Тайна старого городища

Помолчал немного, продолжил:

— Я его почти всю свою ментовскую жизнь знаю. Законник. Может парой слов зону поднять, и не одну. Со мной у него «базар» потому, что брал я его в самый первый раз. Представляешь, Алексей, а? Саву первый раз берут, и я первый раз беру. Потом, пока «воронка» ждали, посмеялись с ним. А потом я через него преступление совершил. Первое и последнее, но — совершил. Письмо его матери отнес — Ангелине Борисовне. Той, которую ты вчера спас. И правильно, что ты его отругал за это. Это раньше была этика, чтобы через родных блатного не доставать, а сейчас — какая этика?

Поднялся, вернулся на свое генеральское место.

— У тебя, говорят, отпуск с понедельника? Куда едешь? Билеты купил? Чемодан собрал? — засыпал вопросами Грицюк.

— Нет, — ответил на все вопросы одним словом Воронов.

— И хорошо, — остался доволен генерал. — Потому что с завтрашнего утра ты выходишь на работу в новое управление МУРа. Все подробности завтра. Можешь идти.

Воронов, слабо понимающий, что случилось, шел к двери, когда Грицюк окликнул:

— Ты, надеюсь, понимаешь, что никакого Саву мы с тобой тут не поминали! И в приемной забери повестку. Завтра по ней пройдешь, потом все оформим.

Так Воронов стремительно взлетел вверх. Нет, еще не званием, но чем-то гораздо более важным, чем звание или должность. Именно тогда его и стали звать Полканом, полагая, и отчасти справедливо, что именно хватка и помогла ему сделать этот рывок.

Лишь много позже и случайно Воронов узнал, что ту троицу, которую он взял, отправил к матери Савы его конкурент из «молодых», поднявшихся в перестройку, не признающих «понятия» и решающих по беспределу.

И троицу ту больше никто не видел. Ну, а что, время тревожное, все что угодно могло случиться. И конкурент, все это затеявший, вскоре угорел в своей баньке. А то, что его охрана оказалась вся сплошь пьяной, так в жизни и не такое бывает.

На то она и жизнь…

А Воронов в новой структуре прижился так, будто ее специально под него создавали. Через год он был назначен на должность заместителя в том самом новом управлении, куда его недавно перевели. По тем временам вроде и не так чтобы уж особенно быстро продвинулся. И лишь несколько человек знали, что заместитель он только формальный. На самом же деле он возглавил совершенно новую службу, подчинялся напрямую только первому заместителю министра и положением таким пользовался напропалую.

Да, собственно, он и так-то мало кого боялся.

Это и стало причиной его ухода.

Нет.

Не было никаких интриг.

Просто Полкан так и не смог измениться. Наверное, потому он и стал Полканом…

Во время одной из операций требовалось провести силовой захват минимальными силами. На последней «летучке», за несколько минут до выхода на «точки», Воронов обратился с вопросом к командиру спецназа:

— Кто у вас на этой позиции?

Выслушав ответ, сказал:

— Тут, скорее всего, пойдет главный фигурант.

— Почему? — удивленно спросил командир спецназа. — Мы просчитали, у него четыре варианта отхода. Все равнозначны.

— Вы, майор, не обижайтесь. Просто я его знаю как облупленного.

Воронов промолчал, не стал говорить, что знакомы они долго, и вместе вышли из школы милиции. Просто потом оказались по разные стороны.

— По этой простой причине я установлюсь вот тут.

Воронов ткнул пальцем в точку на подробнейшей карте местности. Посмотрел на окружающих. Уловил недовольный взгляд командира спецназа: чужие всегда неуместны, а если они еще в полковничьих погонах, то стократ вредны! Людей только нервируют.

Понимая это, Воронов отозвал командира спецназа в сторону:

— У тебя на плане четыре неточности, майор!

Увидев возмущение на лице майора, продолжил все так же спокойно:

— Почему не отмечен катерок, который утром пригнали? Кто проморгал? Ты? Подчиненные?

Еще помолчал и признался:

— Будь это учения, я бы тебя тут публично вздрючил по полной программе. Но сейчас не время и не место нервы трепать! А дело делать надо, сам понимаешь. Поэтому не возражай, и продумай, как меня внедрить максимально безболезненно. Скажи, что я… ну… психолог, что ли…

Ну, а дальше все пошло именно так, как предвидел Воронов. Главный объект рванул к катерку, который умчал бы его из этой катавасии, потому что других плавсредств в акватории не было. Это он сам обеспечил и проверил.

Главный объект проскользнул через кустарник, обошел хозпостройки, низко-низко пригибаясь, несся, почти распластавшись над землей, выходя к катерку, когда неизвестно откуда взметнулась фигура здоровенного мужика. И не просто взметнулась, а пробила в область солнечного сплетения так, что главный объект выпучил глаза и разинул рот.

Теперь ему предстояла крохотная пауза, после которой он будет в очень тяжелом состоянии. Именно это состояние и планировал использовать Воронов, когда выходил на эту точку. Допрос был им продуман до мелочей! Одного он не предусмотрел. Главный объект, теряя способность дышать, действовал неосознанно, инстинктивно.

Он просто ткнул ножом. Он не целился, у него не было никакого плана. Но удар был такой, что хирурги колдовали над Вороновым несколько часов. И в реанимации он лежал четверо суток.

Потом больше месяца лечился. Выполнял все предписания врачей и тренеров, но комиссия была неумолима: не соответствует.

Вечером к нему приехал министр.

Без цветов. Без апельсинов.

Сел напротив и сказал:

— Не знаю, как ты это перенесешь, но перенести надо. Мы с тобой не прощаемся, ты всегда наш. Скажи, где хочешь работать, — решим. Но меня даже не думай просить вмешаться. Ты живой полезнее, — хмыкнул министр, прощаясь.

Должность Воронову придумали простую — начальник аналитической службы, и контора вполне надежная, солидная. И опять же никакого риска для здоровья.

И случилось это три года назад.

12

Сава, между прочим, в Городе оказался не случайно. Совсем не случайно.

Прошел слух, будто уже несколько расположенных в Городе компаний, занимающихся нефтью, газом и всем, что с ними связано, перешли от проверенных людей в руки людям незнакомым, мутным, а то и вовсе враждебно настроенным.

Ну, известно, как у нас бывает. Сперва, услышав такое, смеялись: мол, брехня. Потом стали друг друга успокаивать, будто не так уж все и серьезно. А когда стало ясно, что дело обстоит именно так, как говорили с самого начала, народ начал дергаться.

А чего дергаться, если уже все сделано, спросил кое-кто из братвы, посерьезневшей за пару последних десятилетий. Той самой братвы, которая усекла, что стволы и бейсбольные биты, а равно и динамит — уже несовременно. Иногда — день вчерашний, а то и позавчерашний.

Люди, которые поняли, что на ошибках надо учиться. Лучше, конечно, ошибок вовсе не делать, но если уж такое случилось, то учиться на них.

Правда, учиться не всепрощению. Тех, кто обманул своих, следует наказать. Но только после того, как будут извлечены уроки и сделаны выводы. Саву и поставили разбираться.

Между прочим, несмотря на известность Савы, многие были убеждены, что называть его следует «Сова». Кто-то при этом говорил, что сова — птица хищная и охотится ночами. Ну, то есть конкретно — из братвы птичка. Другие говорили, что ломануть ночью, само собой, дело хорошее, но сова — птица мудрая. А ОН — мужик мудрый, сам слышал про такое.

Реальность была проще. Сава был мальчиком из хорошей семьи.

Сева Злотницкий — так звали Саву в начале его жизни — был из семьи весьма и весьма достойной, и предвиделась ему карьера на дипломатическом поприще, благо папа его был дипломатом. Не сказать, что прогуливался по самым высоким коридорам высотки на Смоленской площади, как у себя дома, но, видимо, как говорится, был вхож, потому что, когда Злотницкого-папу задержали прямо в Шереметьеве-2 сотрудники КГБ, последствия были весьма и весьма серьезные. Говорили, будто несколько человек именно с самых высоких этажей разных зданий предпочли смерть всем другим видам наказания.

Папа Злотницкий, которого взяли с бриллиантами, которые он вез откуда-то из Голландии, со следствием сотрудничал и рассказывал все, что интересовало товарищей с площади Дзержинского. Правда, получил большой срок, но без конфискации.

Пока суд да дело, мама Злотницкая дальновидно и без истерик уехала с Севой в дальнее Подмосковье, благо учителя иностранных языков на периферии были в дефиците. Там они и устроились, чтобы все дела, в которые был замешан папа Злотницкий, не мешали им жить.

Там Сева и ступил на новый путь.

Мама очень боялась, что мальчик совершенно «не приспособлен», но ошибалась, и, как выяснилось, ошибалась радикально!

В первый же день, выйдя во двор, Сева был окружен компанией местных пацанов, которые хотели «прописать» «московского». Они не имели ничего против него, но порядок есть порядок. Они уже придумали ему кличку и решили, что будут называть его «сявым», то есть мелочью, которая выполняет мелкие поручения и голоса не имеет.

«Прописка» — дело серьезное, и делать его на виду у всех нельзя. Поэтому Севе кивком указали, куда надо идти. Местных было человек пять, и по плану «московский» должен был испугаться и застыть на месте. Ну и все ясно. Прописан в сявки.

Был, конечно, вариант маловероятный, при котором «московский» начал выяснять — чёпачём? Типа вы, парни, не того бить собрались, давайте разберемся. И тогда результат тот же — сявый.

Вариант, по которому повел себя Сева Злотницкий, удивил всех.

Он пошел за сарай, не сказав ни слова. Шагал быстро, но неторопливо. Будь там кто-то взрослый, сказал бы «идет решительно», но пацанам такие тонкости были неведомы.

За сараями была еще одна дорожка, кроме той, по которой они пришли, и «московский» еще мог убежать. Местные чуть замедлили ход. Все-таки новый пацан не испугался, пошел сразу, без понтов. Бить его всерьез никто не хотел. Так, попугать…

«Московский» остановился так резко, что никто и не сообразил, а он уже ударил в лицо первому из шедших за ним. Ударил точно в нос, и кровь сразу же потекла у парня по лицу.

Ну, кровью-то тут никого не удивишь, а вот продолжение удивило. «Московский» не побежал, надеясь на всеобщее замешательство, а встал в стойку.

Ну, и это, в конце концов, тоже привычно, но вот потом…

— Парни, я вас в первый раз вижу, и вы меня — тоже. Следовательно, претензий у нас друг к другу быть не может. Мы с мамой приехали сюда и будем тут жить. Если есть какие-то условия, которые я должен выполнить, — говорите, а в такие игры я играть не буду.

Все вокруг молчали, ошеломленные, а Сева после паузы предложил:

— Лучше нам стать друзьями.

Мысль, конечно, не новая, но еще никто из тех, кто окружил Севу, никогда не слышал ее в такой обстановке. Не слышали, но после паузы потихоньку завязался разговор. Обычный разговор между парнями во дворе…

На следующее утро Сева вышел из подъезда и, подойдя к ребятам, сидевшим возле дровяников:

— Са ва?

После паузы кто-то спросил:

— Чего?

Сева улыбнулся:

— Это по-французски. Означает «как дела». А ответ такой же.

— Какой?

— Ну, так же «Са ва», — повторил Сева. — А если дела хорошо идут, то можно сказать «Са ва бьен».

— У тебя-то как? — улыбнулся кто-то из ребят. — Бьен?

— Са ва бьен, — улыбнулся в ответ и Сева.

Он вообще почти постоянно улыбался, будто наплевав на несчастья, свалившиеся на его семью. Так Сева стал Савой.

Саве не было семнадцати, когда судьба сделала крутой поворот, хотя, казалось, что круче уже не бывает.

Была середина семидесятых, и страна еще не знала, сколько стоит доллар, и жила спокойно. Однако доллары как элемент бытия существовали и перемещались по Советскому Союзу.

Однажды Саву отозвал в сторонку один из парней их компании — Левый. Звали его так потому, что был он левшой, а это в драке давало большие преимущества. Но, с другой стороны, Левый был глуп, но понимал это и чаще просто молчал.

На этот раз он, отведя Саву в сторонку, изложил свою проблему. Суть ее была в том, что вчера Левый и еще два парня, которых он впервые видел, спокойно пили портвейн в одном из двориков возле платформы электрички, когда вдруг ни с того ни с сего к ним привязался какой-то мужик.

— Главное, мы его не трогали совсем, — жаловался на мужика Левый. — Просто выпивали, базарили, а он вдруг как мент на нас попер. Мол, сквернословите при детях, при женщинах! А те будто никогда матерков не слышали, — искренне хохотнул Левый.

— Ага, — кивнул Сава, поощряя рассказчика.

— Ну, короче, достал он нас. Правда, я сидел, а парни ему морду пощупали, — как бы оправдываясь, поведал Левый.

— А ты просто в стороне сидел? — уточнил Сава.

— Ну да! — почти радостно подтвердил Левый. — В первый раз.

— Ну а когда был второй раз? — обреченно спросил Сава.

Он был убежден, что Левый ввязался в историю с милицией, и уже думал, как бы помочь этому парню туповатому, но «своему».

Но Левый удивил:

— Да, он сам попер. Ему вломили, а он через пару минут снова начал тут маячить, — пояснял Левый, и в его словах сквозили обида и непонимание. — Ну, видит же, что нас трое, а прет. В общем, дурак дураком.

— Ну а милиция что? — решил поторопить рассказчика Сава.

— Милиция? — удивился Левый. — При чем тут милиция? Милиции не было.

— Ага, — скрыл удивление Сава. — Ну а дело-то в чем тогда?

— А вот. — Левый вытащил из кармана несколько зеленых бумажек, в которых Сава сразу же узнал доллары, которые в кругу его прежних одноклассников и друзей не были редкостью. — Я потом огляделся, когда парни его увели, а там лежат эти…

Он не знал, как обозвать сомнительные бумажки.