Помоги проекту - поделись книгой:
За огромной толпой надзирал Александр, впуская в шатер по пятеро – посмотреть на то, на что они и пришли посмотреть. Не вылезая из ямы, Кардиффский исполин приносил шестьдесят долларов в час, что означало для Ньюэлла шесть долларов чистыми – час за часом, день за днем, от восхода до заката, может, так будет всегда. Если вычесть стоимость охраны, нанятой сторожить это каменное сокровище, то семь дней в неделю, двенадцать часов в день – по воскресеньям с полудня, – означало сто семьдесят два доллара шестьдесят центов для Чурбы и в девять раз больше для Джорджа Халла. Чурбе не нужны были профессора, чтобы понять, кто тут командует парадом.
Этим утром к нему явился Дэниел Арчер и предложил обменяться фермами, только чтобы Чурба оставил ему каменного человека. В руках Арчер сжимал договор и помахивал им, как дирижерской палочкой. Молочную ферму Арчера, со всеми ее землями, амбарами и запасами, один из богатейших участков по эту сторону Медвежьей горы, – в обмен на кусок гранита.
За час до Арчера три адвоката и дантист из Олбани раскрыли перед Чурбой саквояж с десятью тысячами золотых долларов – такова была их цена. Десять тысяч долларов на этом самом кухонном столе. Оба раза Чурбе пришлось едва ли не затыкать себе рот, чтобы не сказать «по рукам». Удержало его видение Джорджа Халла, протыкавшего воздух большим пальцем. Обоим ходатаям Чурба сказал:
– Я подумаю, а пока пускай все идет своим чередом.
Джордж намеревался объявиться в Кардиффе через несколько дней после находки, чтобы его визит выглядел естественнее. Чурба полагал, что кузену стоит поторопиться, пока не рассеялись его, Чурбины, добрые намерения. Сколь бы прочными ни были семейные узы. Чурба чувствовал вкус сливок, добытых из арчеровских сосцов, и не забыл, как переливается на свету золото.
Профессор Марш наставил увеличительное стекло на кусочек камня, отколотый от исполинского бедра. Осколок обошелся профессорам в сто долларов наличными. Чурба понимал, что Джордж наверняка запретил бы всякие сколы, а потому эта сотня останется его маленькой тайной. Уступил он не без борьбы.
– Что, если треснет? – беспокоился Чурба. – Что, если этот красавчик расколется на части? Что тогда?
Но эти люди обладали гладкими языками и ошеломляющими верительными грамотами. Чурба сдался и продал им фрагмент исполина. Они были правы: ничто не треснуло, не раскололось и не раскрошилось.
– Возможно, это ископаемое, мистер Ньюэлл, – сказал профессор Марш. – И все же…
– Вы же слышали, как внутри отдавалось пустотой, когда я по нему стучал, – сказал профессор Силлман. – Там, несомненно, могут быть органы. Хотя без полноценного вскрытия я не поручусь за их состояние.
– Погодите, – вмешался Чурба. – Этот осколок и так слишком много, я зря согласился. Не надо меня путать. Пожалуйста, в этом доме ни слова о вскрытии.
– Без вашего согласия мы ничего не станем делать, – заверил его профессор Марш. – Мы отдаем себе в этом отчет, мистер Ньюэлл.
Мистер Ньюэлл налил гостям по новой порции бренди.
– Я склонен полагать, что это статуя, – сказал профессор Дрейтор. – Величайшее произведение античности и, возможно, ценнейшее из всего, что представало людским глазам в этом столетии.
– Статуя, говорите? – воскликнул Марш. – Тогда ответьте мне на следующий вопрос. Для чего классическому скульптору понадобилось увековечивать столь чудовищно перекрученного человека? И где у этой статуи основание?
– Основание найдется.
– Я бы предположил, что основание должно было найтись поблизости от того, подо что оно подведено, – либо под статуей, либо рядом с ней. То, что оно не найдено убеждает меня, Дрейтор, что ваша теория безосновательна.
– Полагаю, судить еще рано, – сказал президент Корнелля, протирая запотевшие очки.
Он готов был отнести исполина не к античности, а к адолесцентному искусству, сие был худший образец любительской скульптуры. Марш с Силлманом колебались, и доктору Уайту достало благоразумия не оглашать своих подозрений. Корнелль – не Йель.
– Расскажите нам еще раз, мистер Ньюэлл, как вы нашли исполина.
– Гидеон Эммонс и Генри Николе копали для меня колодец. Это и в двух словах, и в десяти.
– Вы сами выбрали место?
– Нет, сэр, – ответил Чурба. – Его указал год назад еврейский водяной колдун. Вы бы видели, как подпрыгнула его лоза, когда он туда двинул. Можно подумать, новый океан.
– Год назад, мистер Ньюэлл? Тогда почему вы так долго откладывали?
– Год назад у меня не было денег. В этом году вообще-то тоже – я пошел нанимать Генри и Гидеона с пустыми руками. Был уверен, что банк даст ссуду. Видать, ошибся. Если бы эти два злодея нашли не Голиафа, а простую воду, они вцепились бы мне в жопу. Аллилуйя, вот и все, что я скажу. Аллилуйя опять и опять.
– С этим нужно разобраться, – сказал доктор Уайт.
– Я уважаю вашу осторожность, – заверил его профессор Марш. – Пока рано объявлять находку человеческим существом. Такое заключение неизбежно повлечет за собой слишком серьезные последствия, отзовется в бесконечной череде прошлых и будущих веков.
– Восхитительная скульптура героя древности, даже в поражении своем сохранившего хладнокровие. Миф, джентльмены, но не человеческая плоть. Некая разновидность гипса, однако не та, что добывается непосредственно в данном регионе. – Дрейтор хлопнул рукой по столу.
– Потрите осколок пальцем, и вы ощутите зернистость, а не порошковую субстанцию. Не потому ли, что мы имеем дело не с гипсом, но с окаменелыми остатками человеческой кожи? – спросил Силлман.
– И если скульптура столь велика и тяжела, то почему она здесь и как ее сюда доставили? – спросил Марш.
– Не пытайтесь сбить меня с толку, – сказал профессор Дрейтор. – Повторяю, окаменелость это или статуя, находка поистине выдающаяся.
– О да, выдающаяся, – сказал доктор Уайт. – Под этим и я готов подписаться. Хотя по-прежнему считаю, что сейчас не время для публичных заявлений.
– Значит, Корнелль консервативен, осторожен и недоверчив.
– Корнелль осторожен, – подтвердил доктор Уайт. – Недоверчив и скептичен.
– Скептичен? После всего, что мы испытали и видели, учитывая обстоятельства эксгумации, вы способны заподозрить мошенничество? Признайте, по крайней мере, что…
Чурба встал и распрямился.
– Я не могу больше тут сидеть, – сказал он. – Как бы мои кости тоже не окаменели. Прошу прощения, джентльмены, пойду погляжу, как там мой сын Александр. Мальчонка отродясь не держал в руках больше пятидесяти центов, а дьявол вечно ищет, кого бы сбить с пути.
– Слово «скептичен» я употребил в расширительном смысле, – сказал доктор Уайт. – Разве можно по камешку судить о Монблане?
– Осторожность – сестра науки, – согласился профессор Марш. – Но излишняя осторожность – родственница неверию. Мы здесь для экспертизы, обмена мнениями и гипотезами. Доктор Дрейтор говорит об идоле, мы с профессором Силлманом осторожничаем, вам же мерещится подвох. Узнаю нашу столбовую академию, там никогда не упускали случая распять вестника. И почему, доктор Уайт, вам понадобился Монблан, когда для подобных метафор у нас вдосталь собственных великих вершин? Возьмите грандиозные Скалистые горы либо совсем рядом Адирондак и Катскилл? Если исполин – американец и в самом деле открывает новую страницу в понимании Книги Бытия, то сколь долго сможем мы утаивать сию новость? Или в трубу должен протрубить кто-то иной?
– Сзывайте всех, – откликнулся от дверей Чурба. – Дуйте в горны. Посмотрите на эту толпу. Образованные там тоже есть. Стали бы они ради статуи собирать деток и переть их за столько миль, петь гимны и псалмы, а после пихаться и отдавать доллары? Ископаемый человек, точно вам говорю. – Мистер Ньюэлл указал на важную сторону дела, – выговорил доктор Уайт. – Предположим, их вера найдет подтверждение. После полноценного вскрытия.
– Об этом забудьте, – заявил Чурба. – Я уже сказал все, что думаю. Что там стряслось с женой Лота? Превратилась в соляной столб вроде бы – не так уж далеко от того, что у нас, правда? Неужто вы заикнулись бы про то, чтобы вскрывать эту несчастную женщину? Господь всегда поворачивает людей не к началу, а к чему другому. Сколько классов надо отучиться, чтобы увидеть: мой исполин прошел через такое, что превратило бы в камень самого Иисуса? Не зовем ли мы Его «Скала веков»? Я прав или не прав?
Подкрепив свои аргументы крестным знамением, Чурба вышел за дверь и поймал себя на том, что хватает ртом октябрьский воздух, пропитанный запахом яблочного сидра.
Акли, Айова, 23 октября 1869 года
Саманта Бейл сидела в кресле-качалке и переживала из-за хеллоуина. Не просто оказалось объяснять суть этого праздника учащимся Аклийской академии. Все попытки Саманты внушить индейцам, что хеллоуин – это «день всякой нечисти», время шуток, игр и веселых песен – «Славься, Джеки, фонарем, славься, тыква, пирогом», – лишь сбивали детей с толку.
Они прекрасно знали, что в этот праздник их белым собратьям предписано наряжаться чертями, лупить друг друга по головам мешками из-под муки, малевать на окнах и дверях непристойности, опрокидывать могильные камни, прокалывать шины повозок, носиться и завывать, как привидения, поджигать кучи соломы, ломать заборы, утаскивать собак и кошек, совать носы в открытые двери амбаров и свинарников, приставать к прохожим, притворяться демонами, уродовать лица мерзкими масками и обляпываться краской, будто кровью. Привилегированные дети Акли отнюдь не служили хорошим примером своим менее удачливым братьям и сестрам.
Индейская школа стала любимой мишенью для нездоровых выходок, которые учиняли бродячие шайки, составленные из чертей и гоблинов родом из респектабельных семейств. Год назад они похитили из младшего класса шестерых индейцев, обваляли их в дегте, перьях и привязали к деревьям на Коммон-Граунд. Наглядевшись на столь бурные празднества, индейцы не верили увещеваниям учительницы насчет того, что сбивать палками яблоки куда веселее, чем мучить котят. Энтузиазм и планы Саманты Бейл, как-то: вырезание тыкв, вечеринка с печеньем и сладкой кукурузой, выступление хора, служба в память об умерших – не снискали даже мимолетного интереса у тех, ради кого это все затевалось.
Труднее всего оказалось объяснить суть обычая «плата или расплата».
– Ритуал, – говорила она собранию, – разыгрывается воистину от чистого сердца. Гость стучится в дверь. Хозяева открывают, и хеллоуинский весельчак, иногда в забавном костюме какой-нибудь известной личности либо милой зверюшки, спрашивает: «Плата или расплата?» По традиции хозяева предлагают подарок. Фрукты, сладости, даже пенни. Гость берет подарок, вежливо благодарит и уходит. Должна сказать, бывает и так, что человеку не предлагают платы; тогда подразумевается расплата, и гость может набедокурить – сломать что-нибудь или того хуже. До эпохи Просвещения фраза «Плата или расплата» означала нечто вроде черной метки, отчетливую угрозу. Но в наши дни дети, это просто веселая шарада. Жертвы притворяются, что они всерьез испугались, а разбойники – что они очень страшные. На самом деле и тем и другим хочется поучаствовать в древнем ритуале. Чаще всего, хоть и не всегда, хозяин выбирает плату, гость с радостью ее берет и выражает признательность. Но если платы нет, можно потребовать расплаты. Потом хеллоуинский шутник идет к другому дому, и все начинается сначала. А теперь давайте прорепетируем. Джозеф Змеиный Зуб, выйди вперед.
– Да, мисс Бейл.
– Постучи ко мне в дверь и скажи: «Плата или расплата?»
– Тук-тук. Плата или расплата?
– О, кто стучится в нашу дверь? Фантом? Горе мне! Пожалуйста, пощади мой домі Вот тебе мелочь, чтоб не лез. Веселого хеллоуина.
– Спасибо, мисс Бейл.
– Очень хорошо, Джозеф. Теперь, Эндрю Бизоний Рог, твоя очередь.
– Тук-тук. Плата или расплата?
– Извини, Эндрю, у меня нет платы. Что ты со мной сделаешь?
– Пушу твою шкуру на седло. Кишки скормлю собаке. Уши привешу к соскам. Спасибо.
– Это очень плохо, Эндрю. Просто отвратительно.
Раскачиваясь в кресле, Саманта обдумывала совет преподобного Турка не вспоминать вовсе об этом сомнительном празднестве, несмотря на его религиозный смысл.
– Помните Пандору? Ящик лучше оставить на замке, – говорил он. – Как ни жаль лишать индейцев радости хеллоуина, безопаснее запереть дверь от греха подальше. Добрые и злые духи для дикарей не гости, которые приходят раз в году, а постоянные попутчики. Вы решите, что светящиеся тыквенные рожи подражают их духам, они же сочтут это кощунством. Обходные маневры надежнее. Боюсь, ваши ученики слишком близки к своим истокам, чтобы отличить фривольную шутку от варварской мести. Вкус к хеллоуину – в том виде, в каком мы его знаем, – надо еще воспитать.
Когда силы начинали изменять Саманте, преподобный говорил:
– Образование не есть умение водить пером, оно не сводится к цифрам и буквам. Самые трудные уроки, которые, однако, необходимо преподнести, суть тонкости дисциплины, этики и системы ценностей. Но что за награда, когда пропасть, разделявшую ученика и учителя, прочертит вспышкою искра правды!
Саманта вздрогнула от настойчивого стука в дверь. На пороге стоял преподобный Генри Турк, задыхаясь и тыча газетой хозяйке в лицо.
– Я как раз о вас думала, – проговорила Саманта. – Входите. Вы чем-то взволнованы, Генри. Что-то случилось?
– Случилось?! Да, моя дорогая, еще как случилось. Доказательство! Доказательство! Где моя скромность? Я не должен похваляться. Саманта, мне дан знак, о котором я молился дни и ночи.
– Сэр Генри, успокойтесь. О каком знаке вы говорите?
– Вот. «Чикаго трибюн». На девятой странице в самом низу.
Вы понимаете, что это значит, Саманта? Мои предположения подтвердились. Насмешники посрамлены. Я знал, что так будет, но не знал, что так скоро!
– Генри, это поразительная новость. Скажите мне еще раз имя фермера из Кардиффа.
– Фермера? Уильям Ньюэлл. Но какая разница? Фермер или плотник, Нью-Йорк или Небраска, главное, что нашли.
– Мне дурно, – сказала Саманта.
– Неудивительно, – ответил преподобный Турк. – Мне тоже. Колосс, Саманта. Античное чудовище.
В голове Саманты Бейл вспыхнуло мучительное воспоминание. Маленькая Саманта Халл, еще не знающая, что хорошо, а что плохо, и не умеющая представлять относительную цену сделки, оказалась на чердаке вместе с половозрелым Чурбой Ньюэллом; он задирает ей платье, спускает штанишки и долго-долго разглядывает то, о чем нельзя сказать. В обмен на крысиную куклу из соломы, найденную в поле. Плата или расплата?
Лафайетт, Нью-Йорк, 24 октября 1869 года
– Значит, вы приехали поглядеть на пугало? – спросил Барнаби Рака бармен из «Синего льва». – К Ньюэлл у на плантацию каждый час гоняют коляски. Вроде бы четвертак в один конец, но прокатиться тоже интересно – через низину, мимо ойондагской резервации. Откуда вы? Я бы сказал, издалека.
– И не ошиблись бы. Из Нью-Йорка.
– Ну, надеюсь, оно того стоило. Я-то сам исполина не видал, да и не собираюсь. Дрожь на меня это все нагоняет. Помер человек, так пусть себе лежит. А то выкопали, выставили напоказ.
– А вы, мужики, что думаете о своем окаменевшем соседе?
– Нет тут ископаемых, – ответил бородатый клиент слева от Барнаби. – Статуй он, да и только. Я даже знаю, кто его тесал, – жаль, слушать не хотят.
– Вы знаете, кто его сделал? Расскажите, я послушаю. Это стоит кружки пива.
– Не тратьте деньги, – сказал бармен. – У Джейбеза Клуга давно крышу снесло. Если что в голову и придет, так барабашки нашептали, не иначе.
– Барабашки? Ни хрена, – возразил Джейбез. – Помнишь мужика, которого все звали мистер Квакер? Вид у него был ну точно жаба нахаркала. Квакер этот явился незнамо откуда. Купил под Тулли остатки от хибары Дикерсона. На людях месяцами не появлялся. И вот этот самый хмырь сказал мне как-то раз по секрету, что он скульптор. Новый Микель Анжело. Его слова, не мои.
– И почему, вы думаете, этот Микеланджело сделал исполина? – спросил Барнаби.
– Чтоб было что-нибудь большое, – объяснил Джейбез. – Другой причины и не придумать. Зачем люди вообще что-то делают?
– Я имел в виду, отчего вы решили, что именно Квакер вытесал каменного человека?
– Оттого что я видел своими глазами, когда мы с шерифом Платцем нашли этого Квакера мертвым. Три года назад, зима тогда выдалась сучья. Снега столько, что из дому носа не высунешь. А где-то в марте вдруг дошло, что мистера Квакера не видать аж с ноября. Ну вот, пошли мы проверить, глядим – а он совсем кусок льда. И по всей будке статуйки такие маленькие, а еще инструмент, чтоб новые делать. Неужто вам это ни о чем не говорит?
– Не так чтобы очень, – признался Барнаби. – С чего вы взяли, что именно Квакер сделал исполина, а после закопал на чужой ферме?
– Говорю же, статуйки все маленькие. А до того Квакер говорил – вот вам крест – шедевр ваяет. Такой, что за десять миль видно будет. А мы с шерифом никакого шедевра и не нашли, теперь ясно?
– Джейбез уже неделю носится с этой историей, – сказал бармен. – Он да Тайлер Ложка – тому тоже все ясно.
– Что ясно Тайлеру?
– Тайлера и спрашивайте. Только имейте в виду, это будет вам стоить еще одну пинту. Эй, Тайлер, иди сюда. Расскажи, что там, по-твоему, у Чурбы творится.
Тайлер Ложка с фигурой-фасолиной, перегнутой так, что голова нависала над ботинками, напомнил Барнаби скобку. Он встал из-за своего столика, подтащил табурет и водрузил его справа от Барнаби.
– Ни хрена Тайлер не знает, – объявил Джейбез.
– Все знаю, – не согласился Тайлер. – С год назад в одну кошмарную ночь сюда заявились еретик с возницей. Сидели вот прямо здесь, поближе к огню. Мужик тогда поносил и поносил все религии без разбору. Я сказал себе: Тайлер, если ты хочешь сделать для Бога что-то хорошее, сейчас самое время. Так что когда они ушли, я двинулся следом – думал набить этому язычнику морду. Но дождь полил такой сильный, а ветер поднялся такой яростный, что я решил про себя: они наказаны довольно уже тем, что сейчас в пути. Это и привело меня к их повозке. Там лежал самый большой ящик, какой только видели эти глаза. И куда же они направлялись, как не в Кардифф?
– Тоже мне история! – сказал Джейбез. – Вообще херня. Никто-то, кроме тебя, того мужика и не помнит.
– Тебя тут не было, вот ты и не помнишь, – объяснил Тайлер.
– А где я был? – спросил бармен.
– Ты уезжал в Казеновию взглянуть на участок. Не припомню, кто в ту ночь был вместо тебя. Тогда еще речка из берегов вышла.
– Значит, замороженный скульптор вытесал исполина а антихрист довез до могилы? – спросил Барнаби, жуя колечко бекона. – Хорошее объяснение. Спасибо, джентльмены, взгляну-ка я сам на это диво, пока оно не встало и не пошло куда подальше. От этих исполинов никогда не знаешь, чего ждать. Очень уж эксцентричная раса.
Поделиться книгой: