Архетипы и коллективное бессознательное

186 Женщина, которая борется против отца, способна вести инстинктивное, женское существование, поскольку отвергает только то, что ей чуждо. Когда же женщина борется против матери, она может, рискуя нанести вред своим инстинктам, достичь большей сознательности, ибо, отвергая мать, она отвергает все смутное, инстинктивное, неоднозначное и бессознательное в своей природе. Благодаря ясному рассудку, объективности и маскулинности, женщина этого типа часто занимает важные должности, где ее с запозданием обнаруженные материнские качества вкупе с холодным интеллектом оказывают самое благотворное влияние. Эта редкая комбинация феминности и мужского разума весьма ценна как в области интимных отношений, так и в практической сфере. Как духовный наставник и советчик мужчины такая женщина, оставаясь неизвестной миру, может играть в высшей степени влиятельную роль. Мужскому уму легче понять ее, чем женщин с другими формами материнского комплекса; по этой причине мужчины часто наделяют ее проекцией положительных комплексов матери. Чрезмерно женственная женщина пугает мужчин с материнским комплексом, для которого характерна высокая чувствительность. Эта женщина, напротив, не пугает мужчину; более того, она строит мост для мужского разума, по которому тот может безопасно переправить свои чувства на противоположный берег. Ее понятливость внушает ему уверенность – фактор, который не следует недооценивать и который отсутствует в отношениях между мужчиной и женщиной гораздо чаще, чем можно представить. Эрос мужчины ведет не только наверх, но и вниз – в жуткий темный мир Гекаты и Кали, ужасающий любого разумного человека. Способность к пониманию, присущая женщине данного типа, становится для мужчины путеводной звездой во мраке и бесконечных лабиринтах жизни.

4. Заключение

187 Из сказанного ясно: в конечном итоге, и мифология, и наблюдаемые эффекты комплекса матери, очищенные от сбивающих с толку деталей, указывают на бессознательное как на свой источник. Как еще человеку могло прийти в голову разделить космос, по аналогии с днем и ночью, летом и зимой, на светлый дневной мир и темный мир ночи, населенный фантастическими чудовищами, если только прототипа такого деления не было в нем самом, в полярности между сознанием и невидимым, неизвестным бессознательным? Восприятие объектов у первобытного человека лишь частично обусловлено объективным поведением самих вещей; гораздо более значимую роль зачастую играют внутрипсихические факты, связанные с внешними объектами только посредством проекции[107]. Это объясняется просто: первобытный человек еще не испытал той аскетической дисциплины ума, которая известна нам как критика знания. Для него мир – более или менее текучий феномен в потоке его собственной фантазии, где субъект и объект недифференцированы и находятся в состоянии взаимопроникновения. «Все, что снаружи, также и внутри», – можем сказать мы вместе с Гёте. Но это «внутри», которое современный рационализм так рьяно стремится вывести из «снаружи», обладает априорной структурой, которая предшествует всякому сознательному опыту. Совершенно невозможно понять, как «опыт» в самом широком смысле или, если уж на то пошло, нечто психическое может возникать исключительно из внешнего мира. Душа – часть сокровенной тайны жизни; как и всякий организм, она обладает своей особенной структурой и формой. Вопрос о «происхождении» этой психической структуры и ее элементов, то есть архетипов, носит метафизический характер, а потому не имеет ответа. Структура – нечто данное, предусловие, которое заведомо присутствует в каждом случае. Это мать, матрица – форма, в которую вливается весь прочий опыт. С другой стороны, отец репрезентирует динамику архетипа, ибо архетип состоит как из формы, так и из энергии.

188 Носителем архетипа является в первую очередь личная мать, ибо на начальных стадиях жизнь ребенка неотделима от нее и представляет собой состояние бессознательной идентичности. Она – и психическое, и физическое предусловие ребенка. С пробуждением эго-сознания связь между ними ослабевает, и сознание вступает в противоречие с бессознательным, то есть своей собственной предпосылкой. Это ведет к дифференциации эго и матери, личные качества которой становятся все более отчетливыми. Все сказочные и мистические качества, ассоциированные с ее образом, тускнеют и переносятся на наиболее близкого к ней человека, например бабушку. Как мать матери она «более великая»; она поистине есть «праматерь» или «Великая Мать». Нередко она приобретает атрибуты как мудрости, так и ведьмы, ибо чем больше архетип удаляется от сознания, чем яснее становится последнее, тем отчетливее становятся мифологические черты, которые приобретает архетип. Переход от матери к бабушке означает, что архетип поднимается на более высокий уровень. Особенно ярко это проявляется в представлениях батаков. Так, погребальное жертвоприношение в честь умершего отца достаточно скромно и состоит из обычной еды. Но если у сына есть собственный сын, тогда отец становится дедом, а значит, достигает более почетного ранга в потустороннем мире, тем самым требуя более существенных подношений[108].

189 По мере расхождения сознания и бессознательного, более высокий ранг бабушки превращает ее в «Великую Мать», и противоположности, которые содержатся в этом образе, часто распадаются. Тогда мы получаем добрую и злую фею или милостивую богиню и богиню злобную и опасную. В западной античности и особенно в восточных культурах противоположности нередко остаются объединенными в одной фигуре, хотя этот парадокс вовсе не тревожит первобытный ум. Легенды о богах так же полны противоречий, как и их моральный облик. На Западе парадоксальное поведение и нравственная амбивалентность богов стали камнем преткновения уже в древности и породили критику, которая в конечном счете привела к девальвации обитателей Олимпа, с одной стороны, и их философской интерпретации, с другой. Наиболее ярким проявлением этого, пожалуй, является христианская реформация иудейского понятия бога: нравственно амбивалентный Яхве стал исключительно хорошим Богом, тогда как все зло было объединено в дьяволе. Складывается впечатление, что развитие функций чувствования в западном человеке заставило его сделать выбор, который привел к нравственному расщеплению божественного на две половины. На Востоке преимущественно интуитивная интеллектуальная установка не оставляла места для чувственных ценностей, и боги, в частности Кали, смогли сохранить свой изначально парадоксальный нравственный облик. Таким образом, Кали – представитель Востока, а Мадонна – Запада. Последняя окончательно утратила тень, которая, хоть и на расстоянии, по-прежнему следовала за ней в аллегориях Средневековья. Она была перенесена в ад, где сейчас влачит ничтожное существование в качестве чертовой бабушки[109]. Благодаря развитию чувственных ценностей, величие «светлого» бога было усилено сверх меры, в то время как тьма, олицетворяемая дьяволом, локализовалась в человеке. Этому странному сдвигу главным образом способствовало то, что христианство, напуганное манихейским дуализмом, изо всех сил стремилось сохранить свой монотеизм. Поскольку отрицать реальность тьмы и зла было невозможно, не оставалось других альтернатив, кроме как взвалить ответственность за них на человека. Даже дьявол был в значительной мере, если не полностью, упразднен; в итоге эта метафизическая фигура, ранее составлявшая неотъемлемую часть бога, оказалась интроецирована в человека, который с тех пор стал подлинным носителем mysterium iniquitatis: «omne bonum a Deo, omne malum ab homine». В последнее время такое представление претерпело поистине дьявольские изменения; сегодня волк в овечьей шкуре нашептывает на ухо каждому, что зло на самом деле является не чем иным, как неправильно понятым добром и эффективным инструментом прогресса. Мы полагаем, что мир тьмы таким образом был уничтожен навсегда. Никто не понимает, какой это яд для человеческой души. Тем самым человек превращается в дьявола, ибо дьявол – это половина архетипа, чья непреодолимая власть заставляет даже неверующих восклицать «О Господи!» по каждому подходящему и неподходящему случаю. По возможности человеку всегда следует избегать идентификации с архетипом, ибо, как свидетельствуют психопатология и некоторые современные события, последствия будут ужасны.

190 Западный человек духовно опустился на столь низкий уровень, что вынужден отрицать, так сказать, апофеоз неукрощенной и неукротимой психической силы – божественность как таковую, – с тем чтобы, заглотнув зло, одолеть еще и добро. Если вы внимательно и вдумчиво (в психологическом плане) прочтете «Заратустру» Ницше, вы увидите, что он с редкой последовательностью и страстью подлинно верующего изобразил психологию «сверхчеловека», для которого Бог мертв и который сам разорван на части, ибо пытался заключить божественный парадокс в узкие рамки смертного. Гёте мудро сказал: «Какой же ужас должен охватить сверхчеловека!» – и в ответ получил лишь надменную улыбку филистеров. Его прославление Матери, которая столь велика, что может вместить в себя и Царицу Небесную, и Марию Египетскую, представляет собой высшую мудрость и является в высшей степени значимым для любого, кто размышляет о ней. Но чего можно ждать в век, когда официальные представители христианства открыто заявляют о своей неспособности постичь основы религиозного опыта! Следующее я извлек из статьи одного протестантского богослова: «Мы понимаем себя – будь то натуралистически или идеалистически – как однородных существ, которые не настолько разделены, чтобы чуждые силы могли вмешаться в нашу внутреннюю жизнь, как это предполагает Новый Завет» (курсив мой)[110]. Автору очевидно неизвестно, что наука уже более чем полвека тому назад продемонстрировала неустойчивость и способность к диссоциации человеческого сознания и доказала это экспериментально. Наши сознательные намерения постоянно нарушают и сводят на нет в большей или меньшей степени бессознательные вторжения, причины которых поначалу кажутся странными. Психика отнюдь не является однородным целым – напротив, она представляет собой кипящий котел противоречивых импульсов, сдерживающих факторов, аффектов; для многих людей конфликты между ними столь невыносимы, что они мечтают о спасении, проповедуемом богословами. Спасении от чего? Очевидно, от в высшей степени сомнительного психического состояния. Единство сознания или так называемой личности отнюдь не реальность, а лишь желаемое. Я до сих пор помню некоего философа, который бредил этим единством и консультировался со мной по поводу своего невроза: у него была навязчивая идея, будто он болен раком. Я не знаю, скольких специалистов он повидал и сколько рентгеновских снимков сделал. Все они уверяли, что у него нет рака. Он сам однажды сказал мне: «Я знаю, что у меня нет рака, но он мог бы у меня быть». Кто ответственен за эту «воображаемую» идею? Конечно же, не он сам ее создал; эту мысль ему навязала «чуждая» сила. Между этим состоянием и состоянием человека Нового Завета небогатый выбор. Верите ли вы в демона воздуха или в фактор бессознательного, который играет с вами дьявольские шутки, мне все равно. И в том и в другом случае факт остается фактом: воображаемое единство человека находится под угрозой чуждых сил. Теологам следует учесть эти психологические факты, вместо того чтобы продолжать «демифологизировать» их с помощью рационалистических объяснений, которые устарели еще сто лет назад.

_{* * *}

191 Выше я попытался дать краткий обзор психических явлений, которые можно объяснить доминированием образа матери. Хотя я не во всех случаях заострял на них внимание, мой читатель, вероятно, без труда узнает черты, характеризующие Великую Мать мифологически, причем даже тогда, когда они скрываются под видом персоналистической психологии. Когда мы просим пациентов, находящихся под сильным влиянием образа матери, выразить словами или нарисовать, что для них означает «мать», – будь то в позитивном или негативном ключе, – мы неизменно получаем символические фигуры, которые необходимо рассматривать как прямые аналогии мифологического образа матери. Эти аналогии ведут нас в область, которая по-прежнему требует самого пристального изучения. Во всяком случае, лично я едва ли могу высказать о ней что-либо определенное. Если я все же рискну предложить некоторые суждения по этому поводу, то их следует рассматривать как сугубо условные и предварительные.

192 Прежде всего я хотел бы отметить, что образ матери в мужской психологии по своему характеру кардинально отличается от такового в женской психологии. Для женщины мать олицетворяет ее собственную сознательную жизнь, обусловленную ее полом. Для мужчины мать олицетворяет нечто чуждое, нечто, что ему еще только предстоит испытать и что наполнено образами, дремлющими в бессознательном. По этой причине (хотя, возможно, существуют и другие) образ матери у мужчины существенно отличается от образа матери у женщины. Для мужчины мать с самого начала несет явный символический смысл, чем, вероятно, и объясняется его выраженная склонность к ее идеализации. Идеализация – это скрытый апотропаизм; человек идеализирует тогда, когда есть тайный страх быть изгнанным. В действительности же он боится бессознательного и его магического влияния[111].

193 В то время как для мужчины мать имеет ipso facto символическое значение, для женщины она становится символом только в ходе ее психологического развития. Как ни удивительно, опыт показывает, что в мужской психологии доминирует образ матери, подобной Урании, тогда как у женщины чаще всего встречается хтонический тип (или Мать-Земля). В течение манифестной фазы архетипа происходит почти полная идентификация. В отличие от мужчины (за исключением психотических случаев), женщина может идентифицировать себя непосредственно с Матерью-Землей. Как показывает мифология, одна из особенностей Великой Матери заключается в том, что она часто появляется в паре со своим аналогом мужского пола. Соответственно, мужчина идентифицирует себя с сыном-любовником, облагодетельствованным Софией, с puer aeternus или filius sapientiae. Однако спутником хтонической матери является прямо противоположное: итифаллический Гермес (египетский Бэс) или лингам. В Индии этот символ наделен высшим духовным значением, впрочем, как и Гермес на Западе – одна из наиболее противоречивых фигур в эллиническом синкретизме, ставшая источником важнейших духовных процессов в западной цивилизации. Он также бог откровения, а в неофициальной натурфилософии раннего Средневековья – не что иное, как сам Нус, творец мира. Вероятно, наиболее точно эта тайна выражена в Tabula smaragdina: «omne superius sicut inferius» (как наверху, так и внизу).

194 Как только мы касаемся этих идентификаций, мы вступаем в царство сизигий, парных противоположностей, где Одно неотделимо от Другого, от своей антитезы. Это та область личных переживаний, которая ведет напрямую к опыту индивидуации, к обретению самости. Огромное количество символов данного процесса можно найти в западной средневековой литературе, но еще больше – в сокровищнице восточной мудрости, однако в этом вопросе слова и идеи мало что значат. Более того, они представляют опасность, ибо могут увести в сторону. В этой по-прежнему очень туманной области психологического опыта, где мы находимся в непосредственном контакте, так сказать, с архетипом, его психическая сила ощущается в полной мере. Это царство непосредственного опыта, которое не может быть описано никакой формулой; на него можно лишь намекнуть тому, кто уже знает о нем. Такому человеку не нужны объяснения, чтобы понять борьбу противоположностей, выраженную Апулеем в его блистательной молитве Царице Небесной, в которой он связывает «божественную Венеру» с «Прозерпиной, страшной в своем ночном вое»[112]: таков был устрашающий парадокс первичного образа матери.

_{* * *}

195 Когда в 1938 году я написал эту работу, я, естественно, не знал, что двенадцать лет спустя христианская версия архетипа матери будет вознесена до уровня догматической истины. Христианская «Царица Небесная» стряхнула, очевидно, все свои олимпийские качества, кроме яркости, доброты и вечности; даже ее человеческое тело – аспект, наиболее подверженный грубому материальному искажению, – приобрело небесную нетленность. Тем не менее разнообразные аллегории Божией Матери сохранили некоторую связь с ее языческими прообразами в Исиде (Ио) и Семеле. Не только Исида и младенец Гор являются иконологическими образами, но и восхождение на Олимп Семелы, первоначально смертной матери Диониса, предвосхищают Вознесение Девы Марии. В дальнейшем сын Семелы, бог умирающий и возрождающийся, становится самым молодым из олимпийских богов. Сама Семела кажется земной богиней, точно так же как Дева Мария является землей, из которой родился Иисус. Если так, то для психолога естественно возникает вопрос: что произошло с характерной для образа матери связью с землей, тьмой, с той бездной внутри телесного человека, в которой коренятся его животные страсти и инстинктивная природа, а также связью с «материей» вообще? Провозглашение догмы приходится как раз на то время, когда достижения науки и технологии вкупе с рационалистическим и материалистическим мировоззрением грозят мгновенным уничтожением духовному и психическому наследию человека. В страхе и гипнотическом ужасе человечество вооружается, дабы однажды совершить чудовищное преступление. Легко могут возникнуть обстоятельства, когда водородную бомбу все же придется использовать, и тогда то, о чем страшно даже подумать, станет неизбежным как оправданная самозащита. Воцарение Божьей Матери в небе выглядит разительным контрастом по сравнению с этим катастрофическим вариантом развития событий; на самом деле ее Вознесение фактически было истолковано как умышленный контрудар по материалистическому доктринерству, который и вызвал бунт хтонических сил. Подобно тому, как появление Христа в свое время породило дьявола и противника Бога из того, кто вначале был Его сыном и обитал на небесах, так сейчас божественная фигура откололась от первоначального хтонического царства и оказалась в контрпозиции по отношению к высвобожденным титаническим силам земли и преисподней. Как Божья Матерь лишилась всех существенных качеств материальности, так и материя – души, и это в то время, когда физика вплотную приблизилась к открытиям, которые если не окончательно «дематериализируют» материю, то по крайней мере наделят ее собственными качествами и поднимут вопрос о ее связи с психикой. Подобно тому, как колоссальный прогресс науки привел вначале к преждевременному низложению разума и к равно опрометчивому обожествлению материи, тяга к научным знаниям позволит построить мост над огромной пропастью, разделяющей два Weltanschauungen. Психолог склонен видеть в догмате Вознесения символ, который, в некотором смысле, предвосхищает этот процесс. Для него связь с землей и материей является одним из неотъемлемых качеств архетипа матери. Когда обусловленный этим архетипом образ представляется вознесенным на небо, в царство духа, то это свидетельствует о союзе неба и земли, материи и духа. Естественные науки почти наверняка подойдут к этому с другой стороны: в самой материи они увидят эквивалент духа, но этот «дух» будет лишен всех (или по крайней мере большинства) своих качеств, подобно тому как земная материя была лишена своих специфических черт перед восхождением на небо. Тем не менее путь для союза двух принципов будет постепенно расчищен.

196 Вознесение является абсолютной противоположностью материализма. В этом конкретном смысле оно представляет собой контрудар, который не только не ослабляет напряжения между противоположностями, но и доводит его до крайности.

197 В символическом смысле, однако, Вознесение тела означает осознание и признание материи, отождествляемой со злом лишь в силу преимущественно «пневматической» тенденции в человеке. Сами по себе дух и материя нейтральны или, скорее, «utriusque сарах» – то есть способны к тому, что человек называет добром и злом. Хотя как названия они в высшей степени относительны, в их основе лежат абсолютно реальные противоположности, которые являются частью энергической структуры физического и психического миров и без которых невозможно никакое существование. Нет утверждения без отрицания. Вопреки или, наоборот, из-за крайней степени их противостояния друг другу ни одно не может без другого. Именно это сформулировано в классической китайской философии: янь (светлое, теплое, сухое, мужской принцип) содержит в себе семя инь (темное, холодное, сырое, женский принцип), и наоборот. Следовательно, в материи содержится семя духа, а в духе – семя материи. Давно известные явления «синхронии», которые теперь получили статистическое подтверждение благодаря экспериментам Райна[113], указывают, судя по всему, в этом направлении. «Психизация» материи ставит под вопрос абсолютную нематериальность духа, ибо предполагает некую субстанциональность. Догмат о Вознесении, провозглашенный в эпоху, отмеченную величайшей в истории политической ересью, представляет собой компенсаторный симптом, который отражает стремление науки к единообразной картине мира. В определенном смысле оба этих процесса предвосхитила алхимия в hieros gamos противоположностей, но только в символической форме. Тем не менее этот символ способен объединить гетерогенные или даже несоизмеримые факторы в единый образ. С упадком алхимии символическое единство духа и материи распалось, в результате чего современный человек утратил свои корни и оказался в чуждом ему мире, лишенном души.

198 Алхимик видел союз противоположностей в символе дерева. Отсюда неудивительно, что бессознательное современного человека, который больше не чувствует себя в мире как дома и не может основывать свое существование ни на прошлом, которое уже было, ни на будущем, которому только предстоит быть, должно вернуться к исходному символу космического древа, укорененного в этом мире и тянущегося ввысь, – древа, которое и есть сам человек. В истории символов это древо описывается как жизненный путь, врастание в то, что вечно и неизменно; то, что возникает из союза противоположностей и своим вечным присутствием делает этот союз возможным. Складывается впечатление, что только через переживание символической действительности человек, тщетно ищущий собственное «существование» и превращающий его в философию, может найти обратный путь в мир, в котором он не будет чужим.

Печатается по полному собранию сочинений К. Г. Юнга. том 9. «Архетипы и коллективное бессознательное», М.: Издательство АСТ, 2019 г. Серия «Философия Neoclassic»

Содержание ПОЛНОГО ИЗДАНИЯ

I. Архетипы коллективного бессознательного

II. Концепция коллективного бессознательного

1. Определение

2. Психологическое значение коллективного бессознательного

3. Метод доказательства

4. Пример

III. Об архетипах с особым вниманием к понятию анимы

IV. Психологические аспекты архетипа матери

1. О понятии архетипа

2. Архетип матери

3. Материнский комплекс

A. Материнский комплекс у сына

B. Материнский комплекс у дочери

a. Гипертрофия материнского элемента

b. Чрезмерное развитие Эроса

c. Идентификация с матерью

d. Сопротивление матери

C. Положительные аспекты материнского комплекса

a. Мать

b. Чрезмерное развитие Эроса

c. «Только» дочь

D. Негативный материнский комплекс

4. Заключение

V. О возрождении

1. Формы возрождения

α. Метемпсихоз

β. Реинкарнация

γ. Воскрешение (resurrectio)

δ. Возрождение (renovatio)

ε. Участие в процессе трансформации

2. Психология возрождения

A. Переживания трансцендентности жизни

α. Переживания, вызванные ритуалом

β. Непосредственные переживания

B. Субъективная трансформация

α. Сужение личности

β. Расширение личности

γ. Изменение внутренней структуры

δ. Идентификация с группой

ε. Идентификация с героем культа

ζ. Магические процедуры

η. Техническая трансформация

θ. Естественная трансформация (индивидуация)

3. Типичный ряд символов, иллюстрирующих процесс трансформации

VI. Психология архетипа ребенка

1. Введение

2. Психология архетипа ребенка

a. Архетип как связующее звено с прошлым

b. Функция архетипа

c. Будущность архетипа

d. Единство и множественность мотива ребенка

e. Ребенок-бог и ребенок-герой

3. Специальная феноменология архетипа ребенка

a. Покинутость ребенка

b. Непобедимость ребенка

c. Гермафродитизм ребенка

d. Ребенок как начало и конец

4. Заключение

VII. Психологические аспекты Коры

a. Случай Х

b. Случай Y

c. Случай Z

VIII. Феноменология духа в сказках

Введение