Свое время

— На ответ вам дается одна секунда и одно, можно два слова. Готовы?

— Да.

— Минута пошла. Ваш возраст?

— Тридцать семь.

— Профессия?

— Писатель.

— Ваше любимое блюдо?

— Грибы в сметане.

— Идеальный вид из окна?

— Море.

— Любимый цвет?

— Красный.

— Любимое занятие?

— Работать.

— Чем вас можно отвлечь от работы?

— Чем угодно.

— Ваша главная, но простительная слабость?

— Сгущенка.

— Ваша сбывшаяся детская мечта?

— Путешествия.

— Несбывшаяся?

— Полет в космос.

— Сколько лет вы состоите в браке?

— Тринадцать.

— Готовы ли простить супружескую измену?

— Не знаю.

— У вас есть дети?

— Трое.

— Чему бы вы хотели в первую очередь их научить?

— Свободе.

— Интересуетесь ли политикой?

— Да.

— Пойдете ли сами в политику, если предложат?

— Нет.

— При каких условиях вы уехали бы из страны?

— При диктатуре.

— Ради чего пожертвовали бы жизнью?

— Ради семьи.

— Что вас больше всего утомляет?

— Толпа.

— Что до сих пор вызывает детский восторг?

— Водные горки.

— Что для вас абсолютно невозможно?

— Предательство.

— Что намного сильнее вас?

— Время. 

І

Сначала — чистое движение, и темнота, и свист, и неизвестность, и обязательно страх! — бесконечности и внезапного конца, пространства и тупика, неизбежности и ошибки. Коридор, тоннель, труба, где пространство и время прорываются в необъятный хаос, делаясь неукротимыми и свободными до жути, до головокружения, до боли в стиснутых пальцах. Так оно каждый раз, и поделать ничего нельзя, разве что сдаться и зажмурить глаза.

Но я никогда не жмурюсь. Ради того самого момента — когда вдруг вспыхивают разноцветные огни, и разворачивается спираль Вселенной, и накатывает яркий восторг, и невозможно не закричать! Кричу я всегда, будто маленькая девочка, или преувеличенно страстная любовница, или…

Расслабляюсь. Блаженствую.

Чуть позже вспоминаю о настройках и поспешно стягиваю хронос до пределов флайсалона, выравнивая параметры по внутренней обшивке. Один раз ошиблась, установила по наружной и чуть не попала в хроноконфликт: то есть, прямо скажем, черкануло, искры были в полнеба, хорошо, парень на том флае оказался нормальный и удалось договориться. Но не вылетала я потом несколько личных месяцев, не меньше. Во всеобщем пространстве ничего нельзя пускать на самотек, нельзя доверять ни приборам, ни тем более интуиции — только предельная сосредоточенность, напряжение, концентрация и аккуратность. И в мире остается все меньше вещей, способных выманить меня туда, во всеобщее, вовне.

Но мгновенный восторг перехода. И потом — эта дивная, немыслимая красота.

Лечу над россыпью звезд в ночи, бриллиантов на черном бархате, миров во Вселенной. Бесчисленных. Сверкающих. Уникальных.

Все это — люди. Я уже забыла, до чего же их много, людей.

Серебристая ящерка-брелок с рубиновыми глазами раскачивается и пляшет над панелью. Стянутый хронос шуршит о покатую обшивку флайсалона, отстает на доли миллиметра, вспыхивая алмазной пылью, и тогда звездные миры других людей снаружи подергиваются полупрозрачным искрящимся фильтром, колеблются и становятся еще красивее. Понемногу привыкаешь к дискомфортной тесноте личного пространства, после долгого перерыва это всегда нелегко, а ведь предстоит еще выйти из флая… ну ничего, как-нибудь. Та же Маргарита массу времени проводит здесь, во всеобщем, подвисая потом в личном, как призналась однажды в сети, на максимальную амплитуду, чуть ли не полсекунды на абсолютный год, — интересно, неужели такое правда может быть? И как она, тоже очень интересно, теперь выглядит?..

Вспышки, звездчатые потрескивания, огни.

И вдруг понимаешь: не хочется тебе видеть никакую Маргариту, встреча с ней, необязательная и спонтанная, на самом деле была лишь поводом вырваться. Из своего уютного, обжитого личного пространства — сюда, вовне. После долгих месяцев, таких правильных, плодотворных и взве­шен­но-спокойных, испытать снова этот невероятный, с криком, восторг, увидеть прекрасную бесконечность огней и человеческих миров. Зачем, ради чего — не так уж важно. Просто увидеть, проникнуться, ощутить.

В огромном небе светятся, переливаясь чистыми спектральными красками, Абсолютные Часы. Уже опаздываю. Ускорила личное время, немного, минута к двум — хотя какой смысл, если никуда не спешить?

Ладно, перестань. Договорились же.

Если, разглядывая сквозь искристую пленку хронопомех огни, еще и слегка прищуриться, они начинают кружить по спирали, перетекать друг в друга, мерцать в общем танцевальном ритме, и тогда опять становится жутко. Всеобщее пространство нивелирует целый личностный мир до яркой точки в едином узоре, безымянной звездочки в космическом вихре, выводит за пределы значимого, в погрешность, в зыбкость, парадоксально уравнивая единицу с нулем. Если погаснет одна такая звездочка, Вселенная не пострадает, не заметит. Но они не гаснут — ни одна, никогда, и в этом высший смысл мироздания, его безукоризненное совершенство. Ускоряю личное время еще чуть-чуть, и пространство на мгновение из черно-сверкающего становится жемчужным.

Когда восстанавливаются баланс и прозрачность иллюминаторов, я вижу пристань — близко-близко, уже совсем без простора для маневра, и приходится врубать экстренное хроноускорение на максимум, лихорадочно припоминая алгоритм швартовки, — сто лет этого не делала. Древняя идиома неожиданно воспринимается сознанием буквально, и становится смешно.

Пристань висит в бархатной черноте почти голая, швартовочных мест миллион, и не припомню, когда раньше такое было. И правильно, никто не хочет выползать из комфортных, пригнанных точно по личности собственных миров в сомнительно-мутную среду всеобщего пространства. Никто не хочет вот так запросто, непонятно на что, растрачивать время. Убежденных тусовщиков вроде моей Маргариты еще поискать; кстати, где-то здесь должен быть пришвартован ее флай, оранжевый с флюоресцентным осьминогом… где? Вертя головой в поисках, забываю вовремя стянуть по фигуре хронос, слава богу, что никто не гуляет по пристани снаружи, это удовольствие уж вовсе для экстремалов. А здесь хорошо. Темно, просторно и видно звезды.

Абсолютные Часы в небе стоят, чего не бывает никогда, нет, конечно же, не совсем — вот, мигнула, сменилась цифра секунды, — и наконец доходит, что пора бы выйти из экстренного хронорежима, сбалансироваться и встроиться в синхрон, иначе и внутрь не пустят. Нажимаю не те клавиши, и меня бросает с размаху в режим экстренного замедления, хроноперепад ударяет в голову, будто пенный праздничный психотроп, Часы срываются с места как безумные, цифры мелькают так, что не разобрать, — и пока простой фокус синхронизации удается довести до конца, всеобщее время успевает уйти на сорок минут вперед от условленного с Маргаритой. Она меня, конечно, убьет.

Запрашиваю вход. Над черно-льдистой поверхностью пристани приподнимается люк, совсем близко, почти в полушаге. Становишься в точку по центру и плавно спускаешься вниз, это весело и здорово, как в детстве. Бесчисленные миры остаются снаружи. Облегающий хронос искрит и пощипывает кожу, особенно губы и возле глаз, но я уже почти привыкла.

Первый зал — сплошные зеркала. Зеркальные стены и перегородки с эффектом призмы, пол и потолок: психологическая примочка — прежде чем войти в контакт с другими людьми, неплохо сначала освоиться хотя бы в обществе себя самой. Меня здесь много, значительно больше, чем нужно, — зато я красивая, мне всегда был к лицу облегающий хронос, жалко, что волосы под ним приходится прилизывать гладко, по форме головы. Ничего, тоже стильно: стройная, гибкая, сверкающая змея. Хотя, конечно, эти зеркала врут, льстят, истончают фигуру: я заметила, когда последний раз была здесь с Ормосом, стройный, ну, почти стройный Ормос — это так забавно, мы оба смеялись. Наверное, и я не такая на самом деле. На что только ни идут владельцы злачных мест, чтобы затащить клиентов во всеобщее пространство…

И время. И ты опоздала.

В третьем зале начинают попадаться посетители, они гнездятся парами и компаниями, цветные, словно колонии микроорганизмов в учебном имитаторе, они взрываются вспышками хохота и бурно жестикулируют, посверкивая перепонками хроносов на кончиках пальцев и непостижимым образом умудряясь не соприкоснуться друг с другом. У опытных тусовщиков вырабатывается чувство дистанции, четкое, до миллиметра, — а я никогда не умела, и мне, в который раз за сегодня, становится страшно. Особенно когда один из них зачем-то встает, отлепившись от своей колонии, и проходит мимо. По своим делам, слава богу.

А Маргариту я нахожу только в шестом или седьмом зале.

Конечно же, она не одна. И потому — перевожу дыхание — из-за моего опоздания не особенно переживает. По ее хроносу ритмично пробегают сверху вниз золотые огоньки, замедляясь на груди и бедрах и стремительно соскальзывая по скрещенным стройным ножкам. Никогда не видела раньше такого режима, ну да я же не тусовщица, зачем мне следить за модой? Маргарита совсем не изменилась; отметив этот факт, ловлю себя на том, что, конечно же, подсознательно ожидала примет старения, износа, распада — честной платы за хронотранжирство, не восполнимое никакими экстразамедлениями. Ничего подобного. Она ослепительна. Настолько, что обратить хоть какое-то внимание на ее спутников просто не приходит в голову.

Наконец, Маргарита замечает меня. Призывно машет, и золотой дождь очерчивает стрелами ее вскинутую руку.

Подхожу. Стараюсь двигаться плавно и уверенно, по­мня, как отражалась в тех зеркалах, какая я красивая и гибкая, фигура у меня гораздо лучше, чем у Маргариты… не могу. Их слишком много. Накатывает паника, и хочется бежать, подальше от них, прочь отсюда, во флай, в личное пространство, в хронос, расширенный до пределов стен, в свой мир.

— Мальчики, это Ирма, — она поднимается мне навстречу и делает угрожающее движение, от которого я, кажется, все-таки отшатываюсь, хоть и знаю, что тусовщики уровня Маргариты прекрасно умеют изображать ритуальный поцелуй в щечку, на миллиметр не донося до нее хроноса и губ. Улыбаюсь в ответ.

Двое парней (двое?.. только двое?) встают из-за столика. Ближайший ко мне протягивает руку:

— Андрэ.

Перламутрово мерцающий хронос, тоже, наверное, мо­да, скрадывает черты его лица. Его рука повисает в воздухе, потому что это выше моих сил. Киваю, улыбаюсь, повторяю свое имя.

— А это мой друг, — тусовщик глушит неловкость, словно помехи в сети, напором сплошного позитива. — Давай-давай, Чипастый, подойди поближе, познакомься с девушкой!

Поворачиваюсь с окаменевшей улыбкой. Почти решаюсь все-таки подать ему руку, Маргарита же смотрит, это глупо, в конце концов!..

В самый-самый последний момент — понимаю, вздрагиваю, узнаю.

Наши пальцы соприкасаются, и общее пространство, на мгновение зашкалив пронзительным воем и треском, взрывается снопом слепящих искр. Синих, убийственных, невыносимых.

— Как вы относитесь к жанровому сегменту литературы, например к фантастике?

— Ну, знаете, было бы смело назвать этот многогранный и многообещающий бизнес литературой. Вам когда-нибудь попадалась современная фантастическая книга без привязки к мультимедиа? Без игры, без кино, без саундтрека, гипертекста, интерактива? Просто написанная черным по белому, голыми словами? Вот видите, вы уже улыбаетесь. Конечно, я отношусь ко всему этому с понятным восхищением, как к любому перспективному и грандиозному мегапроекту. Но с моей стороны было бы форменным безрассудством туда сунуться. Если я вдруг завтра возьмусь за фантастику, боюсь, получится литература, и не более того. У меня оно почему-то всегда так (смеется).

Интернет здесь ходил хорошо, прямо-таки летал, а вот мобильная связь почти не пробивала. Пришлось встать из-за столика и, оставив ноут, подняться по витой лесенке, причем со второго витка ни столика, ни ноута уже не было видно. Богдан успокоил себя тем, что кроме него в подвальчике сидела только одна девчонка, в очочках и с планшетом, отличница — вряд ли такая пойдет на криминал, соблазнившись громоздким старым компом.

Конечно, он не пошевелился бы, если б звонил кто-то другой, не Леся.

Набрал номер.

Она отозвалась сразу:

— О! Теперь слышно? Богдасик, солнце, мы сидим в «Склянке», подходи. Дождемся тебя и двинем на эротические чтения, они с восьми и до упора, если опоздаем, ничего. Там будет Арночка, я ее обожаю! И, мне тут подсказывают, даже Нечипорук…

Леськин голосок щебетал в трубке, перекрывая далекую музыку, смех и шум, и все это было так странно. Вот он я, стою на ступеньке, облокотившись на перила, прижимаю к уху трубу, а в ней — Леськин голос. И ничего особенного не чувствую, и даже рука не вспотела, с ума сойти. Впрочем, мама всегда говорила, что он, Богдан, бесчувственный. Мама права, она всегда права, он давно научился признавать это на автомате, не задумываясь, что капитально облегчает жизнь.

— Ну? Где ты пропал, опять не слышно?.. Тебя ждать?

— Жди, — сказал Богдан. Хотел добавить «я скоро», но фиг его знает, может быть, скоро не получится, эта «Склянка» черт-те где, и пока принесут счет, пока сдачу… Брал он один чай, а купюра в кошельке оставалась крупная, сотня. И с ней, кстати, предстояло еще как-то дожить до стипендии, а если провожать Лесю на маршрутке, то это семь пятьдесят в оба конца; стоп, маршрутки же ходят до одиннадцати, придется, наверное, брать такси… вот дурак, и кто тебе сказал, что ее некому будет сегодня проводить?

Она все не отключалась с линии, и он повторил:

— Жди.

Спустился вниз. Ноут уже потух, торча посреди столика, словно картина неизвестного художника «Черный прямо­угольник», и когда Богдан почесал кончиком пальца контакную мышку, ничего не изменилось: аккумулятор последнее время держал от силы часа полтора. Очкастая девчонка за соседним столиком старательно возила пальцем по экрану, где не было ни единой картинки, только текст, наверняка филологичка, — а из встроенного в нишу стены аквариума за ней спокойно наблюдали большие сонные рыбы. Чуть-чуть шевелили полупрозрачными хвостами в зыбкую, перетекающую крапинку. На рыб у Богдана получалось смотреть бесконечно, они гипнотизировали, помогали забыть обо всем, даже о времени, вот бы завести себе дома такой аквариум... Да нет, дома — какой смысл?

Время.

Он уложил комп в сумку, подождал, пока нарисуется официантка, и сунул ей сотню прямо в руку; посмотрела неодобрительно, взбежала по лестнице и через минуту вернулась, положив на стол кожаный кармашек со сдачей. Сдачу здесь отсчитывали до копейки, за что Богдан отдельно любил «Подвал». Плюс медлительные рыбы, винтовая лестница, традиционная, хотя это как повезет, тишина и быстрый вай-фай. Но сидеть тут каждый день все-таки выходило дорого — даже если не брать ничего, кроме чая.

С тех пор как позвонила Леся, прошло уже двенадцать минут, спохватился он. А до «Склянки» топать минут двадцать, ну десять, если напрямик, — но напрямик он рисковал заплутать, так и не научившись ориентироваться как следует в нелогичных пересечениях извилистых улочек исторического центра. На рабочей окраине, где Богдан вырос и жил, вдоль одной нескончаемой улицы стояли серые одинаковые общаги, и чтобы не заблудиться, достаточно было давным-давно, еще в детстве, запомнить номер, две черные цифры на гнутой жестянке... Кстати, как после этих самых чтений, которые до упора, возвращаться домой по их району, пешком и с ноутом, он представлял себе очень смутно.

Если Леся вообще его дождется. Может, она сразу же встала, смеясь, из-за столика, и остальные, с кем она там, повставали тоже и двинули ржачной толпой прочь, расписывая друг другу в красках, как он будет мчаться к ним в «Склянку», свесив набок язык. Зачем ей?.. ну мало ли...

Ты дурак, в который раз констатировал Богдан; взбежал по треугольным ступенькам, держась наружного, широкого края. Ты же все равно пойдешь.