Свое время

Литература невозможна без времени. Против этого восстает сам основной ее инструмент — язык, прочно завязанный на глаголы и их временные формы. Глагол — это движение, без времени движения нет, а значит, нет и литературы как таковой. Я сам себя загнал в ловушку, в которой теряю главное свое оружие, саму свою суть, несущую ось. Что я могу? Продолжать озираться по сторонам, фиксировать статичные картинки, поначалу небезынтересные в их причудливости и странности, множить бесконечные наслоения описаний — зачем?

Прошлое — мертвая категория, и если я вижу эти вывески и этих людей, то лишь потому, что извне, со стороны видно вообще все. Но в этом больше нет никакого смысла.

Андрей продолжал идти, просто так, без направления и цели, хромая на каждом шагу и не замечая своей хромоты. Шагал, постукивая пиратским костылем, уже практически ненужным, но исполнявшим некую сигнальную функцию, во всяком случае, так хотелось и казалось, — на самом деле все-таки приходилось идти сквозь людей. Им было все равно, они, разумеется, его и не замечали, существуя каждый в своем времени, но абстрагироваться и спокойно двигаться напролом все равно не получалось: субъективная информация, передаваемая нервным импульсом от глаз к мозгу, перевешивала объективное знание. Особенно когда под ноги попался труп, мужчина в окровавленной шинели, с кричащим запрокинутым лицом. Трупов здесь тоже было много, и казалось, что они материальнее живых людей — намертво, как древние насекомые в янтаре, запечатленные в моменте, когда оборвалось их время.

Движение обрело самоценность, стало кристаллизованным вызовом, неповиновением, попыткой к бегству. Я должен как-то вырваться отсюда, опять неточное и неправильное слово, непростительное для писателя, при чем тут место?.. Но от безвременья наш язык не образует наречий. Найти мое время, вернуть, вжиться назад.

На перекрестке мерцала и трансформировалась на постаменте некая статуя, памятник стоял на этом месте от начала человеческих времен — меняясь при каждой смене идеологии и власти. Повозка, пролетка и несколько автомобилей составляли единого пульсирующего монстра о множестве колес и конских ног. Все они не двигались никуда и не мешали друг другу. В витрине вечного магазина на углу, наслаиваясь друг на друга, танцевали рождественские куколки, громоздилась бутафорская колбаса и зияло выбитое стекло.

Прекрасная женщина в черном бархате в охват узкого изгиба спины, с тонким хлыстом в белых пальцах и тяжелыми завитками страусовых перьев на невидимой шляпке беззвучно смеялась, запрокидывая голову, и билась голубая нить на шее, и ярко искрились вишневые глаза, и все это было мертво уже много-много лет, мертво необратимо, поскольку время не меняет направления, не имеет обратного хода. Но я-то жив!.. И я, конечно, вернусь.

Больше мне, как ни парадоксально, ничего не нужно.

И стоит осознать это, как появляется смысл, истинный смысл в его литературном понимании. Из двух древних и главных эпических тем — война и возвращение домой — я никогда не выбирал войну.

*

Прежде всего попробовать навести фокус. Сосредоточиться и вычленить настоящее: классная, хоть и простенькая, игра слов. Здесь, в историческом центре города, это было нереально, однако Андрей знал место, где задача облегчалась в разы. К тому же ему действительно было туда надо — попытаться забрать нетбук.

Он прикинул направление; ориентироваться Андрей мог и в абсолютно незнакомом городе, и даже если тот представлял собою лабиринт непостижимой логики иного времени. Пространство осталось прежним — и он пошел в отель, постепенно привыкая — и все равно каждый раз невольно напрягаясь и чуть отшатываясь, как перед террариумом с нападающей змеей за толстым стеклом — проходить сквозь людей, вполне материальных и на первый взгляд живых.

Вышел на ту самую улицу, по которой вчера (?!) они прогуливались вдвоем с Полтороцким в поисках кафе. С этой точки уже, по идее, можно было разглядеть отель: в другом городе такая свечка просматривалась бы откуда угодно, но здесь узкие улочки и высокие стены исключали какой бы то ни было обзор. Влажная брусчатка скользила под ногами, но даже споткнувшись и едва не потеряв равновесие, Андрей совсем не почувствовал отдачи в ноге. Вне времени боль теряет точку опоры, спасибо и на том.

Отель он едва не пропустил. Все-таки взгляд идущего человека редко поднимается выше линии его личного горизонта — а на уровне глаз огромные двери коричневатого стекла совершенно терялись в куда более основательной мозаике древней стены, сложенной из мшистого серого камня, яркого кирпича, легкомысленных виньеток, сплошной скучной штукатурки, руин и кучи строительного мусора… Андрей уже почти прошел — и чисто случайно, уловив в наслоениях веков это стеклянное мерцание, запрокинул голову.

Отеля почти не было.

То есть он, конечно, стоял на своем месте и на самом деле не был призрачным и прозрачным — но в контраст к мерцающей и многоуровневой окружающей архитектуре казался сиротливым и голым, мимолетным, одноразовым. Андрей впервые задумался о будущем: в том смысле, представлено ли в калейдоскопной мозаике времен и оно. Огляделся в поисках людей, одетых… как? В серебристые скафандры или, как я, помнится, придумал, в облегающие хроносы с бегущими искрами? Снова перевел взгляд на верхушку отеля, ровно, без малейшего мерцания воткнутую в мутные облака: получается, его так ни разу и не перестроили… То есть не перестроят за все время?

Впрочем, это было отнюдь не главное, что его интересовало. Андрей не без опаски взошел по ступенькам и аккуратно подтолкнул вращающуюся дверь, ту самую, которую мощным жестом проворачивал на двоих Полтороцкий. Эта дверь едва угадывалась в сплошной стене, и пройти сквозь нее было то же самое, что проникнуть на железнодорожную платформу в любимой Филовой, а теперь и Марииной книжке, супербестселлере всех времен и народов, никогда тебе не достичь подобного успеха, сколько ни тщись и ни завидуй. Усмехнувшись, Андрей слегка отклонился назад — и бросился в стену с разбега, ударив в движении по створке.

Показалось, будто его измолотили в сельскохозяйственной машине или устроили армейскую «темную». Шипя от боли — к счастью, стремительно уходящей — Андрей остановился посреди отельного холла. Что это было — древние стены снесенных построек?.. но если так, я бы вообще сюда не попал. Возможно, дело в том, что адская машина вращающейся двери в принципе не имеет строгого места в пространстве — если вычесть время.

В холле тоже толпились люди, в этой толпе, кроме ее густоты, почти не было ничего странного: люди как люди, статусные командировочные, вип-гости, туристы. Проходить сквозь них Андрей не решался, пробираться не получалось — слишком плотно они клубились, преграждая не то что путь, а даже и обзор на ресепшн. Впрочем, штурмовать стойку было необязательно, у него имелась при себе магнитная карточка-ключ; сработает ли она в безвременье?.. Андрей попытался заговорить, ни с кем конкретно, просто вежливая фраза, пущенная, будто пробный мяч, в пространство — во время? — но никто ему не ответил, не обернулся на голос, никак не отреагировал. Ни один.

Куда теперь?.. Лестница, лифт? Что безопаснее, что меньше зависит от времени?

Конечно, он выбрал лестницу.

Бесконечные пролеты ложились под ноги ровно, без неожиданностей — достаточно было уловить ритм, встроиться и не смотреть вниз. Людей здесь, по сравнению с холлом, почти не было, так, редкие встречные, выловленные из всего спектра времени, эта лестница и не предназначалась для людей, дань требованиям безопасности, не больше. Здесь даже не были обозначены этажи, и Андрей не сразу спо­хватился, что не помешало бы их считать. Начал с приблизительной цифры, шестой-седьмой, а может быть и пятый, а у меня двадцать третий, не такая уж страшная погрешность. Когда поднимусь, будет видно по номерам номеров, то есть, конечно, комнат, смешная тавтология, да.

Отвлекся — и вдруг опять врезался в толпу.

Толпа началась на уровне десятого этажа, она роилась, толкалась, отчаянно стремилась — и не попадала — вниз. Андрей притормозил было, понимая, что это не имеет смысла, встречные люди в любом случае пребывали в своем времени, не замечая его движения против общего вектора. Идти сквозь них оказалось нетрудно, особенно если прищуриться, нарочно смазывая фокус. Но если навести, если присмотреться… Я писатель, я присматриваюсь ко всему, не упуская ни одной возможности наблюдения, особенно с гарантией остаться незамеченным.

Эта внезапная толпа не походила на ту, что заполоняла город и даже холл внизу. Не было броуновской хаотичности — была одна общая цель. И, кажется (Андрей невольно прислонился к стене, будто бы пропуская бегущих, хотя это не имело ни малейшего смысла), многие из них пребывали в одном, общем времени. Они жестко работали локтями, отпихивали друг друга, кого-то сбили с ног, какая-то женщина беззвучно кричала, прижатая к перилам. Этим людям очень нужно было попасть вниз.

Здесь что-то когда-то случилось. Андрей напрягся, припоминая: он уже успел выслушать немало баек из истории отеля, у которого было в городе столько недоброжелателей, что любая безобразная пьянка в номерах, не говоря уже об экстраординарном случае вроде самоубийства (о самоубийстве — кто-то прыгнул с верхней обзорной площадки — ему рассказывали точно), мгновенно становилась то ли преданием, то ли уликой, подшитой к делу. И бы­ло что-то такое еще, с общей эвакуацией гостей… пожар?.. химическая угроза?..

Он старался рассуждать отвлеченно: удобно и вроде бы легко для человека, по определению пребывающего вовне. Он шел сквозь людей, охваченных диким, материальным ужасом, и постепенно их страх проникал, словно едкая щелочь, через прозрачную пленку времени — и разъедал пространство, и становился невыносимым. Скорее бы все это кончилось. Двадцатый, двадцать первый, двадцать второй этаж. Или уже двадцать третий? — надо заглянуть в коридор и проверить. Да, слава богу, двадцать третий.

В коридоре оказалось не то чтобы посвободнее, но здесь люди мельтешили хаотично, в разных направлениях, как он уже привык. Андрей, не останавливаясь, прошел к своему номеру, на ходу шаря в кармане в поисках карточки-ключа, почему-то казалось важным проделать опыт сразу, без паузы, с разгону, как он проходил сквозь вращающуюся дверь — словно только так и можно было обмануть безвременье. Карточка скользнула в щель легко и точно; ничего тут никогда, с момента постройки, не менялось и не передвигалось в пространстве. На замке вспыхнула зеленая лампочка. С веселым недоверием Андрей распахнул дверь.

*

В номере все оставалось по-прежнему; а он уже был готов к тому, чтобы встретить здесь всех — за всю недлинную, но все-таки историю отеля — бывших и, возможно, будущих его постояльцев, не говоря уже об их многочисленных пожитках и чемоданах. Нет, просто мой номер, убранный с утра, с профессионально застеленной конвертом кроватью, моим рюкзаком на полу, моей кружкой на тумбочке и моим нетбуком, стоящим рядом на подзарядке.

Странно; хотя, кажется, я понял.

Здесь — мое пускай мимолетное (что, впрочем, потеряло релевантность), но все-таки личное пространство, оно сохранило отпечаток моего времени, очертило своими стенами границы моего хроноса. Безвременье не добралось сюда, не преодолело преграды из крапчатых обоев и тяжелых порть­ер с кистями, символизирующих роскошь вне рамок ка­ко­го-либо вменяемого стиля; но так даже и лучше. Не зря я всю жизнь любил отели и умел обживаться в них в считанные минуты, уже через час ощущая себя по-настоящему дома. Да, тут мое личное пространство, мой хронос, мое время. Осталось только закрепиться в нем, встроиться, вжиться назад — и спокойно, без проблем выйти наружу, передвигаясь синхронно во времени и пространстве, как все нормальные люди.

Первым делом Андрей, конечно, раскрыл нетбук.

Он не выключил его, ставя на подзарядку, и потому обнаружил сразу в рабочем состоянии, на открытом файле той самой новой вещи, о которой знал теперь гораздо больше, чем когда-либо, это знание было увлекательным и точным, и закололо меленькими иголками кончики пальцев: работать, работать!.. Да ладно, не так уж трудно сделать, чтобы это несвойственное человеку желание проскочило мимо, прошло. Сейчас гораздо нужнее и важнее другое.

С нетерпением, азартом и даже некоторой опаской Андрей вошел в интернет.

В моем придуманном — вернее, придумываемом, создаваемом в процессе — мире именно сеть служит некой территорией, единой для всех, стабилизирует его, не дает рассыпаться, сводит к общему знаменателю. В сети можно синхронизироваться, вступить в коммуникацию, договориться, там происходит практически все взаимодействие, необходимое человеку, у которого есть свое время. Вдоль и поперек пронизанная таймерами и утыканная цифровыми циферблатами, сеть и в нашей реальности подчиняет себе время — настолько, насколько это возможно вообще. Сеть должна стать моим союзником, вытащить меня отсюда… Черт, вместо неточного «отсюда» надо придумать какое-нибудь новое слово…

Стартовой страницей у него уже много лет была почта, средоточение практически всей деловой и личной жизни, Андрей постоянно забывал ее запаролить и каждый раз утешался прозрачным самоощущением человека, которому нечего скрывать — ни от жены, ни от друзей и врагов, ни от партнеров. Ага, с утра только четыре новых письма, внешний мир по-прежнему живет чуть медленнее меня-прежнего, не выпавшего в безвременье. Два деловых, издательских, одно — явный спам (а провайдер клялся, что поставил хорошую и умную спаморезку) и последнее из дому, от Инны.

Открыл.

«Муж, привет, как ты там?»

Инна писала, как всегда, спокойно и скупо, всего три-четыре строчки с ритуальным вопросом в начале и тоже ритуальным, почти магическим тайным словом в конце: «возвращайся». Андрей улыбнулся: если это заклинание неспособно вытащить меня из безвременья, то я даже и не знаю. В маленькой, как ее ладони, горсти не таких уж значительных фактов — опунция зацвела, Надюшка нашла большого жука, Мария хочет постричься, Филу задали прочесть хорошую английскую сказку, что посоветуешь? — шелестела и пересыпалась вся его домашняя жизнь, все то, к чему он не мог не вернуться. В этой жизни почти не было примет времени, возможных зацепок, разве что косвенные (в какой день у Филиппа ближайший английский? — был в пятницу, как раз когда я улетал, а следующий во вторник, до вторника что-нибудь придумаем), и Андрей глянул в шапку письма, на сетевую метку, четкий и однозначный временной якорь: отправлено в субботу, 08.59, правильно, я на тот момент уже минут двадцать как, позавтракав, вышел из отеля.

А теперь я отвечу, и мое письмо тоже обретет свою метку: отправлено тогда-то, с точностью до минуты, и ускольз­нувшее время окончательно станет снова моим.

«Привет, жена».

…Он поставил точку, еще улыбаясь от мимолетного, но живого и настоящего ощущения встречи, прикосновения, разговора; каждый раз, отписываясь домой даже парой строк, я чувствую на себе это тепло, и оно меня, кроме шуток, и греет, и хранит, — и нажал на клавишу send. Окошко с письмом пропало — ушло! — закрутилось мерцающее колесико…

Андрей смотрел, с нетерпением ожидая цифры.

Оно крутилось, и крутилось, и крутилось. Долго, безнадежно, бесконечно.

*

Он перепробовал все.

Пытался отвечать на другие письма, даже отправил мейл самому себе — ради тех самых циферок в шапке; письма не уходили, подвисали в бесконечности безвременья. Вышел на фейсбук: в свое время, когда эта штука была на пике, Андрей завел себе аккаунт и развлекал публику фотографиями с многочисленных географических точек, где бывал в литературных поездках; а потом надоело. Фейсбук шевелился и сейчас, хоть уже и не с прежней силой — теснили конкуренты, в сети каждый год появляется что-то радикально новое, к чему с восторгом устремляется публика, нацеленная на одно: оставаться в тренде, не проиграть никому в новизне. Статусы, лайки, комментарии, с последними негусто, но Андрея интересовало другое — пометки-крючки времени под каждой записью: сутки назад, два часа назад, минуту назад… Самые свежие, как и положено, периодически меняли значение: две минуты назад… три минуты… В сети было свое время, четкое, структурировавшее всё и всех, диктующее свои правила. Но когда Андрей попытался написать контрольный статус, прокомментировать кого-то, просто поставить очередной лайк — ничего у него не вышло.

Он ходил по самым разным сайтам — новостным, рекламным, фанатским, порнушным, пытался где-то регистрироваться, хоть как-то встроиться в виртуальный мир, в отличие от реального казавшийся таким прочным, привычным, прежним. Но сеть отторгала его, как чужеродный элемент, не желала иметь с ним дело, не видела в упор. В нашем несовершенном мире вне времени автоматически озна­чает вне сети. И не придумано специальных настроек, чтобы синхронизироваться по Абсолютным Часам.

Таймеры на местных сайтах, кстати, показывали вечер субботы — 21.00 — но в это столь простое и точное время нельзя было верить, оно всего лишь мимикрировало под настройки моего хроноса, притворилось настоящим и ничего не означало. В этом фальшивом времени меня еще не искали: на фестивале постоянно случаются недоразумения и накладки, мало ли кто и почему не явился на свою автограф-сессию, у многих в неподходящий момент разряжается мобильный, и никому пока не пришло в голову поднимать тревогу, милицию и прессу.

Кстати, о мобильном; наверное, имело смысл поставить его на подзарядку и попробовать воспользоваться — а вдруг? Предмет излишества, которым Андрей стойко не обзаводился много лет, отставая от моды, а под конец уже и от здравого смысла, считая, что наличие постоянной связи только мешает по-настоящему ответственно планировать свое и чужое время; он мог оказаться союзником — в силу своих сложных и неразрывных взаимоотношений со временем. Кроме того, только в мобильном у Андрея были часы.

Он воткнул зарядку в розетку (как легко и беспроблемно получается все с электричеством — даже подозрительно), тут же включил трубу, глянул на таймер — ну конечно, 21.07, все та же фальшивка для внутреннего пользования, интересно будет вынести телефон за пределы номера и посмотреть, что получится — и просмотрел непринятые звонки: Ольга, Нечипорук, несколько раз незнакомый номер, наверное кто-то из организаторов фестиваля, Скуркис, испанцы, Марина из литагентства, два раза мама, вот кто всегда начинает волноваться первой, даже в этом, чудом сохраненном локальном времени. Инна звонила только по крайней необходимости; для того чтобы просто держать на расстоянии связь, ей, человеку визуальному и вербальному, как и он сам, вполне хватало переписки.

Перезванивая маме, Андрей уже знал, как оно будет. То же вращающееся колечко, только в аудиоформате. Бесконечные длинные гудки.

Он проверил последнюю возможность: попытался расширить границы хроноса, позвонив по внутреннему телефону на ресепшн. И что-то клацнуло, и отозвался милый девичий голос с певучим местным выговором, Андрей был готов ее расцеловать, живую, замечательную, отозвавшуюся сквозь безвременье!.. И тут она повторила ту же фразу по-английски, потом по-французски все тем же говором, превратившимся в акцент… автоответчик. Пискнул сигнал, и наступила знакомая бесконечность.

Выхода не было.

Было несколько возможностей — а по большому счету только две, самая простая вариативная развилка.

Я могу остаться здесь, в уютном хроносе, во внутреннем мирке, так похожем на настоящий, с выходом в сеть, которая прекрасно заменяет реальность всякому человеку, выпавшему из времени. Остаться и беспристрастно наблюдать со стороны все то, что многие на полном серьезе считают жизнью. Что-то в этом есть: по крайней мере, здесь мое внутреннее время идет, и вскоре (как, оказывается, приятно употреблять с полным правом подобные слова!) я узнаю новости о себе. Побываю, черт возьми, на собственных похоронах… Если все это, конечно, будет: тревога, розыски, комментарии, версии, похороны. Не знаю. Возможно, безвременье выкрутится как-то иначе, в любом случае интересно, с какой стороны ни посмотреть.

Посмотреть можно. Но повлиять, как мы уже выяснили — никак. Просто смотреть и знать, что те же самые новости в той же сети, в новостях, на фейсбуке — но в своем времени — лихорадочно отслеживает и листает Инка, и старается держаться, и до последнего скрывает от свекрови и детей…

Вторая возможность.

Вторая — это выйти отсюда. Выйти назад в призрачный, но все-таки парадоксально реальный мир с несметными толпами людей, проходящих друг сквозь друга, с трупами и живыми, руинами и парадными фасадами в одном и том же срезе пространства. Выйти и наблюдать со стороны, потому что выбора у меня все равно нет. И попытаться все же понять, как он устроен — мир, из которого вычли время.

*

Он принял душ, переоделся и сменил повязку на щиколотке, собрался, взяв с собой и нетбук, и мобильный, и теп­лую куртку, и кружку с кипятильником, и даже зачем-то початую пачку сухого печенья, обнаруженную в рюкзаке; сидя в номере, Андрей успел проголодаться и выпил мятного чаю, но предполагал, что снаружи, в безвременье, голод исчезнет, как и боль.

Больше всего смущала лестница. Эта жутковатая толпа, резко редеющая ниже десятого этажа — почему? Ближайшая, чисто географически, загадка безвременья, по идее, она первой требовала к себе внимания и поисков решения — но именно эту загадку Андрей предпочел бы не трогать, оставить в покое, забыть; он сам не понимал почему, отторжение было иррациональным, словно нежелание прикоснуться к непонятного происхождения слизи. Потом. Когда появится время.

Можно попытаться вызвать лифт. Электроника пока хорошо себя проявляла; правда, внутри моего личного пространства — но вне я просто еще не пробовал. Андрей завернул к лифтовой шахте, нажал на кнопку, она послушно засветилась… Нет.

Лифты в отеле были помпезно-прозрачные, и сквозь стеклянные стенки шахты хорошо просматривалось, что человеческий аквариум набит под завязку по всей длине: безвременье честно отображало кабинку в каждый момент ее непрерывного движения вверх-вниз, и не дай бог угодить в эту колбу, откуда может и не оказаться выхода. И вообще стоило бы, вспомним вращающуюся дверь (как бы, кстати, ее обойти?) держаться подальше от вещей, пребывающих в постоянном движении.

Развернулся и двинулся к лестнице; так первопроходцы входят в холодную мутную воду реки с илистым дном, решительно и сурово, придерживая над головой рюкзак и палатку со спальником — если очень нужно на тот берег.

…Спустился.

В поисках другого выхода из вестибюля — кажется, был такой сбоку, и с обычной дверью я как-нибудь справлюсь, должно быть проще, — Андрей немного побродил по периметру, стараясь держаться поближе к мягким пуфикам у стены, сквозь которые проступали руины выше человеческого роста; интересно, на месте чего возвели это здание, что разрушили? — да ладно, никуда ведь он не делся, дом-предшественник, по которому наверняка плачут культурные активисты, вот сейчас выйду и рассмотрю как следует снаружи. Искомая дверь обнаружилась и выпустила почти без сопротивления; еще немного, и я научусь проходить сквозь стены. Если принять во внимание, что любой стены в каком-нибудь времени еще или уже не существует…

Отошел к противоположной стороне улицы, многослойной, мерцающей, но все же куда более цельной, и всмотрелся в развалины на месте поблескивающей стены. И сглотнул, и передернул плечами, прогоняя озноб, и малодушно — беспристрастный наблюдатель! — подумал, что лучше б он этого не делал, не останавливался, не наводил резкость, не смотрел.

Горы битого стекла, перекрученные кабели, женская голова в разбитых очках, расплавленная панель какой-то электроники, трубы, обрывки ткани, яркая игрушка в детской ручке… расколотая ванна, крошка из кафельной плитки, спекшийся пластик, сажа, пепел, раздавленные и обугленные трупы… Когда?!

— А хрен разберешь. Потому и нету смысла.

Андрей вздрогнул, взвился, обернулся.

Человек смотрел на него. Улыбнулся щербатой улыбкой. Небритый, с синеватым опухшим лицом и неопрятным седым хвостиком из-под растянутого берета, в заскорузлом бомжовом одеянии, подвязанном зеленым женским пояс­ком. В сумеречном полумраке этот человек все же отбрасывал неясную длинную тень через всю улицу.

Только одну тень. 

IV

— Я хочу есть.

Говорю — и тут же понимаю, что это неправда, я не хочу есть, я не смогу проглотить ни крошки, даже если мне сейчас предложат. Хочу пить. Жгуче, настолько, что перехватывает горло сухим обручем, а язык становится пупырчатым, как поверхность сенсорной панели для незрячих.

— Есть?! — с возбужденной, болезненной радостью переспрашивает Игар. — Так пошли!

Тянет меня куда-то вбок. Молча отбиваюсь, выдергиваю руку.

— Ирма! Ну сколько можно?.. Я сам уже голодный, как… Пойми, это пле… Мир-коммуна, здесь так надо, все так делают!

— Нет.

— Ну чего, чего ты боишься?!

Он боится и сам. Боится дико и непобедимо, иногда становится заметно, как подрагивают у него коленки, и свой мобильный в трясущихся пальцах Игар перестал крутить после того, как три раза подряд упустил на землю. Боится того же, что и я. И зря надеется это скрыть.

А ведь сначала я боялась прямо противоположного. Я думала, они меня схватят, пленят, сделают со мной что-нибудь ужасное — эти, появившиеся из-под земли, которым Игар привел меня и сдал, гармоничную самодостаточную… идиотку, лишенную начисто не только интеллекта — банального инстинкта самосохранения.

Но они лишь провели нас внутрь. Через целую анфиладу порталов, лазерных и силовых заграждений, систему паролей и кодов, и с каждым из них становилось все тоскливее и безнадежнее. Я пыталась сопротивляться, да! Жмурилась, не давая датчику считать рисунок сетчатки, вырывалась, изворачивалась и закрывала голову руками, до последнего защищая свой генетический материал, в конце концов все-таки доставшийся им длинный рыжий волос… А Игар монотонно уговаривал успокоиться, не вести себя, как дура, — очень вовремя вспомнил!!! И я орала на него, потому что эти были просто безликой сумеречной силой, а он — человеком, которому я доверилась, мерзавцем, предателем, сволочью!.. Ни одно из известных мне слов не было достаточно сильным для него.

Он молчал. Только иногда поглядывал на них, виновато пожимая плечами.

А потом они навесили нам на одежду кусочки пластика с именами и сказали: «Добро пожаловать в Мир-коммуну!». Затем развернулись и ушли. Совсем.

И я поняла, что по-настоящему страшно — другое.

— Ирма, ну подожди. Хочешь, я зайду сам, первый?.. Вынесу тебе какой-нибудь еды. Пить хочешь?

— Нет!!!

Я не хочу пить. Я хочу в туалет — позорно, нестерпимо. Мгновение назад — внешнее, абсолютное, независимое мгновение! — не хотела, даже не думала об этом, а теперь… Сжимаю ноги под юбкой, неуместно длинной, обтрепанной и порванной у края подола. Не знаю, что страшнее. Я ничего уже не знаю.

В стене, напротив которой мы остановились, чернеет полуоткрытой щелью прямоугольный люк; то есть дверь, Игар говорил, а я все время упускаю из виду, что у них нет ни люков, ни шлюзов, есть вот эти двери — а сразу же за ними…

Чужое. Личное. Пространство.

Я не могу туда войти. Ни за что. Пускай буду сколько угодно твердить себе вслед за Игаром, что в плебс-квартале (или как они его сами называют? — опять забыла, Игар постоянно забывает тоже) не бывает хроноконфликтов, и личного пространства, как и хроноса, нет ни у кого, вообще, по определению, и каждый человек может войти в любой дом (ага, это называется «дом» — не дом в нашем, настоящем понимании, а просто здание) и взять все, что ему нужно, так принято, они всегда так живут. Но я не могу. Чужое личное пространство — табу, я знала это всю жизнь, это глубокое, на подкорке, знание сильнее меня… и потом, там же могут быть люди!!!

Игар смотрит, прищурившись. И вдруг берет меня за руку:

— Пойдем.

Он уже привык, освоил беззастенчивое и беспроигрышное «пойдем» — без нужды в согласии, да и вовсе в ответе, в комплекте с резким властным движением, тянущим за собой. Сопротивляться бессмысленно, да мне и не хватает ни решимости, ни силы. Не успеваю подхватить юбку, спотыкаюсь на каменных выступах, ведущих вверх.

— Ступеньки, — говорит Игар. — Под ноги смотри.

Я смотрю под ноги. Вижу полустертый узор коврового покрытия, поворот, голый порог. Только туда, вниз, потому что если поднять глаза — напорешься, как на множество заостренных игл или лазерных лучей, на чужие взгляды. Их много, они со всех сторон, я ощущаю их болезненно, словно исколотой кожей, и это моя последняя хрупкая защита: не смотреть.

— Всем привет, — говорит Игар, и в голосе его дрожь, неумело маскируемая звонким вызовом.

Ему не отвечают, и от этого становится еще страшнее.