Тайна старого городища

— Значит, вот что, милая моя, ты сейчас погуляй где-нибудь, посиди в кафе, но только так, чтобы все время быть на виду, ясно?

— Да что ты все командуешь? — снова начала злиться Ирма.

И осеклась, посмотрев на Воронова.

— Делай, как я сказал, если не хочешь вскорости повстречаться с Овсянниковым. Все время будь на виду, не прячься, ясно?

Ирма кивнула.

— И думай все время, соображай, что могло бы стать причиной убийства Овсянникова? Поняла?

— Поняла, — кивнула Ирма. — А что могло стать?..

И снова осеклась.

Воронов отсутствовал часа два, не больше, после чего они отправились в обратный путь. Всю дорогу он молчал, а Ирма не хотела начинать разговор, все еще обижалась.

Ни она, ни Воронов знать не могли, что через полчаса после того, как они заняли места в ресторане, в номер одной из гостиниц Города вошел модно одетый, уверенный в себе человек лет тридцати пяти и, обращаясь к другому, тому, что, видимо, остановился в этом номере, сказал:

— Ты знаешь, кого я сейчас встретил выходящим от скорняка?

— Ходжу Насреддина, — хмуро пошутил его собеседник, к которому обращались «Сава».

Вошедшему обидеться бы, а он и не подумал. Наоборот, развеселился пуще прежнего и сообщил:

— Полкана!

Сава посмотрел внимательно:

— Ты, Хомяк, знай, чем шутить.

— А я не шучу, — плюхнулся в кресло тот, кого назвали Хомяком. — Полкан и есть Полкан. Я его ни с кем не спутаю.

— Значит, говоришь, от скорняка выходил?

— Ага.

— По какому делу был — не знаешь?

— Не стал я так светиться, а за Полканом людей отправил.

— За Полканом? — удивился Сава.

Потом, поразмыслив, спросил:

— Кого?

— Толика и Немого, — ответил Хомяк и, ощутив что-то неодобрительное в вопросе Савы, спросил: — Может, отставить?

Сава снисходительно ухмыльнулся:

— Не надо отставлять. От них Полкан и сам уйдет.

* * *

Внимательный сразу догадался, что под фамилией Скорняков скрываюсь я, и это — правда.

Не стану обижаться на тех, кто обвинит меня в примитивизме, в нежелании хоть чуть-чуть поинтриговать.

Как и было сказано, все, что мне известно, я узнавал позднее, чем завершилась вся эта история, и это имело свои преимущества, но и свои недостатки.

Беседуя с теми, кто принимал участие в этих событиях или узнавал о них позднее, я мог сопоставлять разные повествования и видеть много больше, чем в момент события знали все его участники, вместе взятые, однако в тот момент, когда эти события происходили, я был по большей части в полном неведении.

Смерть Ивана меня, конечно, не просто огорчила, а растерзала. Мы с ним действительно нашли друг друга в том возрасте, когда друзья уже не появляются на свет, а чаще уходят. Причем уходят те немногие, кто оставался с нами долгие годы, терпя наше своеобразие. Ну, и, конечно, те, кого терпели мы. Все в этой жизни взаимосвязано.

Иван поражал меня отсутствием претенциозности. Он совершенно спокойно относился к тому, что его чего-то лишали или, напротив, не наделяли. При этом он переносил несправедливости не стоически, скрестив руки на груди, прикрыв глаза и скорбно улыбаясь, а так, будто все было совершенно закономерно и где-то в светлом будущем он получит некую компенсацию за то, чего его сейчас лишили.

Иногда я думаю, что, не вмешайся я в первый день нашего знакомства, он так и не рассказал бы миру о своих открытиях.

Впрочем, скажу еще раз: Иван о таком не спросил бы никогда. Потому хотя бы, что он о таком и не думал!

Иван же, и тысячи ему подобных, мозги свои тратил не до, а после. Он не мог начать «думать» раньше того, как мог понять проблему и осознать, что решение возможно. Он не стал бы тратить время попусту.

А «чертово городище» он искал всерьез. Конечно, я не сказал всей правды этой паре — Ирме и ее спутнику. Поймите меня правильно: я не знал, можно ли им доверять, а если можно, то в какой степени. Ну, и, кроме того, это были вовсе не мои секреты. Точнее, не только мои.

Правда, довольно скоро я свое суждение изменил, потому что увидел в действиях Алексея Воронова желание оградить от бед Ирму, но было бы наивно и неосторожно сразу после этого же кричать: друзья мои, я ошибался в вас, а теперь я вам верю. К тому же поведение Ирмы меня смущало, потому что иногда было заметно ее нежелание рассказывать своему спутнику что-то важное.

Вы, конечно, можете возразить, сказав, что убийство — само по себе явное и несомненное злодейство, которое нельзя оставлять нераскрытым, и я должен был выложить все, что знаю. Но, согласитесь, что ни Воронов, ни тем более Ирма не были следователями.

В общем, дальнейшее развитие повествования расскажет о том, что мне пришлось изменить не только свое мнение, но и свою роль в этих событиях.

Часть вторая

11

Мало кто из людей, носящих погоны, хотя бы время от времени не называл своего командира в звании полковника «полканом». Традиция у нас такая.

Но Алексея Воронова стали называть так недели через полторы-две после того, как он, молоденький лейтенант, пришел на работу в уголовный розыск.

Звали не потому, что верили в его звезду и блестящую карьеру. Звали так, сравнивая со злым псом, который никому не дает покоя и всех тащит за собой ловить, ловить и ловить! Хватать и отдавать под суд всех, кто совершает преступления!

Но в 1995 году зачастую преступления совершали те, кто сам должен был стоять на страже закона. Причины этого были не только в желании получить деньги или какие-то блага. Часто милиционеры в сотрудничестве с криминалом видели единственную возможность бороться с преступностью, стараясь уничтожать одних, помогая другим.

Вскоре, однако, стало ясно, что расчеты наивны. Победив своих «врагов», бандиты принимались за «продажных ментов». Их либо уничтожали, либо, чаще, привлекали на свою сторону окончательно и бесповоротно! Многие из них с помощью уголовников делали карьеру, потому что возможности криминала росли невиданными темпами. Пришел такой «продвиженец» и в отдел, где работал старший лейтенант Воронов. Начальником.

Пришел и начал устанавливать новые порядки. Кто-то ломался, подлаживался под новые порядки, кто-то уходил. Воронов держался, начальник выжидал.

Развязка наступила внезапно.

Воронов на улице увидел девицу, похожую на одну проворную аферистку, находящуюся в розыске. Другой бы прошел мимо: кому надо, тот пусть и ловит, а Воронов действовал строго по инструкциям и закону.

Девица от него немного оторвалась и вошла в подъезд, двигаясь впереди Воронова метров на сорок-сорок пять. Все бы ничего, но подъезд был оборудован сравнительно новой штукой — домофоном, и Воронов стоял у дверей, наполняясь злостью.

Когда, наконец, двери открылись, он рванул наверх, успев только спросить у выходившего мужчины: на какой этаж женщина прошла? Тот ответил, назвав точный номер квартиры, и как-то нехорошо улыбнулся. Воронову его улыбка была безразлична, и он просто поднялся к названной квартире.

Дверь была закрыта, и Воронов позвонил, потом постучал. Никто не отвечал. Может быть, он бы и ушел или стал сомневаться в точности ответа мужчины, но за дверью раздался какой-то шум и сдавленный крик.

Дверь была хлипкая, и Воронов открыл ее, ударив пяткой в замок.

Его появление было совершенно неожиданным, но и то, что увидел Воронов, его ошарашило. Кроме девицы в квартире были еще два здоровых парня, и Воронов сразу понял природу ухмылки мужика у входа в подъезд: его приняли за рогатого мужа, выследившего свою неверную жену. Вид этой троицы Воронова почти не тронул, а вот вид сухонькой старушки, рука которой была взята одним из парней на излом, почти напугала.

Единственное, что точно знал Воронов: сейчас нельзя ни медлить, ни суетиться. Один из парней очень медленно думал, а второй предпочитал, видимо, сначала выговориться.

Он и повернулся к Воронову, не отпуская руки старушки, и спросил:

— Тебе чё надо, мужик.

Паузы было вполне достаточно.

Парней Воронов просто «отключил», и надолго. Они пришли в себя уже по пути в отделение. Девицу он проучил. Он бил ее так, как били задержанных его коллеги. Бил так, чтобы следов не было. Когда услышал на лестнице шаги и разговоры милиционеров, сорвал с нее всю одежду, порвал на мелкие лохмотья и выбросил в форточку.

Девица взвыла, ехала в отделение, закутанная в какую-то простынь, всю дорогу материлась и обещала «закопать».

Сдав всех дежурному, Воронов отправился курить и пить чай, чтобы прийти в себя. Потом, примерно через полчаса, сел писать рапорт, но вскоре был вызван к начальнику отделения.

Тот сначала пытался быть в образе мудрого и опытного начальника, начал задавать вопросы, но в этом деле ему тягаться с Вороновым было трудно. На вопросы, которые как бы и сами по себе уже были ответами, он отвечал по своему разумению, которое не совпадало с ожиданиями начальника.

Терпения начальника хватило только до того времени, когда зазвонил телефон. Разговора как такового не получилось, потому что он минуту, а то и больше слушал то, что ему говорили, а потом, медленно и деликатно положив трубку на аппарат, заорал.

Орал на Воронова он дольше, чем слушал невидимого собеседника, но суть была проста: дурак Воронов совершил непоправимую ошибку, и защищать его — дурака Воронова — начальник не хочет. Поэтому ему, дураку Воронову, надо срочно писать заявление на отпуск со вчерашнего числа и рапорт об увольнении. И всё! И — не обсуждается!

Воронов — честное слово — никак не мог понять, о ком и о чем идет речь. Конечно, он рассчитывал за свои действия получить какую-то благодарность, но если сейчас такое время, то можно и без благодарности прожить. Но кричать-то чего?

Все это он сказал начальнику. Два раза. Сначала точно так же, как об этом подумал. В тех же словах и выражениях. А во второй раз упростил свою речь до максимума.

Начальник молчал. Первой речью он был ошарашен, но вторая, матерная, привела его в чувство. Он дождался окончания заявления Воронова и сказал тихо и спокойно:

— Можете быть свободны. Рапорт ко мне через пять минут.

Спускаясь по лестнице, Воронов — наконец-то — сообразил посмотреть на часы. Половина восьмого. Вообще-то для него, напомним, не было понятия «рабочее время», но этот день был особым, и Воронов, не заходя в кабинет, отправился на отдых. Сегодня отдых был вполне заслуженный. Хотя бы потому, что спас старушку, подумал Воронов и взял бутылку водки.

Он сидел в комнате перед невключенным телевизором и пил водку, когда в дверь постучали. Воронов подошел и, не спрашивая, открыл двери.

— Ты бы спрашивал, что ли, — буркнул стоявший на площадке мужик лет сорока. — На тебя сегодня многие зуб крошат. Войти разрешишь?

За спиной мужика на площадке стояли два парня в дорогих костюмах, но было видно, что китайские «адидасы» они носили совсем недавно. Слишком уж сильный дух агрессии исходил от них. Однако он не шел ни в какое сравнение с той опасностью, которой лучился тот, кого Воронов уже пустил в свой дом.

Воронов еще постоял несколько секунд, потом закрыл двери, прошел в комнату.

Мужчина стоял у стола.

— Ну, что… Спасибо тебе, парень, за матушку мою.

Помедлил, достал из кармана бутылку еще не очень популярного в те времена виски:

— За здоровье матушки моей выпьем?

Воронов вспомнил худенькую старушку и ее глаза, в которых уже не было слез, мигом понял, что же произошло, и сказал:

— Мудак ты. Не понимал, что ли, что через нее тебя давить будут?

— Да, понимал я все, — со злостью ответил мужик, — опоздал на час, дело было. Стаканы давай.

Воронов уже понял, что человек, пришедший к нему, из «верхов» уголовного мира. Из тех, кто принимает решения, обязательные к исполнению. А еще он подумал, что перед ним стоит сын, мать которого он сегодня защитил, а если честно, то просто спас от смерти. И только после этого подумал, что завтра он уже не будет стоять по другую сторону баррикад от этого уголовника.

И сказал, не скрывая, что зло еще не прошло:

— На кухню пошли. Там пожрать есть.

На следующий день, придя на работу в начале девятого, он уже от дежурного получил указание явиться к начальнику отдела.

Воронов внутренне был готов к увольнению, но сражаться за свое право сажать бандитов он решил до самого конца. Вошел спокойно, ждал вопросов «где рапорт», но не дождался. Начальник, который вчера «в упор не видел», при его появлении встал, сделал несколько шагов навстречу, протягивая руку:

— Ты, Алексей, вчерашнее забудь. Сам понимаешь, дел полно, все недовольны, а валят на меня. И сверху, и снизу, — семенил словами начальник. — Рапорта по вчерашнему пиши подробно, чтобы объем был. Думаю, затребуют рапорта эти наверх.

И сразу же вернулся к всегдашней своей манере:

— Ну, давай, работай, времени мало.

Писать рапорта Воронов не любил, поэтому просидел за столом не меньше часа, мучаясь, подбирая слова, размышляя, как надо все изложить, чтобы та сука, которая вчера обещала «закопать», не могла доказать, что голой осталась не по причине конфликта с задержанными.

Потом настроение ему подпортили, сообщив, что всех троих, взятых им вчера, уже отпустили под подписку.

Он уже совсем собрался взять лист бумаги и написать рапорт, когда в кабинет вбежал дежурный. Он распахнул дверь, вошел и замер у входа, уставившись на Воронова.

Потом произнес размеренно:

— В четырнадцать ноль-ноль быть у генерала Грицюка.

Генерал Грицюк не был легендой МУРа по той же самой причине, что и Воронова коллеги не окружали заботой и любовью. Грицюк все свои почти сорок лет, проведенных в милиции, считал, что все эти планы-показатели — абсолютная ерунда, заниматься которой должны начальники. «А дело мента — гнать вора», любил повторять Грицюк, когда его ругали на совещаниях. Впрочем, было это давно, а последние лет тридцать уже не ругали. Опасались ответных шагов. Подробностей Воронов не знал, но знал, что Грицюка многие побаиваются, и от вызова не ждал ничего хорошего.

Дверь кабинета Грицюка распахнулась в тот самый момент, когда часы в приемной начали отбивать два часа дня, и генерал, увидев Воронова, входящего в кабинет, поднялся ему навстречу. Молча пожал руку, указал на стул возле стола, сам сел напротив.

— Ну-ка, дай на тебя посмотреть, — сказал он, и в его голосе Воронову почудилась зависть. — Не каждый день Сава за мента просит.

Воронов сидел, ничего не понимая, а Грицюк возразил сам себе:

— Чего это я чушь несу! Сава никогда за ментов не просил. Никогда!