Свое время

Дописываю было имя, но в последний момент стираю, отправляю так. Тестовое задание для разведчиков, для всемогущей шпионской сети, или за кого они там себя выдают. И Лизка будет довольна — если, конечно, справятся.

«Ваш правнук Игар Сун в данный момент по Абсолютным часам находится в плебс-квартале».

«Где?!»

Вместо фильтров изумления, возмущения, недоверия — представляю себе этот неопределенно-бурый микс — старые добрые восклицательные знаки. Не знаю, сумеет ли мой собеседник их адекватно считать.

Конечно же, он просто отвечает на вопрос:

«Координаты пересечения: 45.11.с.ш. 23.16.в.д. 10.35.а.в. Дальше мы его не вели. Вы сами сможете это сделать, как только получите от нас коды доступа».

Игар. Что он там забыл, дурачок?!

Я так и не увидел его взрослым и потому вызываю в памяти ребенком, худеньким и большеглазым, умничкой, запомнившим с детства приват-коды эквопотоков. Золотой мальчик, потенциальный энергофинансовый гений, мой родной правнук!!! — в конечном итоге тоже пошел за тобой, Женька Крамер. Что, черт возьми, ты показал ему такого, что его пленило и притянуло, призвало под твои знамена, да просто привлекло его любопытство?! Нет ничего банальнее и скучнее плебс-квартала, им всем внушают это с детства, — но ты победил, Крамер, ты оказался убедительнее, ты увел его у меня, моего единственного родного мальчика, надежду и утешение моей старости. Да как ты посмел?!

Так, спокойно. Кажется, моя старческая сентиментальность перехлестнула все возможные границы, дальше только старческий же маразм. Поехали: число пи до двадцать второго знака. Последовательность Фибоначчи. Карл у Клары украл кораллы…

«Господин Сун?»

А этот Морли, оказывается, до сих пор висит на коммуникации. Чего ему от меня надо вообще?

«Что вам нужно?»

Он считывает мою реплику как прямой вопрос, и он прав.

«Мы даем вам коды плебс-квартала до пятнадцатой степени доступа. Вы отслеживаете расщепленный эквопоток; надеюсь, вы понимаете, господин Сун, что время упущено и вам придется несколько ускориться? Это первое. Далее…»

Включаю опцию записи. Потом, позже, на свежую голову, разберусь подробнее, в деталях. Может быть, и соглашусь… Да куда я денусь?

Перед тем как встать из-за панели, выпускаю Паютку на экран. Она резвится, перебирая тонкими зелеными лапками по бегущим строкам коммуникации, словно по живой, клонящейся на ветру траве.

Андрей Маркович предпочитает подчеркнуто демократичный стиль. По признанию писателя, одежду он чаще покупает в Европе: «Потому что у меня там бывает на это время». Однако, по его словам, названия мировых брендов ни о чем ему не говорят: «Если понадобится для книги, для характеристики персонажа, которому это важно, понимаете? — изучу». Автор бестселлеров с мировым именем признался нашему изданию, что его редко узнают на улицах, и ему это нравится: легко затеряться в толпе. На наш традиционный вопрос о марке его часов Андрей Маркович ответил, что часов не носит вообще.

— За нашу встречу — это будет попсово, — сказал, поднимая рюмку, Скуркис. — За судьбы литературы, по-моему, излишне претенциозно. За любовь пока рано…

— Так за что же мы выпьем? — засмеялась Машенька.

— Подожди, дорогая. Не может быть, чтобы мы нашли повод не выпить.

Пошляк, поморщилась Вера. Зачем я вообще здесь?

Она посмотрела на раскрытую программку, лежащую на коленях, которую за утренним чаем аккуратно, как в детстве телепрограмму, пометила шариковой ручкой, обведя овалами время и подчеркнув места интересных событий. Их было много, они наползали друг на друга по времени и разбегались в пространстве, причем по незнакомому городу: соотнести его с условной картой на обложке программы у Веры не получалось категорически. Она собиралась предложить компанию кому-нибудь из девочек, но все они успели уйти из хостела раньше, чем Вера проснулась; возможно, обиделись за вчера, и эта непроясненность до сих пор сидела в ней невидимой волосяной занозой. А потом в номер заглянули Машенька с Красоткиным и Берштейном, и конечно, Вера согласилась пойти с ними. Скуркис привязался к компании позже. Держался он так, будто ничего не случилось, постоянно хохмил и острил, хотя лично Вере не адресовал ни реплики, ни слова.

— За Андрюху, — пророкотал артист и депутат Полтороцкий. — Возражения не принимаются. За тебя, дорогой!

Маркович сдержанно улыбнулся, но отнекиваться не стал. Машенька, Красоткин и Скуркис с готовностью вскинули бокалы. Нереально юный мальчик и его барышня, чье маленькое ушко было варварски пробито полудюжиной серег, переглянулись поверх коснувшихся стаканов, словно передали друг другу закодированную информацию на чужом языке. Вера пригубила тоже.

Это было уже третье за сегодняшний день кафе, где они, по выражению Машеньки, «падали»; на сей раз в произвольном месте неподалеку, чтобы подождать Берштейна. Робкое предложение Веры остаться там, в «Прихожей», и послушать его — самого Берштейна! — беззвучно кануло в пространство. Конечно, ни успешного писателя Марковича, давним знакомством с которым безмерно гордился Скуркис, ни Полтороцкого, самонадеянного стареющего актера с депутатским значком, ни тем более этих детей стихи не могли интересовать по определению. Но Машенька, Миша?.. но она сама?

Отмеченные события в программке напоминали четки фасолевидной формы. Многие из них уже ускользнули по ниточке в прошлое, другие в это самое врямя неумолимо теряли актуальность. Вера не была пока нигде.

— За что я люблю всяческие культурные мероприятия, фестивали, — между тем вещал Полтороцкий, сам себя назначивший тамадой за столом, и за отсутствием Берштейна соперничать с ним было некому. — Я люблю их за локальную остановку времени. Нет, остановка — это, пожалуй, сказано слишком, однако, согласитесь, оно здесь начинает течь совершенно по-иному. Взрослые, занятые, задерганные в жизни люди наконец-то могут позволить себе, как сказал поэт, роскошь человеческого общения…

— Прозаик, — пробормотала девочка в серьгах. Возможно, рассчитывая, что Полтороцкий не услышит — но он был из тех пронырливых, не переносимых ею, Верой, по определению типов, которые чувствуют спиной и слышат все.

— Арночка, вы солнце, — восхитился он, сгребая ее в охапку; мальчик напрягся, и стало его жаль, болезненно, пронзительно. — Такая умненькая, такая юная и так много уже успели в жизни. Но вам, конечно, кажется, что мало. Вам хочется ускорять и ускорять свое время… Это когда-нибудь пройдет. И вы вспомните, что говорил старик Полтороцкий…

Андрей Маркович еле заметно усмехнулся. Он Вере нравился: немногословный, ироничный молодой человек. Они застали самый конец его встречи с читателями, когда знаменитого писателя уже не было видно в плотном кольце охотников за автографами. Однако Скуркис решительно ввинтился в толпу и вернулся с живым трофеем; его яркую до неприличия радость добытчика несколько омрачало присутствие незапланированных довесков — Полтороцкого и юной поэтессы (Вера тщетно пыталась представить, какие эта девочка может писать стихи) с ее мальчиком-студентом.

— С вами реально клево, — сказала Арна, вставая и поправляя косынку, съехавшую от депутатских объятий; Вера с легким шоком заметила отсутствие под ней волос, хотя, может, и показалось. — Только нас с Богданом сегодня еще ждут в нескольких местах.

Мальчик с готовностью подскочил тоже.

Полтороцкий широко ухмыльнулся и развел руками:

— Вот. Я же говорил. Удачи вам, Арночка. Все наши договоренности в силе, если что, звоните мне на мобильный.

Вера сморгнула — и в следующий момент увидела юную парочку уже далеко за широким окном, таким же прозрачным, как воздух под ярким солнцем. Они шли, держась за руки, и незаметный дефект стекла преломил их фигурки, подсветил мимолетной радугой.

Все взгляды проводили их до угла. Машенька прильнула щекой к массивному красоткинскому плечу.

— Какая чудесная сегодня погода, — сказала она. — Невероятно для этого города, особенно осенью.

— Ни разу такого не было, — поддержал Скуркис. — Все го­ды, насколько я помню, неумолимо лил дождь. Правда, Андрей?

Маркович подтвердил односложно: похоже, он вообще собирался отмалчиваться, не реагируя на попытки вовлечь его в разговор. И его можно понять, подумала Вера, человек только со встречи с читателями, а ведь прозаикам гораздо труднее, чем поэтам — приходится все время говорить, отвечать на вопросы, импровизировать в случае вынужденных пауз и провисов, когда поэту достаточно почитать стихи… Она ободряюще ему улыбнулась. Приняла ответную улыбку, полную концентрированной вежливости, и опустила глаза. Ну зачем Скуркис его к нам сюда затащил?..

— Люблю разговоры о погоде, а вы?

Заговорщический шепот прозвучал прямо над ухом, и Ве­ра вздрогнула, одновременно услышав — оказывается, она опять выпала из общего разговора, соскользнула со звуковой дорожки, как с ней бывало часто, — как Миша Красоткин и вправду гулким басом развивает тему прошлогоднего дождя и сопутствовавших ему событий. Обернулась и увидела слишком близко и низко нависающую физиономию Полтороцкого; разглядела ниточки тонального крема в морщинистых мешках под глазами и вдохнула тяжелый запах парфюма. Инстинктивно отодвинулась, возвращая себе личное пространство. И ответила, осознав задним числом, что безотчетно копирует исчерпывающую краткость Марковича:

— Я — нет.

— Напрасно, — приглушенный голос совершенно не мешал дуэту Машеньки и Миши с вкраплениями реплик Скуркиса. — Когда люди говорят о погоде, это замечательно. Это значит, что им все равно, о чем говорить, зато доставляет наслаждение сам процесс.

— Наслаждение?

Она не собиралась иронизировать, поощряя его на дальнейший разговор. Вырвалось; Вера прикусила изнутри губу. Полтороцкий представлял собою ненавистную ей с юности породу самовлюбленных самцов, обласканных во всех сферах жизни и тем парадоксальнее зависимых от необходимости ежечасно распускать перед кем-то перья. Девочка ушла, и поскольку к Машеньке при живом Мише не подступиться, он пытается теперь обаять меня. Еще пару минут, и полезет с объятиями, подумала она с тоской. Долго ли еще ждать Берштейна?

Взглянула на часы, попутно скользнув взглядом по программке: чтобы увидеть в ней что-то актуальное, уже надо переворачивать страницу. Берштейн, впрочем, должен подойти совсем скоро…

— Конечно. Посмотрите на них.

Она посмотрела. Только посмотрела, позабыв подключить звук.

Скуркис бурно жестикулировал, рассказывая что-то спе­цифически, интимно, не для всех смешное, и Машенька смеялась, по-девичьи запрокинув подбородок, и Красоткин хохотал тоже, громадной ладонью охватывая ее маленькое плечо, и все вместе они составляли идеальный треугольник, жесткую фигуру, самодостаточную и нерушимую, сыгранный и слаженный ансамбль. Прорезался звук: скрипка, ударные, контрабас — и никаких осмысленных слов. Маркович сидел рядом посторонним и не слишком-то нужным наблюдателем, к которому уже не оборачивались, не обращались. Не говоря о Полтороцком и о ней самой.

— Они остановили время, — заговорщически прошептал актер. — Вы же слышали, Вера, сто раз слышали эту расхожую, пошлую поговорку, которая когда-то была гениальной поэтической строкой: остановись, мгновенье, ты прекрасно?.. А теперь посмотрите, полюбуйтесь, как это делается. Наше с вами время идет, вы вон нервничаете, я же вижу, — а у них стоит. У них получилось, поскольку они счастливы. И соответственно наоборот.

— Наоборот?

— Ну да. Счастливые часов не наблюдают. Тоже заезжено будь здоров, но ведь правда.

Он расправил плечи, довольный собой; скользкий дизайнерский галстук заерзал, как рыба, между перекосившимися лацканами пиджака. Актер Актерыч, возведенный в квадрат депутатским мандатом. Вера никак не могла припомнить его известного всей стране отчества.

Тем временем Миша Красоткин, отпустив Машеньку, говорил по телефону, кажется, объяснял кому-то, где именно они сидят и как сюда дойти, — Берштейну? Вера прислушалась, усилием воли заставляя себя подключиться к бесконечно далекой звуковой дорожке, и, кажется, уловила в трубке совсем уже космически отдаленное берштейновское стаккато.

— Если мы с вами сейчас убежим, они даже не заметят, — прозвучал, по контрасту, мягко и совсем близко Полтороцкий. — Спорим, га?

Все в нем было рассчитано, отрепетировано тысячу раз, включая это якобы простонародное гортанное «га», сто тысяч раз он уводил вот так из-за стола понравившуюся женщину, а за отсутствием выбора — любую, просто по привычке, чтобы не терять формы; с тем же фатальным автоматизмом он, наверное, бегает или распевается по утрам. Вера едва удержала на подходе к лицу брезгливую гримасу. Заговорить с Машенькой, или, может, спросить Красоткина, Берштейн ли это звонит и скоро ли он подойдет… Она вдруг напоролась на отсутствующий взгляд Скуркиса и опустила глаза.

— Решайтесь, Вера. Смотрите, Андрюха уже проделал этот фокус.

— Где?

Она изумленно обернулась, досадуя на себя за вырвавшийся дурацкий вопрос — и действительно увидела пустой стул там, где только что сидел, молча наблюдая за остальными, знаменитый писатель Андрей Маркович.

— У него автограф-сессия, — пояснил Полтороцкий. — То есть, кажется, две. У Андрея здесь работа, он не может позволить себе остановиться… и даже замедлиться слегка. Не то что мы с тобой.

— Не помню, чтоб мы с вами переходили на ты.

Сказала — и поморщилась внутренне от собственного тона, от манерной фальши, не то чиновной, не то учительской: я же поэт, я живу в мире творческих людей, где на «ты» друг с другом все, где не имеют значения глупые формальности и какие-либо табели о рангах, за исключением поэтического мастерства. Но он был — чужой, случайный, пришлый, и он снова нависал чересчур близко, щекоча театральным шепотом ухо и шею. Захотелось пересесть на один из освободившихся стульев; Вера чуть было так и не сделала и содрогнулась, представив себе со стороны эту пошло-водевильную мизансцену.

— И я не помню. Но успеем еще, куда нам спешить?

— Сейчас придет, — сказал Красоткин, опуская трубу.

Вера не сразу поняла, что он о Берштейне — и, главное, что лишь теперь закончил разговор.

— Посмотрим-посмотрим, — сказал Скуркис. — Знаете историю, как Берштейн заблудился в аббатстве?

— В аббатстве?

— Берштейн? — точно в терцию удивились Маша с Красоткиным, и рассмеялись, переглянувшись.

— В Эдинбурге, на фестивале. Андрей там тоже был, не даст совра… — он заметил отсутствие Марковича, и подавился окончанием, и мгновенно сделал вид, будто ничего не произошло, и было в этом что-то невыразимо пошлое и стыдное. — Так вот. С утра чтения с шотландцами, а после обеда экскурсионная программа, имели мы ее в виду, и вот тогда Берштейн…

— Ты видишь? — сказал, поднимаясь, Полтороцкий; теперь уже в полный голос, но все равно никто, кроме Веры, его не услышал, не обернулся. — Идем отсюда.

…Солнце ударило ей в глаза. Сегодня с утра Вера уже успела пожалеть о том, что не взяла с собой темные очки, и жалела регулярно каждый раз, когда оказывалась на улице кратким пробегом между кафе, где солнечный свет становился комфортно-мягким или вовсе сменялся на подвальный сумрак. Ничего, героически прищурилась она, это ненадолго. Сейчас он снова заведет меня куда-нибудь, возможно, в ресторан повыше рангом. Боже мой, а я наивно думала, что еду на литературный фестиваль, буду ходить на встречи с писателями, слушать стихи… Программку Вера, кажется, забыла в кафе, и было не с руки останавливаться посреди улицы и проверять.

Полтороцкий шел быстро, даже чересчур резво для своей комплекции, она едва поспевала за ним.

Они вышли на квадратную площадь, где среди серых с прозеленью статуй стояли в тех же позах живые люди, крытые серебрянкой, мимо сувенирных лотков расхаживали ряженые девушки в разноцветных длинных платьях и с корзинками фиалок, сидели на бровке юные музыканты в бахроме и драных джинсах, с раскрашенными гитарами и с колонками возле шляпы для денег, бегала рыжая остроносая собака, принюхиваясь ко всем подряд ногам, торчали по углам похожие на розы ветров англоязычные указатели для туристов. Одна цветочница адресно улыбнулась Полтороцкому, и Вера на мгновение испугалась, что он сейчас в своем дурацком гусарстве купит ей букетик фиалок, а то и всю корзину… и тут же, пройдя мимо, пожалела, что не купил.

Что-то оглушительно бамкнуло, и запело-зазвенело колокольчиками, и так четыре раза подряд, и люди на площади поостанавливались, синхронно повернув и подняв головы. Она посмотрела тоже — это били часы на башне, тяжелые, старинные, их минутная стрелка, уходя в перспективу, казалась короткой и острой, как дротик, а часовая, наоборот, нависала каплевидной тяжестью над римской четверкой, будто готовая сорваться. Вера машинально сверила по своим часам: у нее отставали, или, наоборот, городские спешат, хотя власти, наверное, должны следить, все-таки достопримечательность, а с другой стороны, Берштейн звонил, а значит, уже закончил свою читательскую встречу… Неуверенно взялась за колесико — подвести?

— Не обращай внимания, — притормозив, бросил через плечо Полтороцкий, — оно так всегда. Время, я имею в виду. Очень смешно, когда люди пытаются устаканить его буквально до секунды.

— Почему смешно?

Ей пришлось сделать небольшую перебежку, догоняя его.

— Потому что погрешности все равно неизбежны. На самом-то деле у каждого свое время.

— Как это?

Полтороцкий не ответил. Странно, Вера была уверена, что он будет всю дорогу непрерывно ее убалтывать, включив в автоматический режим свой поставленный рокочущий баритон, давным-давно начиненный множеством, на выбор, комплектов ни к чему не обязывающих слов. Но он молча и размашисто шагал, обрушивая на брусчатку подошвы ботинок огромного размера, и эхо от его шагов отдавалось в стенах с обеих сторон; Вера только сейчас заметила, что они уже свернули с площади в какой-то незаметный извилистый отросток, похожий на каменную траншею. Над головой синело яркое небо, но солнце уже опустилось ниже крыш, весь узкий промежуток от стены до стены забрала себе тень, и стало легче глазам.

Чем дальше от центра, тем город стремительнее ветшал, стены домов шли трещинами, роняли целыми пластами штукатурку тусклых розоватых и охристых оттенков. Маленькие балкончики нависали опасно, едва цепляясь за обнаженную кирпичную кладку. На одном из них цвела живая герань, и люди здесь, наверное, жили живые, тьфу ты, какой махровейший плеоназм… Все равно. Я бы тоже хотела жить здесь. Поливать через окно герань на аварийном балкончике, пока он не посыплется под моими руками от старости. Хотя еще неизвестно, кто кого переживет, мне уже, не будем забывать, пятьдесят семь, можно смело округ­лять, и получится шестьдесят… Мерзко закололо в боку, а дыхание сбилось и свистело давно, тем более что дорога явно шла в гору.

— Устала? — бросил Полтороцкий. — Ничего, поднатужься. Там отдохнем.

— Где?

— Увидишь.

Он тоже паровозно свистел и сопел, гулко топая вперед и вверх по улочке, которая, кажется, продолжала сужаться, куда ей еще? Впрочем, одна из стен, распростившись с последним домом, превратилась просто в кирпичную кладку, неровную, как щербатые зубы, и сквозь выбоины и щели прорывалось лучами ослепительное солнце.

Стена с другой стороны кончилась внезапно и тихо, упершись в щетинистый кустарник, наполовину облетевший, наполовину золотой. А дорога, постепенно лишившись брусчатки, все поднималась и поднималась вверх, похожая теперь на серпантин в горном парке, по такому Вера с мамой ходили в столовую с пляжа в незапамятные времена их ежегодных поездок в санаторий. Идти вниз от корпуса было легко и приятно, но вверх в самую жару — тяжело даже Вере, не говоря уже о маме, которой было тогда… сейчас попробую подсчитать…

— Если очень устала, давай передохнем.

— Нет, — отозвалась она сквозь зубы.

Полтороцкий точно был не моложе нее. Кажется, он в свое время нравился маме в ролях несгибаемых комиссаров, этнических парубков в вышиванках и поющих опереточных юношей… Или то все-таки был другой актер с похожей фамилией и статью? Надо бы вспомнить название хотя б одного фильма и спросить.

Они действительно шли теперь по парку, густому, такому неожиданному в городе сплошного камня. Осенние деревья и кусты сплетали ветви, калейдоскопно меняясь листьями — вся палитра теплых цветов, от пурпурного до золотого. По дороге встретилась полуразрушенная беседка, вход в нее охранял каменный лев, серый и без одной лапы, его отдельные когтистые пальцы возлежали на шершавом шаре. Львы в городе были повсюду, в преувеличенных, избыточных количествах, а этот казался сбежавшим ото всех, точь-в-точь как мы… Полтороцкий перехватил ее взгляд и мысль — и подмигнул, и заговорщически улыбнулся.

— Уже вот-вот.

Они прошли, кажется, еще один серпантинный виток — и внезапно оказались на открытом месте. Вера зажмурилась.

Темные очки, ну почему я не взяла очки?!

Осторожно, словно пробуя ступней холодную морскую воду (мама, юг, санаторий, такое давнее и совершенно вчерашнее время), она чуть-чуть разлепила мокрые ресницы. Сощурилась, сморгнула несколько раз, догадалась поднести к глазам ладонь козырьком. И только теперь огляделась как следует.

— Красиво? — преждевременно, фальстартом спросил Полтороцкий.

Вера смотрела.

Город лежал внизу, — даже удивительно, как это мы успели взобраться так высоко. Лоскутное одеяло разноцветных крыш, все оттенки приглушенно-благородные и потому безу­пречно идут друг другу. Крупные — буквально под ногами, остальные, постепенно измельчаясь, уходили в перспективу по кругу. Стройные силуэты готических башенок и двойные верхушки церквей прорастали сквозь город в неуловимом ритме, совершенном и ненарушимом, словно сонет или соната. И яркими, ослепительными акцентами горели, отражая солнце, золотые шпили, гербы, окантовки некоторых крыш, тоже рассыпанные по городскому полотну в нечеловеческой равномерности, будто финальные аккорды ударных или мазки чьей-то колоссальной кисти, обмокнутой в золото.

Вера поискала глазами какое-нибудь конкретное, известное из путеводителей туристическое строение — храм Де­вы Марии, костел Всех Святых, ратуша? — но ничего не могла найти, город был цельным и прекрасным сразу весь, в единстве и торжественной гармонии. Вот только это длинное пятно на границе обзора… Чуть развернувшись, она рассмотрела его — высотное здание, громадное и чужеродное, оно торчало из города, как если б его карандашная крыша прорвала изнутри ветхую старинную ткань. Наверное, какой-нибудь отель, сейчас много такого строят, не обращая внимания ни на что. В его сплошных окнах тоже горело солнце, и это было похоже на реальный пожар. Вера отвернулась, оставив его догорать за спиной. Как будто и не было.