей за руку, вот так просто шел и все, сам себе удивляясь, и не случилось никакого разряда или вспышки, не было каких-то импульсов, покалывания, дрожи, и рука быстро согрелась, но, ура, вроде бы не думала потеть. Наконец-то он встроился в общий ритм, наконец-то не чувствовал себя отдельным, лишним, путающимся под ногами — потому что Леся была ядром, ведущим центром, а он держал ее за руку. И почти попадал в такт ее шагов.

Метров за десять до здания студенческого театра (Богдан никогда там не был, но мимо вывески проходил много раз) они постепенно, как струйка песка, всыпались в огромную всеобщую толпу, веселую, галдящую, курящую, клубящуюся; ближе к входу она становилась все более плотной. Кажется, они с Лесей растеряли всех спутников, ну и пофиг, самое главное было — не отпускать ее руки. Лесю поминутно кто-то узнавал, или она узнавала кого-то, бросалась приветами и воздушными поцелуйчиками, но вперед продвигалась четко, словно маленький белый ледокол. Богдан неудобно семенил следом, левая рука с ноутом поминутно отставала, задевая за чьи-то тела, и все, что он мог сделать — намертво вцепиться в ручку. В ручку сумки от ноута, дурак, а не в Леськину руку; ладонь медленно и неостановимо начала мокреть.

Дверной проем был забит телами плотно, как выход на палубу на каком-нибудь «Титанике». Изнутри раздавался мерный и неразличимый звук мужского голоса с явственным эхом от микрофона.

— Нечипорук, — сказала Леся. — Что ж они врали-то?

И отважно, словно собираясь пробить максимум дымовую завесу, устремилась вперед. Богдан в последний момент перед ввинчиванием в сплошную толпу догадался прижать ноут к груди — и выпустил ее руку.

Пришлось проталкиваться самому. Вокруг шикали девчонки, возмущались пацаны, никто почему-то не матом, Богдан даже удивился — и вдруг оказался внутри, сам себе напомнив штопор, сквозь пробку преодолевший узкое горлышко бутылки.

Внутри оказалось душно и жарко, но гораздо свободнее, чем можно было подумать. Он даже неплохо рассмотрел — поверх голов пунктуальных счастливчиков, занявших места в зале — всю сцену целиком, включая слезавшего с нее большого и одышливого, довольно-таки старого мужика с залысинами и козлиной бородкой. Зал яростно аплодировал, истерически визжали девчонки, и стало даже немножко обидно, что не удалось послушать его стихов.

А Леся пропала. Богдан вертел головой во все стороны: не было ее нигде!..

Он совсем вспотел. Расстегнул куртку.

Дощатая сцена, обрамленная с одной стороны вислой зеленой кулисой, а с другой какими-то ящиками, стояла пустая. Посередине торчал, отбрасывая как минимум четыре тени разной длины и четкости, черный микрофон на ножке. Пауза явно подзатянулась, в зале начинался ропот… А Леськи нигде не было!

Вдруг неизвестно откуда — не из-за кулисы, он как раз туда смотрел, — на сцену выскочила девчонка, маленькая и очень коротко стриженая (вглядевшись, он понял, что и вовсе наголо выбритая), в обтягивающей маечке и драных шортах. Схватила микрофон, и он в ту же секунду превратился в ее руках в нечто настолько неприличное, что Богдан почувствовал, как неудержимо, по-дурацки краснеет.

А зал орал, как один коллективный сумасшедший:

— Ар-на! Ар-на!! Ар-на!!!

И тут Богдан увидел Лесю.

Леся кричала громче всех, Леся била ладонью о ладонь безжалостнее всех, Леся подпрыгивала и ерзала на своем месте — на коленях у какого-то парня, сидевшего с краю во втором сзади ряду, и этот парень тоже кричал «Арна», только не аплодировал, потому что руки у него были заняты: одна из них лежала на Леськином колене, а другая бродила где-то под белым плащиком…

Маленькая поэтесса Арна легонько стукнула ногтем по микрофону, и гулкий щелчок словно выключил звук беснующегося зала. В тишине зазвучало мягко и вкрадчиво:

— Если тебе показать чего…

Так. Ничего особенного не случилось. Просто взять и уйти отсюда; он сам удивился своему спокойствию, своей четкой и ясной, как звук настроенной струны, адекватности. Убраться прочь из жара и духоты, из общего безумия и абсолютной бессмыслицы происходящего. Как можно скорее, как можно дальше.

— Если не струсишь и не сбежишь…

Он попробовал развернуться — и увидел, что сзади напирает толпа, многослойная непробиваемая человеческая стена, тяжело дышащая, воняющая потом, дезиками и даже спермой, мерзкая, жуткая, невыносимая.

Выхода не было.

— Как вам наш город?

— Мне очень нравится сюда приезжать, честное слово. И я искренне надеюсь, что вам точно так же нравится здесь жить.

По тактильному экрану бегает Паютка, шестиногое мое существо, зеленая, глазастая — кыш! — хочу наконец заняться делом. Обижается, поджимает лапки, зря я с ней вот так, невежливо, щелчком. Щекочу кончиком пальца между огромными фасеточными глазами, перевожу в эконом-режим и оттаскиваю на край панели. Спи.

Сеть запрашивает данные личного времени. Фильтр хронобезопасности недовольно мигает, разрешая доступ — с предупреждением, разумеется. Посмотрел бы я на вас, тех, кто запускает эти предупреждения и прописывает допустимые параметры колебаний сетевого хроноразброса — когда вам, мальчики, будет столько же лет, сколько мне — если когда-нибудь будет, разумеется. Однако и мне в моем возрасте, как ни странно, весьма нравится жить. И я не особенно тороплюсь. Тем более теперь (никак не отвыкну мыслить старыми категориями), когда в лучший мир не торопится никто.

В делах оно, конечно, создает некоторые неудобства. Мы, наше поколение, взращенное в одном общем времени на всех, привыкли жить быстро, наперегонки, на скоростях, помня, что успех — это успеть; и я успевал, я всегда был первым и потому победителем. А потом вся эта наша жизненная гонка обнулилась, обессмыслилась, потеряла всякое значение. И те мои ровесники, кто не сумел вовремя (ну вот, опять — нет, оно неистребимо) понять, приспособиться, радикально трансформировать свой бизнес и жизнь, сейчас догнивают в общем пространстве, в плебс-квартале… Если кто-нибудь из них, конечно, до сих пор жив. Что вряд ли.

Пока идет сетевая софт-синхронизация (весьма и весьма софт), встаю и ухожу на кухню сварить себе кофе. Понятное дело, у меня стоит лучшая хронооптимизированная техника, но есть — чистая ностальжи, и я могу ее себе позволить — и антикварная, газовая, представьте себе, плита. Иногда мне нравится:

Повернуть вентиль. Чиркнуть спичкой. С ее головки бесконечно сыплются искры, затем на самом кончике завязывается маленький, постепенно растущий огонек. Иногда, правда, гаснет, не разгоревшись, и я беру другую, спичек у меня много, спецпоставки по линии ретро, десять экво пачка, но для меня это не сумма. Из конфорки начинает сочиться невидимый, но ощутимый по специфическому запаху, его придумали когда-то для безопасности наши бедные предки, газ.

Подношу спичку и любуюсь, как вокруг круглой, с дырочками по окружности, конфорки медленно-медленно распускается голубовато-фиолетовый, с оранжевыми пестринками, инопланетно прекрасный цветок.

Точно так же медленно и неспешно протекают все бессознательные биологические процессы в моем организме. Тягуче делятся клетки, проходят долгий жизненный цикл, постепенно дряхлеют и очень, очень нескоро умирают, осво­бождая место нарождающимся новым. Мое личное время почти стоит, я никуда не спешу. Единственное, жаль — жалко до глубокой и жгуче-острой, не по возрасту, обиды — что пришлось так поздно начать.

Коричневая пенка потихоньку, лениво вспучивается бугристым скоплением мелких радужных пузырьков. Дожидаюсь, пока она начнет ползти вверх, затем жду, совершенно спокойно и невозмутимо, чтобы долезла до самого верха джезвы. Я, в отличие от них, нынешних (ладно, пускай), знаю, что такое терпение.

История быстро совершила малый круг. Там, где все они снова торопятся, разгоняют до безумных скоростей личное время, бездумно прожигая жизнь, толкаются, пытаются кого-то опередить и куда-то успеть!.. я просто внимателен и точен. И потому за несколькими сотнями или даже миллионом-другим экво — отчаявшись, заблудившись в собственных скомканных хроносах, сами себя загнав в ловушку без выхода, — они приходят ко мне. И никогда не наоборот.

Возвращаюсь. Пригубив обжигающий, в моем личном пространстве очень редко что-либо остывает, пряный кофе, разворачиваю на экране эквосхему, общий план.

Вот она, красавица. Пульсирующая, гибкая, ветвистая, похожая на животное-растение офиуру, какие раньше водились в морях. Голубой мерцающей кровью перетекают из ветви в ветвь динамичные эквопотоки, активизируются и затухают векторы, вспучиваются и опадают, словно пузыри, локальные накопления: разогнать, не допустить перероста, эквомасса должна постоянно пребывать в движении, только так она сохраняет и приумножает свою мощь. Вы спросите, как я поспеваю за ней, я, живущий в перманентном экстра­хронозамедлении? Извините, но мне смешно. Когда система отрегулирована идеально, никому не нужно никуда успевать.

Где-то, для кого-то, проходят сейчас недели и месяцы, а для особенно шустрых и нетерпеливых даже и годы, а я любуюсь своей совершенной, словно жемчужина, эквосхемой, и на первый взгляд не делаю ничего. Так, изредка — легкое прикосновение к тактильным сенсорам. Внезапное, быстрое, точное. Да, я знаю, что существует допустимая — вернее, допущенная со скрипом хронофизиологами и врачами — амплитуда между скоростью сознательных мозговых импульсов и фоновым хронорежимом организма… и я на нее плевал. Как, впрочем, и на любые допустимые (кем?!) разбросы, колебания и амплитуды.

Вот так. И еще раз. А дальше сама. Умница.

А знаете, я ведь еще застал настоящие, их еще называли тогда «наличными», деньги. Вот именно, я уже настолько стар. Конечно, я был тогда мальчишкой и никогда не располагал больше чем несколькими мятыми сотнями, не считая горсти мелочи… тьфу ты, кажется, нужно объяснять, что это было такое. Хорошо, что общаюсь я давно уже (и в самом деле, безо всяких поправок на ретросленг — давно) главным образом с наиболее адекватным из возможных собеседников — с самим собой.

Кстати. У нас коммуникация. Поглядим.

Активирую канал и с истинным наслаждением наблюдаю, как на хроноленте профиля собеседника резко замедляют темп и, наконец, останавливаются вовсе бегущие циферки. Синхронизация перед контактом — всегда в мою пользу. Потому что им это всегда нужнее, чем мне.

«Доброе время, господин Сун».

Уже на уровне бессмысленного, всегда смешившего меня сетевого приветствия я могу — и не премину — поставить просителя на место:

«Добрый вечер».

В том, что это проситель, нет ни малейшего сомнения.