Помоги проекту - поделись книгой:
– С вас еще двадцать центов, – сказал бармен.
Барнаби заплатил и записал расходы в графу «Местный колорит».
– Голиафу мое почтение, – сказал бармен.
– Я передам, – пообещал Барнаби.
– Они с евреем заодно, если хотите знать, – проговорил Тайлер, пока Барнаби застегивал пальто и опускал уши от шапки.
– С каким евреем?
– С Бапкином, водяным колдуном. Живет у миссис Ильм – уж не знаю, зачем она его держит. Не доведет он ее до добра.
– Не вижу связи.
– Еврей своей лозой нащупал место, где потом выкопали каменного человека, – объяснил Джейбез. – Лозоходец чертов. Чуть не повесили за эти дела.
– Знает больше, чем говорит, – сказал Тайлер.
Иудеем, нащупавшим лозой мастодонта, вдохновился бы даже Джон Зипмайстер. Черт возьми, президент Барнум должен рыдать от такого надувательства. Поручение начинало Барнаби нравиться. Оно укрепляло его во мнении, что к востоку, северу и югу от Манхэттена произрастают сплошь садовые головы.
Кардифф, Нью-Йорк, 25 октября 1869 года
Александр Ньюэлл поделил очередь так, что в шатер Кардиффского исполина входили паломники двух типов. Одна группа была составлена из простых любопытных. Другая представляла собой печальное сборище больных и увечных. Первые явились за развлечением, вторые – за помощью.
Из естественного сострадания каждую четверку нормальных людей Александр впускал в святая святых исполина только после двух групп страждущих. Он не понимал, с чего это люди вдруг поверили, будто каменный человек умеет лечить болезни, однако мать объяснила, что когда человеку не на что надеяться, ему особенно нужна какая-нибудь святыня.
От стыда за это жульничество Александра слегка мутило. Дядя Джордж сказал, что план – шутка, но что же смешного в выколачивании долларов из нытиков и нищих? И все же муки совести утихали, когда Ньюэллы брались за подсчет доходов.
– Если дела и дальше так пойдут, – говорил Чурба, – у тебя будет корабль с шелковыми парусами.
– Влезайте, только побыстрее, – приказал Александр очередному квартету страдальцев. – У вас десять минут.
Глухая девушка ввела в шатер слепого мужчину. Они были чужими друг другу, но сговорились и приехали вместе, так что слепому не пришлось платить еще и за сестру, которая собиралась его сюда везти.
– Смотрите за ним, – сказал Александр глухой девушке, – а то еще растянется. Если он там что сломает, мадам, вы будете отвечать.
Второй парой стал солдат в военной форме на самодельной инвалидной коляске, а с ним скрюченное существо, не то горбун, не то горбунья, настолько старое, что Александр не понял, какого оно пола.
– Давайте все вместе. Вон сколько народу ждут не дождутся поглядеть на окаменелое диво, нельзя же их просто так домой отправить. Солнце теперь рано садится, вы ж знаете, так что не тратьте время. Десять минут начнутся, как только вы пройдете через полог.
– Что ты видишь? – шепнул слепой мужчина глухой девушке.
– Онане слышит, зачем спрашивать? – Отвечать пришлось горбуну. – И вообще, помолчите-ка лучше. Мне надо, чтобы было тихо, а то никаких чувств не почувствуется.
– На исполина стоит посмотреть, – сказал солдат. – Тут вырыта яма, по бокам обложенная досками, в ней он и лежит. Видно, что перед смертью его мучили и пытали. Руки вцепились в живот и в задницу, а ноги поджаты, как у новорожденного. Волос совсем нет, ни на голове, ни на щеках. Лицо как у ангела, вот только рябое и вымазано чем-то черным и коричневым. Около носа и глаз краснота, может засохшая кровь.
– Ты здесь не затем, чтоб речи толкать, – оборвал его горбун. – Утихни. Каждый сам за себя.
Слепой потерял зрение в пять лет, когда у него наглазах плуг разрезал на две симметричные половинки его щенка.
Глухая девушка в три года переболела оспой. Чтобы облегчить, как думали родители, последние часы своей малышки, они передвинули ее кроватку к себе в комнату. Последними звуками, которые уловили пылавшие уши девочки, стало рычание и стоны чудовища, явившегося, по-видимому, ее убить.
Хромой солдат держался вдалеке от крупных сражений и вернулся с войны целым и невредимым. Ноги отказали ему в тот миг, когда отец читал газетный очерк о подвигах павших героев.
Горбуна скрутило время. В тишине шатра он не сводил глаз с каменного человека, вспоминая те безмятежные дни и сладкие ночи, что никогда уже не вернутся.
Парад бесконечен. Один с белыми глазами. Второй с забитыми ушами. Третий с перекрученными ногами. Четвертый – окостенелый мечтатель. Тушки светлячков, но без свечей. Явились красть у меня свет. Берите, что вам надо, и пошли к черту!
Слепой выкатился из шатра прежде времени, целуя цветы и вопя, что видит.
За ним бежала глухая девушка, она слышала его смех и дикие вопли.
За ними ковылял молодой солдат, толкая перед собой пустую коляску.
Не изменился только скрюченный, но его жалкий вид был оставлен толпой без внимания.
Александр машинально махнул рукой, приглашая следующую группу, но никто не пошевелился. Только через минуту до него дошло, что случилось. Слепой поцеловал мальчика, и Александру стало страшно. Уронив рулон билетов, он схватил коробку с деньгами и бросился к дому.
Берта Ньюэлл смотрела в окно.
– Уильям, – окликнула она занятого цифрами мужа, – кажется, с нас хватит. Срочно посылай за Джорджем.
Когда Барнаби Рак добрался до фермы Ньюэлла, публика пребывала на седьмом небе. Узнав причину, он кинулся искать спасенных, чтобы взять у них интервью.
– А как же я? Мне теперь еще хуже, чем раньше! – орал на репортера старый горбун. – Я зря сюда ехал. Так и запишите.
– Сэр, – сказал ему Барнаби, – мне как-то рассказали историю: двое несчастных явились к источнику святой Бернадетты.[36] Один был парализован из-за хронического артрита, и его принесли на носилках. Он истово верил в Бога и держался одной лишь верой. Второй был закоренелым атеистом, жертвой ревматизма, к святыне его прикатили на коляске правоверные друзья. Обоих подняли ипогрузили в священные воды. Сомневающийся атеист вышел из купальни совершенно здоровым. Верующий, оставшись при своем параличе, принялся горько жаловаться священнику на несправедливость Господа. «Возрадуйся, – отвечал священник, – ибо твои благословенные носилки обрели новые рукояти!»
Горбун замахнулся клюкой на Барнаби, но тот успел увернуться от прямого контакта.
Было уже почти пять часов вечера, когда Барнаби Рак получил аудиенцию у исполина. Осеннее солнце быстро гасло. Чтобы добавить света, Чурба Ньюэлл зажег в шатре составленные кругом свечи. Вместе с Барнаби туда вошла немолодая пара из Скенектеди и плотная дама из Буффало. Парамолча держалась за руки. Дама из Буффало склонилась над оградительной веревкой, чтобы на счастье потереться ладонью о каменного человека.
– Прям тебе песик мяконький, – проворковала она. – Или мишка меду обкушался. Поди теперь знай, чего там у кого за сарайкой зарыто.
Барнаби изучал каменного кудесника так же, как рассматривал бы труп на месте преступления, – отгородившись от собственных чувств. Он сравнивал его с рисунком, который успел купить у работавшего в толпе художника. Сходство было удовлетворительным, детали совпадали, однако по сути модель и ее образ не имели ничего общего. В переменчивом потоке света и тени исполин точно спал беспокойным сном. Боль в теле, покой в лице схлестывались, как яростная волна с безмятежным берегом.
Обнявшаяся пара танцевала без музыки вальс.
– Прелесть какая! – проворковала дама.
Барнаби казалось, что труп тянется к нему, собираясь схватить, подтащить поближе, заставить коснуться своей холодной кожи.
– Может, потанцуем? – предложила дама из Буффало. – Если вы не против.
Барнаби уступил, радуясь ее теплу.
Десять минут истекли, Барнаби вышел из шатра и стал наблюдать за толпой. Чудес в этот день больше не было, но после того благословенного мига многие больные стали говорить, что им лучше. Отвергнутые винили себя самих.
Есть во мне то, о чем я не знаю?
Нью-Йорк, Нью-Йорк, 26 октября 1869 года
Эксклюзивно «Нью-Йоркскому горну»: Кардифф, Нью-Йорк, 25-го числа сего мес.
– Это Рак? – спросил Джон Зипмайстер копировальщика. – Поклянись, что оно пришло по телеграфу, мелкий ублюдок, а не то я зажарю на сковороде твою печень.
Лафайетт, Нью-Йорк, 28 октября 1860 года
Отворив дверь, миссис Ильм почувствовала, как упало сердце. Сверху вниз на нее смотрел черными горящими глазами огромный мужчина. Эти угли прятались глубоко в черепе, само же лицо скрывал куст белой бороды. На незнакомце была черная шляпа с широкими полями и длинный черный шелковый плащ. С ушей свисали седые локоны. В руках он держал матерчатый саквояж, расшитый оливковыми деревьями, и бумажный пакет, воняющий рыбой. Миссис Ильм решила, что, замаскировавшись под снежного человека и нарядившись как пугало, за ней явилась сама смерть.
– Доброе утро, мадам, – сказал гость с ужасным акцентом. – Не здесь ли резиденция Аарона Бапкина?
– Бапкин снимает у меня комнату, – ответила миссис Ильм. – И что с того?
– Будьте добры, я хотел бы с ним повидаться. Меня зовут Исаак Бапкин. Я его дедушка. Он меня не ждет, так что, когда будете говорить, что это я, говорите медленнее. Он будет поражен.
– Бапкин! – прокричала миссис Ильм на второй этаж. – Тут к тебе еще один заявился! Можно подумать, у меня гостиница.
Исаак Бапкин сидел на кровати в комнате Аарона и пил холодный чай из собственной бутылки.
– Что значит «еще один заявился»?
– Точно не скажу, – ответил Аарон. – Она могла иметь в виду «еще один еврей» или «еще один посетитель». До тебя приходил нью-йоркский репортер, задавал всякие вопросы. Эта история с исполином взбудоражила целое осиное гнездо.
– Меня напугало твое письмо, Аарон. Возвращался бы ты в Бостон. Нам лучше жить в большом городе. Чтобы не терять друг друга из виду.
– Если бы я хотел уехать, давно уехал бы. Я останусь здесь. Я же тебе писал, что присмотрел рядом с Итакой двадцать акров.
– Они не продадут тебе землю, даже если у тебя будут деньги.
– Ферма заброшена и разваливается, хозяйка – вдова, перебралась в Вермонт. Она продаст ее кому угодно.
– Мой внук болван.
– Дедушка Исаак, как только я сюда приехал, я понял, что это место для меня. Я уверен в том, как в собственном имени. Я не могу объяснить.
– Место для тебя? Ты писал, что тебя чуть не повесили. Такое милое место. Тебе тут хорошо спится, Аарон?
– И потом, у меня здесь дело. Я ищу воду, торгую вразнос и этим живу. Ты получил мой заказ? Когда его отправят?
– Все заказано. Должны отправить со дня на день.
– После истории с исполином тут все кипит. Флаги шьют – от мала до велика. Можно продавать им что-нибудь красно-бело-синее.
– Ты видел этого шлимазла?
– Каменного человека? До смерти охота посмотреть, но лучше я подожду неделю-другую.
– Не смей звать его человеком. Слава Богу, что ты его не видел, – сказал Исаак.
– Почему?
– Поешь чего-нибудь? У меня хотя бы кошерное.
– Я не голоден.
– Когда же ты ел?
– Дедушка, скажи, почему ты благодаришь Бога за то, что я не видел исполина?
– Ты слыхал про ребе Лева?
– Из Дорчестера?
– Из Праги, из Средних веков. Он сделал голема. Знаешь, что такое голем?
– Из сказки? Они там слепили существо из земли и глины, чтобы оно защищало гетто, – уточнил Аарон.
– Да, из сказки. Тот голем был сильный, как дом. Ребе Лев узнал, что его можно оживить, если подложить под язык свиток с именем Бога.
– У голема был язык?
– Почему у голема не должно быть языка? Ребе нужно было положить куда-нибудь свиток, вот он и сделал ему язык. Сперва голем стал для ребе лучшим другом. Он выходил из гетто и колотил плохих гоев. У евреев с этим всегда проблемы. Однако голем был сделан из того, что в Библии зовется «бесформенная субстанция». В ней есть жизнь, но нет Божьего следа. Оттого голем носился по округе, как ураган. Перестал слушаться даже ребе Лева. Только и знал, что жечь, крошить и убивать. Даже праведных евреев и хороших гоев. Всех, кто попадался под руку. Так что пришлось ребе расколоть его молотком и палицей, или что там в те времена у них было. Печально, но что еще оставалось? Я бы на его месте сделал то же самое.
– Почему печально?
– Ребе Лев создал жизнь. Он привязался к голему. Тот стал членом их семьи. Ребе родным сыном. Лев был великим ребе, он желал добра и все же совершил худший из грехов. Он играл в Бога. Неплохо иметь под рукой голема, но то, что сотворено из бесформенной субстанции, рано или поздно выходит из-под контроля.
– А что писали в пражских газетах? «Шмяк-маньяк»?
– Это не шутки. К иным тайнам нельзя даже приближаться. Может, когда-нибудь, но не сейчас.
– Жалко мне этого ребе Лева и его голема. Но при чем тут они? Разве я нарочно своей лозой нащупал исполина? Я искал воду, а не големов. Не знаю, как там у Кардиффского исполина с языком, но можешь поверить, мне нет дела до свитка с именем Бога, а если бы и было, я не стал бы его совать даже под собственный язык. Надо было тебе тащиться из Бостона, Массачусетс, в Лафайетт, Нью-Йорк, только для того, чтобы пугать меня големами?
– Скажи мне одну вещь. Что, если это опять голем, которого с добрыми намерениями создал какой-нибудь другой ребе?
– Никакой он не голем. Говорят, это может быть викинг.
– Викинг здесь? Чепуха какая-то.
Поделиться книгой: