Архетипы и коллективное бессознательное

42 Обычно бессознательное считают изолированным фрагментом нашей наиболее личной и интимной жизни – чем-то вроде того, что Библия называет «сердцем» и считает источником всех дурных помыслов. В сердце обитают злые духи крови, гнев и чувственная слабость. Так выглядит бессознательное с точки зрения сознания. Но за сознание, по сути, отвечают полушария головного мозга, которые видят все по отдельности, в отрыве друг от друга. Точно так же большой мозг видит и бессознательное, которое трактуется им как мое бессознательное. Таким образом, принято считать, что любой человек, погружающийся в бессознательное, попадает в удушливую атмосферу эгоцентрической субъективности и в этом тупике становится легкой добычей для всех свирепых чудовищ, предположительно населяющих пещеры психической преисподней.

43 Поистине, тот, кто смотрит в зеркало вод, увидит прежде всего собственное лицо. Тот, кто идет к самому себе, рискует столкнуться с самим собой. Зеркало не льстит, оно верно отображает все, что в него смотрит; а именно, лицо, которое мы никогда не показываем миру, скрывая его за персоной, маской актера. Но зеркало находится под маской и отражает нашу подлинную сущность.

44 Это столкновение – первая проверка мужества на пути вглубь, испытание, которое отпугивает большинство людей, ибо встреча с самим собой принадлежит к числу в высшей степени неприятных вещей. Как правило, ее удается избежать, проецируя все негативное на внешний мир. Но если мы в состоянии увидеть собственную тень и вынести это знание о ней, тогда задача частично решена: мы прикоснулись к бессознательному – по крайней мере, к его личностному слою. Тень является частью личности, а потому стремится жить в ней в той или иной форме. Устранить ее, обезвредить с помощью рассуждений или разумных доводов невозможно. Эта проблема необычайно сложна, ибо она не только бросает вызов человеку как целому, но и напоминает ему о его беспомощности и бессилии. Сильные натуры (или их стоит назвать скорее слабыми?) не любят, когда им напоминают об этом, и предпочитают думать о себе как о героях «по ту сторону добра и зла», разрубать гордиев узел вместо того, чтобы его развязывать. Тем не менее рано или поздно приходится платить по счетам. В конечном итоге человек вынужден признать наличие проблем, которые он не в состоянии решить собственными силами. Такое признание обладает рядом преимуществ: оно честное, правильное и соответствует действительности. Более того, оно подготавливает почву для компенсаторной реакции со стороны коллективного бессознательного: теперь вы более склонны прислушиваться к интуиции и мыслям, которые ранее не могли обрести четкую форму. Возможно, вы начнете обращать внимание на сновидения, возникающие в такие моменты, или задумываться над внутренними или внешними событиями, которые в это время происходят. Если у вас имеется подобная установка, могут пробудиться силы, которые дремлют в глубинах человеческой природы, ибо беспомощность и слабость являются извечными переживаниями и извечной проблемой человечества. На извечный вопрос есть извечный ответ, иначе человек давно бы исчез с лица земли. Когда сделано все возможное, единственное, что остается, – это то, что вы могли бы сделать, если б только знали об этом. Но много ли человек знает о самом себе? Судя по имеющемуся опыту, очень мало. Таким образом, для бессознательного остается достаточно много места. Молитва, как известно, требует схожей установки, а потому оказывает более или менее аналогичное действие.

45 Необходимая и насущная реакция коллективного бессознательного выражается в архетипически оформленных идеях. Встреча с самим собой означает прежде всего встречу с собственной тенью. Это тесный проход, узкий вход; тот, кто погружается в глубокий колодец, не может избежать этой болезненной узости. Однако познать самого себя необходимо – только так можно узнать, кто ты есть на самом деле. За узкой дверью человек неожиданно обнаруживает безграничные просторы, полные неопределенности. Там нет внутреннего и внешнего, верха и низа, здесь или там, моего и твоего, нет плохого и хорошего. Это мир вод, где свободно течет жизнь, где начинается царство симпатической системы, души всего живого, где я есть нераздельно и то, и это, где я переживаю другого во мне, а этот другой переживает меня в себе.

46 Коллективное бессознательное может быть чем угодно, но только не замкнутой личностной системой; это открытая всему миру и равная ему по широте объективность. Здесь «Я» есть объект всех субъектов, в противоположность моему обычному сознанию, где «Я» всегда является субъектом, которому присущ некий объект. Здесь я являюсь частью мира – такой, что мне легко забыть, кто же я есть в действительности. «Заблудившийся в самом себе» – хороший способ описать такое состояние. Эта самость и есть мир, если бы только ее могло увидеть сознание. Вот почему мы должны знать, кто мы есть на самом деле.

47 Едва соприкоснувшись с бессознательным, мы становимся им – мы перестаем осознавать самих себя. В этом главная опасность – древняя, как само человечество. Она инстинктивно ощущается первобытным человеком, который находится слишком близко к этой плероме, и вселяет в него ужас. Его пока неуверенное в себе сознание стоит на слабых ногах; оно еще совсем детское, ибо только-только поднялось из первоначальных вод. Волна бессознательного легко может захлестнуть его, и тогда человек забывает о том, кем он был, и совершает поступки, чуждые ему. По этой причине дикари боятся неуправляемых эмоций – под их влиянием сознание ослабевает и уступает место одержимости. Все стремления человечества, таким образом, были направлены на укрепление сознания. Этой цели служили ритуалы и догматы; они были плотинами и стенами, защищающими от опасностей бессознательного, «проклятий души». Первобытные ритуалы, соответственно, включали в себя изгнание духов, освобождение от чар, нейтрализацию дурных предзнаменований, очищение, содействие нужным явлениям с помощью магии.

48 Именно эти барьеры, воздвигнутые в глубокой древности, позже стали фундаментом, на котором сегодня зиждется здание церкви. Именно эти барьеры рушатся, когда символы слабеют от старости. Тогда воды поднимаются выше, и на человечество обрушивается волна катастроф. Религиозный вождь индейцев из Таос-Пуэбло по имени Локо Тененте Гобернадор однажды сказал мне: «Американцам следует перестать теснить нашу религию, ибо когда она умрет и мы больше не сможем помогать нашему Отцу-Солнцу двигаться по небу, американцы и весь мир кое-чему научатся, ибо Солнце больше не будет всходить». Это значит, что настанет ночь, погаснет свет сознания и мир затопит темное море бессознательного.

49 Первобытное или нет, человечество всегда стоит на грани поступков, которые оно совершает само, но не контролирует. Весь мир хочет покоя, и весь мир готовится к войне. Человечество бессильно против человечества, и боги, как и прежде, определяют его судьбу. Сегодня мы именуем богов «факторами», от лат. face-re – «делать». Делатели, творцы стоят за кулисами мирового театра как в больших, так и в малых делах. В царстве сознания мы сами себе хозяева; нам кажется, будто мы и есть эти «факторы». Но стоит нам переступить порог тени, как мы с ужасом обнаруживаем, что мы сами есть объекты влияния невидимых факторов. Знать об этом в высшей степени неприятно: ничто так не разочаровывает, как осознание собственной несостоятельности. Это может даже породить примитивную панику, ибо вместо того, чтобы безоговорочно верить в столь тщательно оберегаемое превосходство сознания, которое воистину является одним из секретов нашего процветания, мы ставим его под сомнение самым опасным образом. Однако поскольку неведение не есть гарантия безопасности, а, напротив, лишь усугубляет нашу незащищенность, лучше уж знать, несмотря на все страхи, о том, где именно таится опасность. Правильная постановка вопроса – наполовину решенная проблема. По крайнем мере, тогда мы будем знать, что самая большая опасность проистекает из непредсказуемости психических реакций. С древнейших времен наиболее рассудительные люди понимали, что любого рода внешние исторические условия лишь повод, плацдарм для настоящих опасностей, которые угрожают нашей жизни. Это – социально-политические иллюзорные системы. Мы должны рассматривать их не поверхностно, как неизбежные следствия внешних условий, но как решения, порожденные бессознательным.

50 Данная проблема человечеству в новинку. Во все предшествующие времена люди верили в богов в той или иной форме. Потребовалось беспримерное обеднение символики, чтобы мы заново открыли богов как психические факторы, а именно как архетипы бессознательного. Сейчас это открытие, безусловно, вызывает сомнения. Убедиться в его истинности невозможно без переживаний, аналогичных сновидению теолога, ибо только так мы можем испытать самопроизвольность духа, летящего над водами. С тех пор как звезды упали с небес и наши высшие символы поблекли, сокровенная жизнь сохраняется в бессознательном. Вот почему сегодня мы изучаем психологию и говорим о бессознательном. Все это было бы излишним для эпох и культур, обладающих богатой символикой. Символы – это дух свыше, который при таких обстоятельствах одновременно пребывает и внизу, и вверху. Следовательно, стремление испытать или исследовать бессознательное показалось бы таким народам безумным или бессмысленным предприятием, ибо их бессознательное не содержит ничего, кроме безмолвного и неизменного господства природы. Наше бессознательное, напротив, скрывает живую воду, дух, ставший природой. Вот почему ему чужд покой. Небеса превратились для нас в физикалистское космическое пространство, а божественный эмпирей стал лишь прекрасным воспоминанием о былом. Но «сердце пылает», и тайное беспокойство гложет корни нашего бытия. Вместе с авторами «Прорицания вёльвы» мы можем спросить:

О чем шепчется Вотан с черепом Мимира?Уже кипит источник…

51 Интерес к бессознательному стал для нас вопросом первостепенной важности – вопросом духовного бытия или небытия. Все, кому знакомы переживания, подобные описанным в сновидении, знают, что сокровище покоится в глубинах вод, и стремятся поднять его на поверхность. Они прочно стоят на земле и тем самым уподобляются – говоря языком притчи – рыбакам, вылавливающим с помощью крючка и сети все то, что плавает в воде. Они могут быть отъявленными глупцами, которые не понимают, что делают рыбаки, но истинные рыбаки не ошибутся в вечном смысле своих действий, ибо символ их ремесла на много столетий старше, нежели неувядаемая история о Святом Граале. Но не каждый человек рыбак. Часто развитие этой фигуры останавливается на раннем, инстинктивном уровне, и тогда это выдра, как нам известно по сказкам Оскара Шмица[27].

52 Смотрящий в воду видит собственное лицо, но вскоре за ним начинают появляться живые существа; рыбы, безвредные обитатели глубин – безвредные, если только озеро не населяют призраки. Это водяные существа особого рода. Иногда в сети рыбаков попадают русалки, полурыбы-полуженщины[28]. Русалки зачаровывают:

Она наполовину высунулась из воды,Он наполовину погрузился,И больше его уже не видели.

53 Русалки представляют собой инстинктивную версию магического женского существа, которое я называю анимой. Известны также сирены, мелюзины (морские девы)[29], дриады, грации, дочери короля эльфов, ламии, суккубы, внушающие юношам безрассудную страсть и высасывающие из них жизнь. Морализирующие критики сказали бы, что эти фигуры суть проекции душевных эмоциональных состояний, пустые фантазии. Следует признать, что в этом есть известная доля истины. Но разве это вся правда? Разве русалка в самом деле всего лишь продукт нравственной слабости и распущенности? Разве подобных существ не существовало давным-давно, в те времена, когда пробуждающееся сознание человека еще было крепко связано с природой? Несомненно, духи лесов, полей и рек существовали задолго до возникновения вопросов морали. Более того, этих существ в равной степени боялись и почитали, а их весьма необычные эротические повадки считались отнюдь не главной их характеристикой. Сознание человека тогда было намного проще, а его власть над ним смехотворно мала. Огромная доля того, что сегодня мы воспринимаем как неотъемлемую часть нашего психического бытия, у примитивных людей представляло собой проекции самого разного рода.

54 Слово «проекция» в действительности не вполне подходит, так как ничто из психики не было выброшено. Скорее, она приобрела свою нынешнюю сложность в результате ряда актов интроекции. Сложность психики росла пропорционально деспиритуализации природы. Обольстительная русалка из далекого прошлого считается сегодня «эротической фантазией» и может осложнить нашу психическую жизнь самым болезненным образом. Она предстает перед нами как русалка; она восседает на нас как суккуба; она меняет облик как ведьма, и в целом проявляет вопиющую независимость, которая абсолютно не подобает психическому содержанию. Иногда она рождает страсть, которая не уступает самым сильным чарам; иногда – ужас, который по силе может соперничать со страхом дьявола. Это коварное существо, которое появляется у нас на пути в самых разных обличьях и одеяниях, играет с нами злые шутки, вызывает счастливые и горькие иллюзии, депрессии, экстаз, неуправляемые вспышки эмоций и так далее. Даже в состоянии разумной интроекции русалка не теряет своей проказливой природы. Ведьма не перестала варить свои приворотные и смертельные зелья; ее магический яд ныне трансформировался в интригу и самообман. Хотя они невидимы, однако от этого отнюдь не менее опасны.

55 Но как мы смеем называть это эльфическое существо «анимой»? Анима означает душу и должна обозначать нечто чудесное и бессмертное. Однако так было не всегда. Не следует забывать, что это догматическое представление о душе, цель которого – обнаружение чего-то необыкновенно живого и деятельного. Немецкое слово Seele, через готическую форму saiwalô, состоит в родстве с греческим словом aióλoς, что означает «быстро движущийся», «меняющий оттенок», «переливчатый» – вроде бабочки (греч. ψυχή), перелетающей с цветка на цветок, живущей медом и любовью. В гностической типологии ävθρωπoς ψυχικός, «человек душевный», стоит ниже πνευματικóς, «человека духовного». Наконец, есть низкие, злые души, которые обречены вечно поджариваться в аду. Даже весьма невинная душа некрещеного новорожденного лишена возможности созерцания Бога. Для дикарей душа есть магическое дыхание жизни (отсюда термин «анима») или пламя. Неканонизированное изречение Иисуса гласит: «Кто приближается ко мне, приближается к огню». По Гераклиту, на высших уровнях душа огненная и сухая: слово ψυχή близко по смыслу к «прохладному дыханию» – ψύχειν означает «дышать», «дуть», а ψυχρóς и ψῡχος означают «холодный», «прохладный», «сырой».

56 Существо, имеющее душу, – живое существо. Душа – жизненное начало в человеке; она живет сама и вызывает жизнь. Так, Бог вдохнул в Адама дыхание жизни, чтобы он смог жить. Своими хитроумными иллюзиями душа побуждает к жизни пассивную материю, которая жить не хочет. Душа заставляет нас верить в самые невероятные вещи. Она ставит западни и капканы, чтобы человек пал, спустился на землю, жил на ней и оставался к ней привязан; так Ева в раю не могла успокоиться, пока не убедила Адама вкусить от запретного яблока. Не будь этой переливчатой подвижности души, человек сгинул бы, предавшись своей величайшей страсти – лености[30]. Определенная разумность является ее поборником, а определенная мораль превозносит ее как величайший дар. Однако иметь душу значит подвергаться риску, ибо душа есть дарующий жизнь демон, эльфическая игра которого окружает человека со всех сторон. В догмах этому демону грозят сверхчеловеческими наказаниями и сулят награды, выходящие далеко за пределы человеческих возможностей. Небеса и ад – судьбы, уготованные душе, а не цивилизованному человеку, который в своей наготе и робости не будет иметь ни малейшего представления, что делать в небесном Иерусалиме.

57 Анима – не душа в догматическом смысле, не аnima rationalis, то есть философское понятие, но природный архетип, позволяющий свести воедино все проявления бессознательного, примитивного разума, историю языка и религии. Анима – это «фактор» в подлинном смысле этого слова. Человек не может создать ее; напротив, она есть априорный элемент его настроений, реакций, импульсов, всего того, что спонтанно происходит в нашей психической жизни. Это нечто, что живет само по себе и делает живыми нас. Это жизнь за сознанием, которая не может быть полностью интегрирована с ним, но из которой это сознание проистекает. Ибо, в конечном итоге, психическая жизнь по большей части есть жизнь бессознательная, окружающая сознание со всех сторон. Данный факт весьма очевиден: только задумайтесь, сколько бессознательной подготовки требуется, например, чтобы зафиксировать то или иное чувственное впечатление!

58 Хотя кажется, что аниме можно приписать всю нашу бессознательную психическую жизнь, это лишь один архетип среди многих. Следовательно, она не является характерной чертой бессознательного во всей его совокупности. Она – только один из его аспектов. Об этом свидетельствует сам факт ее феминности. То, что «не-Я», не мужское, является, по всей видимости, женским, а поскольку «не-Я» не принадлежит «Я» и, соответственно, воспринимается как нечто внешнее, образ анимы, как правило, проецируется на женщин. Каждому полу присущи определенные черты противоположного пола, ибо с биологической точки зрения все дело в большем количестве мужских генов, которые склоняют чашу весов в пользу маскулинности. Меньшее количество женских генов, видимо, образует женский характер, который обычно остается бессознательным в силу своего нижестоящего положения.

59 Вместе с архетипом анимы мы вступаем в царство богов или, скорее, сферу, которую оставляет за собой метафизика. Все, к чему прикасается анима, становится нуминозным – безусловным, опасным, запретным, магическим. Это змей-искуситель в раю безобидных людей, преисполненных благих намерений и помыслов. Анима предоставляет самые убедительные основания против исследований бессознательного, которые способны разрушить наши моральные запреты и пробудить силы, которым лучше оставаться неосознаваемыми. Как обычно, в том, что говорит анима, есть доля истины, хотя бы потому, что жизнь сама по себе есть не только благо, но и зло. Поскольку анима жаждет жизни, она жаждет и добра, и зла. В эльфическом царстве такие категории отсутствуют. И телесная, и психическая жизнь имеют наглость гораздо лучше обходиться без конвенциональной морали, и от этого становятся только более здоровыми.

60 Анима верит в καλòν κάγαθóν, «прекрасное и доброе» – первобытное представление, возникшее задолго до открытия конфликта между эстетикой и моралью. Понадобилось более тысячи лет христианского дифференцирования, чтобы прояснить весьма простую вещь: добро не всегда прекрасно, а прекрасное совсем не обязательно доброе. Парадоксальности сочетания этих идей древние уделяли столь же мало внимания, сколько и представители первобытных племен. Анима консервативна, она отчаянно цепляется за нормы и уклад жизни, присущие древнему человечеству. Она охотно выступает в исторических одеждах, причем особенно благоволит нарядам Греции и Египта. В этой связи следует упомянуть классические описания анимы Райдера Хаггарда и Пьера Бенуа. «Гипнэротомахия Полифила»[31] и «Фауст» Гёте одинаково глубоко погружаются в античность с тем, чтобы найти «le vrai mot» для такой ситуации. Полифил вызвал к жизни царицу Венеру, Гёте – Елену Троянскую. Чудесное изображение анимы в эпоху бидермейера и романтизма предложила Анисла Яффе[32]. Тем, кто хочет знать, что происходит, когда анима появляется в современном обществе, я горячо рекомендую роман Джона Эрскина «Частная жизнь Елены Троянской». Она не лишена глубины, ибо на всем живом лежит отпечаток вечности. Анима существует по ту сторону всех категорий, поэтому способна обходиться без обвинений и хвалы. С начала времен человек с его здоровым животным инстинктом пребывает в борьбе со своей душой и ее демонизмом. Если бы душа была однозначно темной, это было бы просто. К несчастью, это не так, ибо анима может представать и как ангел света, как психопомп, указывающий путь к высшему смыслу, как нам известно из «Фауста».

61 Если столкновение с тенью – это «творение подмастерья» в процессе индивидуального развития, то встреча с анимой – «шедевр мастера». Связь с анимой – проба мужества, испытание огнем духовных и моральных сил человека. Не следует забывать, что, прикасаясь к аниме, мы прикасаемся к психическим фактам, которые ранее были недоступны, ибо всегда находились «за пределами» психической сферы в форме проекций. Для сына анима скрыта во всесилии матери; иногда эта сентиментальная связь сохраняется на протяжении всей жизни и оказывает пагубное влияние на его судьбу как взрослого мужчины. С другой стороны, она может подвигнуть его на самые смелые деяния. Античному человеку анима представлялась либо как богиня, либо как ведьма; средневековый человек заменил богиню Царицей Небесной и Матерью-Церковью. Десимволизированный мир протестантов сперва породил нездоровую сентиментальность, а затем вызвал обострение морального конфликта, который, в силу своей невыносимости, привел к ницшеанскому «по ту сторону добра и зла». В цивилизованном мире это состояние проявляется в неустойчивости брака. Американский уровень разводов уже достигнут, если не превзойден, во многих европейских центрах; это доказывает, что анима проецирует себя на противоположный пол, тем самым давая начало в высшей степени сложным взаимоотношениям. Данный факт, главным образом из-за своих негативных последствий, способствовал развитию современной психологии, которая в своей фрейдистской форме лелеет убеждение, что основной причиной всех расстройств является сексуальность – точка зрения, лишь усугубляющая уже имеющийся конфликт[33]. Налицо смешение причины и следствия. Сексуальные нарушения никоим образом не являются причиной невротических сложностей, но представляют собой патологические следствия дезадаптации сознания, когда оно, например, сталкивается с ситуациями и задачами, к которым не готово. Такой человек просто не понимает, что его мир изменился, не знает, как к нему приспособиться.

62 И в случае тени, и в случае анимы недостаточно просто иметь о них представление и размышлять о них. Невозможно осознать их содержание через чувствование или присвоение чувств других людей. Бесполезно заучивать наизусть список архетипов. Архетипы – комплексы переживаний, которые обрушиваются на нас подобно судьбе. Их влияние ощущается в наиболее интимной части нашей жизни. Анима является нам не как богиня, но, возможно, как авантюра в интимно-личной сфере или, быть может, как смелое начинание. К примеру, когда уважаемый профессор лет семидесяти внезапно бросает семью и женится на двадцатилетней рыжеволосой актрисе, мы понимаем, что боги выбрали себе очередную жертву. Так проявляется могущество демонического в нашем мире. Еще не так давно покончить с этой молодой дамой не составляло труда – достаточно было объявить ее ведьмой.

63 Судя по моему опыту, немало интеллектуально одаренных и образованных людей без труда улавливают идею анимы и ее относительной автономности, а также понимают феноменологию анимуса у женщин. Значительно бóльшие трудности приходится преодолевать психологам – пока они прямо не столкнутся со сложными феноменами, присущими психологии бессознательного. Если же психологи одновременно и практикующие врачи, то у них на пути встает соматопсихологическое мышление с его допущением, что психологические процессы можно выразить при помощи интеллектуальных, биологических или физиологических понятий. Но психология не является ни биологией, ни физиологией, ни какой-либо иной наукой. Это наука, дающая знания о психике.

64 Картина, которую я нарисовал в отношении анимы, далеко не полная. Хотя она может быть хаотическим призывом к жизни, есть в ней нечто необыкновенно значимое, тайное знание или сокровенная мудрость, которые самым любопытным образом контрастируют с ее иррациональной эльфической природой. Здесь я бы хотел вновь обратиться к ранее упомянутым авторам. Райдер Хаггард называет Ее «Дочерью Мудрости»; у Бенуа царица Атлантиды владеет замечательной библиотекой, в которой есть даже утраченная книга Платона. Елену Троянскую в ее перевоплощении спасает из публичного дома в Тире мудрый Симон Маг, которого она сопровождает в странствиях. Я не зря не упомянул об этом весьма характерном аспекте анимы ранее, ибо при первой встрече с нею человек отмечает все что угодно, но только не мудрость[34]. Данную особенность видит лишь тот, кто находится с анимой в постоянном контакте. Только в полной мере осознав всю сложность этой задачи[35], человек начинает понимать, что за всеми ее жестокими выходками кроется некая цель, отражающая высшее знание законов жизни. Именно самые неожиданные, самые хаотичные вещи раскрывают глубинный смысл. Чем больше он познан, тем быстрее теряет анима свой порывистый и компульсивный характер. На пути потока хаоса постепенно вырастают волнорезы; осмысленное отделяется от бессмысленного. Когда они более не идентичны, уменьшается и сила хаоса; смысл теперь наделен силой содержательности, а бессмыслица – силой бессодержательности. Возникает новый космос. Все это – отнюдь не новое открытие медицинской психологии, а древнейшая истина: из богатейшего опыта, накопленного человеком, рождаются знания, которые отец может передать сыну[36].

65 Мудрость и глупость в эльфическом существе не только кажутся одним и тем же, они есть одно и то же, пока представлены анимой. Жизнь и безумна, и содержательна одновременно. Если не смеяться над первым и не размышлять над вторым, жизнь становится чрезвычайно тусклой. Все тогда приобретает до предела уменьшенный размер: и смысл, и бессмыслица. Если задуматься, ничто не обладает смыслом, ибо когда не было мыслящего человека, не было и того, кто мог истолковать происходящее. Толкования существуют только для тех, кто не понимает; только те вещи, которые мы не понимаем, имеют некий смысл. Человек пробудился в мире, которого он не понимал; вот почему он стремится истолковать его.

66 Таким образом, анима и жизнь бессмысленны, поскольку не предлагают толкований. Однако они обладают доступной истолкованию сущностью: в любом хаосе есть космос, в любом беспорядке – скрытый порядок, во всяком непостоянстве – строгий закон, ибо все сущее основано на собственных противоположностях. Чтобы осознать это, требуется мыслящий в антиномических суждениях разум человека. Вступив в соприкосновение с анимой, в полной мере прочувствовав ее хаотическую причудливость, он сможет заподозрить скрытый порядок, уловить некий план, смысл, цель, выходящие за рамки ее природы, даже «постулировать» их. Впрочем, последнее не соответствует истине. В реальности мы не располагаем способностью к холодным рассуждениям; нам не помогают ни наука, ни философия, а традиционные религиозные учения позволяют сделать это лишь в весьма ограниченной степени. Мы запутались в бесцельных переживаниях, и наш интеллект со всеми его категориями тут бессилен. Человеческие интерпретации оказываются несостоятельными, ибо сложилась тревожная ситуация, к которой не подходит ни одно из традиционных обозначений. Это момент крушения. Мы погружаемся в бездну – Апулей называет это «разновидностью добровольной смерти». Это отказ от наших собственных возможностей, не искусственно вызванный, но навязанный самой природой. Это не добровольное повиновение и смирение, облаченное в одежды морали, а полное, недвусмысленное поражение, увенчанное паническим страхом деморализации. Когда рушатся все основания и подпоры, когда в тылу не остается ни малейшего укрытия, только тогда возникает возможность переживания архетипа, ранее скрытого в значимой бессмысленности анимы. Это архетип смысла, подобно тому как анима есть архетип самой жизни.

67 Нам кажется, будто смысл – по сравнению с жизнью – есть более позднее явление, поскольку мы (не без оснований) полагаем, что сами придаем его чему-нибудь, и верим (и на это мы, без сомнений, равно имеем право), что огромный мир может существовать и без нашего истолкования. Но каким образом мы придаем смысл происходящему? Из какого источника в конечном счете мы его извлекаем? Формами, которыми мы пользуемся для придания смысла явлениям и событиям, служат исторические категории, восходящие к туманной древности – факт, который обычно не принимают в расчет. В своих толкованиях мы прибегаем к языковым матрицам, которые, в свою очередь, восходят к первичным образам. С какой бы стороны мы ни подходили к этому вопросу, повсюду мы сталкиваемся с историей языка, с образами и мотивами, которые возвращают нас к примитивной Стране чудес.

68 Возьмем, к примеру, слово «идея». Оно восходит к платоновскому понятию εϊδος; вечные идеи есть первообразы, которые хранятся έν ύπερουρανίω τόπῳ (в поднебесном дворце) в виде вечных, трансцендентных форм. Они предстают перед нами как «imagines et lares» или как образы в сновидениях и откровениях. Или возьмем, например, понятие энергии как толкование физических событий. Раньше это был тайный огонь алхимиков, или флогистон, или присущая материи теплоносная сила, подобная «первичному теплу» стоиков или гераклитовому πϋρ άεì ξϖον (вечно живому огню), граничащему с первобытным представлением о всепронизывающей жизненной силе, силе роста и магического исцеления, обычно называемой маной.

69 Я не буду приводить множество примеров. Это не нужно. Достаточно знать, что не существует ни единой важной идеи или воззрения, которые бы не имели исторических корней. Все они в конечном счете основаны на первичных архетипических формах, возникших в то время, когда сознание не думало, а только воспринимало. «Мысль» была объектом внутреннего восприятия и ощущалась как внешнее явление – так сказать, виделась или слышалась. Мысль была, по существу, откровением, чем-то, навязанным извне или убедительным в силу своей непосредственности и актуальности. Мышление такого рода предшествует примитивному эго-сознанию, которое является скорее его объектом, нежели субъектом. Однако современный человек еще не достиг последней вершины сознания; следовательно, и нам свойственно предсуществующее мышление, о котором мы не имеем представления, пока опираемся на традиционные символы – или, говоря языком сновидений, пока не умрет отец или король.

70 Позвольте мне привести пример того, как бессознательное «думает» и подготавливает почву для решений. Речь пойдет о молодом студенте-теологе, которого я лично не знал. Он запутался в своих религиозных убеждениях, и примерно в это время ему приснился следующий сон[37].

71 Он стоял перед прекрасным старцем, одетым во все черное. Он знал, что это белый маг. Маг долго говорил о чем-то, но сновидец не мог припомнить, о чем именно. В памяти остались только его последние слова: «А для этого нам нужна помощь черного мага». В этот миг открылась дверь и вошел другой старец – точь-в-точь как первый, только одетый в белое. Бросив взгляд на сновидца, он сказал белому магу: «Мне необходим твой совет». Белый маг ответил: «Ты можешь говорить свободно, он невинен». И черный маг начал рассказывать свою историю. Он пришел из далекой страны, в которой произошло нечто необычайное. Страной управлял старый король. Почувствовав приближение смерти, он стал выбирать себе гробницу. В той стране было много гробниц, сохранившихся с древних времен, и король выбрал самую лучшую. По преданию, в ней была похоронена девственница. Король приказал вскрыть гробницу, чтобы подготовить ее к собственному погребению. Но когда захороненные там останки оказались на поверхности, они вдруг ожили и превратились в черного коня, который тут же ускакал в пустыню. Черный маг прослышал об этой истории и отправился по следам коня. Много дней он шел, пересек всю пустыню и наконец добрался до ее края, где снова начинались луга. Там он увидел пасущегося коня и там же совершил находку, по поводу которой он и обратился за советом к белому магу. Ибо он нашел потерянные ключи от рая и не знал, что с ними делать. В этот волнительный момент сновидец проснулся.

72 В свете вышеизложенного нетрудно разгадать смысл сновидения: старый король является царственным символом. Он жаждет вечного покоя, причем в том самом месте, где погребены другие «владыки». Его выбор падает на могилу анимы, которая, подобно Спящей красавице, спит мертвым сном, пока жив король – то есть пока жизнь регулируется и выражается законным принципом (правителем или рrinceps). Но когда король умирает[38], она снова пробуждается к жизни и превращается в черного коня, который в платоновской аллегории означает буйство страстей. Тот, кто следует за конем, приходит в пустыню, в дикие земли, далекие от людей – образ духовного и морального одиночества. Но именно там лежат ключи от рая.

73 Но что же есть рай? Очевидно, Эдемский сад с его двуликим древом жизни и познания и четырьмя его реками. В христианской редакции это также небесный град Апокалипсиса, который, подобно Эдемскому саду, представляется как мандала. Но мандала – это символ индивидуации. Именно черный маг находит ключи для разрешения проблем веры, мучающих сновидца, – ключи, которые открывают путь к индивидуации. Контраст между пустыней и раем таким образом означает изоляцию в противоположность индивидуации, то есть становлению самости.

74 Эта часть сновидения представляет собой заслуживающую внимания парафразу оксиринхских речений Иисуса[39], в которых путь к небесному царству указывается животным и в которых мы находим следующее наставление: «А потому познайте самих себя, ибо вы – град, а град есть царство». Это также парафраза райского змея, который убедил наших прародителей согрешить и который в конечном итоге привел к искуплению грехов рода человеческого Сыном Божиим. Как мы знаем, данная причинная связь дала повод офитам отождествить змея с Σωτήρ (Спасителем). Черный конь и черный маг являются полузлыми элементами, на относительность которых по сравнению с добром указывает обмен одеяниями. Оба мага являют собой две ипостаси мудрого старца, высшего мастера и учителя, архетипа духа, который символизирует предсуществующий смысл, скрытый в хаотичности жизни. Он – отец души, но душа чудесным образом является и его девственной матерью. По этой причине алхимики называют его «первым сыном матери». Черный маг и черный конь соответствуют спуску во мрак в сновидениях, упомянутых ранее.

75 Каким же невыносимо трудным оказался урок для юного студента теологии! К счастью для него, он даже не подозревал, что во сне с ним говорил отец всех пророков и что он стоял очень близко к великой тайне. Можно только удивляться неуместности подобных случаев. Зачем такая расточительность? Могу сказать только, что мы не знаем, как это сновидение в дальнейшем повлияло на жизнь студента теологии. Хочу подчеркнуть, однако, что мне этот сон сказал об очень многом; он не должен был затеряться в памяти сновидца, даже если сам он ничего в нем не понял.

76 Старец в этом сновидении явно стремится показать функциональный синтез добра и зла – своеобразный ответ на до сих пор неразрешенный моральный конфликт в христианской психике. Такая релятивизация противоположностей приближает нас к идеям Востока, к nirdvandva индуистской философии, избавлению от противоположностей как одному из возможных способов разрешения конфликта путем их примирения. О том, насколько полна смысла и потому опасна эта восточная относительность добра и зла, можно судить по следующему индийскому афоризму: «Кто дальше от совершенства: тот, кто любит Бога, или тот, кто Бога ненавидит?» Ответ звучит так: «Тому, кто любит Бога, нужны семь перерождений, чтобы достигнуть совершенства, а тому, кто ненавидит Бога, нужны только три, ибо тот, кто ненавидит Его, будет думать о нем больше, чем тот, кто любит». Избавление от противоположностей предполагает их функциональную эквивалентность, что оскорбляет наши христианские чувства. Тем не менее, как показывает наше сновидение, гармоничное сосуществование нравственных противоположностей является естественной истиной, которая столь же естественно признается Востоком. Яркий пример тому мы находим в философии даосизма. Но и в христианской традиции имеются высказывания, приближающиеся к этой позиции; достаточно вспомнить притчу о несправедливом домоправителе.

77 В этом смысле наше сновидение, безусловно, не уникально: тенденция релятивизировать противоположности является характерным свойством бессознательного. Необходимо добавить, однако, что вышесказанное относится только к случаям обостренной моральной чувствительности; в иных случаях бессознательное может столь же неумолимо настаивать на несовместимости противоположностей. Позиция бессознательного, как правило, связана с сознательной установкой. Следовательно, можно сказать, что наше сновидение заключает в себе специфические убеждения и сомнения теологического сознания протестанта. Это значит, что истолкование должно ограничиваться определенной проблемной областью. Но и в этом случае сновидение явно демонстрирует превосходство отражаемой им позиции. Его смысл выражен мнением и голосом мудрого мага, восходящего по прямой линии к фигуре шамана в первобытном обществе. Подобно аниме, он является бессмертным демоном, освещающим хаотическую тьму животной жизни лучом смысла. Он – просветитель, учитель и мастер, психопомп, персонификации которого не смог избежать даже Ницше, этот «сокрушитель скрижалей», ибо он воскресил его в Заратустре, благородном духе почти гомеровской эпохи, как носителя и глашатая его собственного «дионисийского» просветления и экстаза. Хотя Бог для него умер, демон мудрости стал его телесным двойником. Ницше пишет:

И в этот миг внезапно нас стало двое —Мимо меня прошел Заратустра.

78 Заратустра для Ницше больше, чем поэтическая фигура, он – непроизвольная исповедь, завет. Ницше сам блуждал во тьме жизни, повернувшись спиной к Богу и христианству; именно поэтому к нему явился просветитель, говорящий источник его души. Отсюда иератический язык «Заратустры», ибо таков стиль этого архетипа.

79 Переживая данный архетип, современный человек сталкивается с самым древним типом мышления как автономной деятельностью, объектом которой является он сам. Другие примеры этого же опыта – Гермес Трисмегист или Тот из герметической литературы, Орфей, Поймандр (пастырь мужей) и родственный ему Пастырь Гермы[40]. Если бы имя «Люцифер» не обросло всякого рода предрассудками, оно идеально подходило бы этому архетипу. Я назвал его архетипом мудрого старца или смысла. Как и все архетипы, он имеет позитивные и негативные аспекты, в обсуждение которых я не хотел бы здесь вдаваться. Двойственность мудрого старца подробно описана в моей статье «Феноменология духа в сказках».

80 Три рассмотренных до сих пор архетипа – тень, анима и мудрый старец – могут представать в персонифицированной форме. Ранее я попытался обозначить общие психологические условия, в которых возникает подобный опыт. Однако сказанное является лишь абстракцией, обобщением. Можно, точнее нужно, дать описание данного процесса так, как он протекает в непосредственном опыте. В ходе этого процесса архетипы выступают как действующие персонажи сновидений и фантазий. Однако сам процесс включает другой класс архетипов, который можно было бы обозначить как архетипы трансформации. Они уже не персонифицированы, но представляют собой типичные ситуации, места, пути и средства, символизирующие типы трансформации. Как и персоналии, эти архетипы являются истинными и подлинными символами, которые не поддаются исчерпывающей трактовке ни как знаки, ни как аллегории. Они есть подлинные символы именно из-за своей многозначности и неисчерпаемости. Основополагающие принципы, άρχαί, бессознательного не поддаются описанию в силу богатства опорных значений, хотя и могут быть распознаны. Различающий интеллект стремится к однозначности смысла, но тем самым упускает из вида главное, ибо единственное, что мы безусловно можем установить относительно природы символов, – это их многозначность, почти неограниченное количество отсылок, что делает невозможной однозначную формулировку. Кроме того, они принципиально парадоксальны; аналогичным образом алхимики представляли дух как «senex et iuvenis simul» – старый и молодой одновременно.

81 Неплохой иллюстрацией символического процесса являются рисунки из алхимических трактатов, хотя символы, которые они содержат, преимущественно можно отнести к традиционным, несмотря на их зачастую смутное происхождение и значение. Превосходным восточным примером служит тантристская система чакр[41] или мистическая нервная система в китайской йоге[42]. По всей вероятности, и серия образов в картах Таро развилась из архетипов трансформации, что подтверждает весьма поучительная лекция профессора Бернулли[43].

82 Символический процесс представляет собой переживание образов через образы. Его развитие, как правило, имеет энантиодромическую структуру, подобно тексту «И Цзин», и, следовательно, содержит в себе чередование негативного и позитивного, потери и приобретения, светлого и темного. Его начало почти всегда характеризуется как попадание в тупик или безвыходную ситуацию; его целью является, вообще говоря, просветление или высшее сознание, посредством которых первоначальная ситуация преодолевается на более высоком уровне. Что касается временного фактора, процесс может быть сжат до одного сновидения или кратковременного опыта, а может длиться месяцами и годами, в зависимости от исходной ситуации, особенностей переживающего его индивида и результатов, к которым он должен привести. Количество символов естественным образом варьирует от случая к случаю. Хотя все переживается образно, то есть символически, речь идет не о мнимых опасностях, а о реальном риске, от которого может зависеть судьба человека. Главная опасность заключается в искушении поддаться чарующему влиянию архетипов. Чаще всего это происходит, когда архетипические образы не переходят в область сознания. При наличии предрасположенности к психозу архетипические фигуры, которые и так в силу своей нуминозности обладают автономностью, могут избегнуть сознательного контроля и стать полностью независимыми, тем самым приводя к развитию одержимости. При одержимости анимой, например, больной пытается кастрировать самого себя, чтобы превратиться в женщину, или, наоборот, боится, что нечто подобное сделают с ним против его воли. Самым известным примером являются «Мемуары больного, страдающего нервной болезнью» Шребера. Такие больные часто обнаруживают всю мифологию анимы с бесчисленными архаическими мотивами. Пересказ подобного случая несколько лет назад опубликовал Нелькен[44]. Другой пациент сам описал свой опыт, снабдил его комментариями и издал в виде книги[45]. Я специально напоминаю об этих случаях, ибо еще встречаются люди, полагающие, будто архетипы не более чем субъективные химеры моего мозга.

83 То, что со всей жестокостью вскрывается при безумии, в случае невроза остается на заднем плане, однако продолжает воздействовать на сознание. Когда же анализ проникает в глубь феноменов сознания, он обнаруживает те же архетипические фигуры, которые вызывают бред психотиков. Наконец, существует несметное множество литературных и исторических примеров, доказывающих, что архетипы свойственны абсолютно нормальным типам фантазии, которые отнюдь не являются чудовищными последствиями умопомешательства. Патология заключается не в наличии таких идей, а в диссоциации сознания, которое уже не способно управлять бессознательным. Во всех случаях диссоциации возникает необходимость интеграции бессознательного в сознание. Это синтетический процесс, который я называю «процесс индивидуации».

84 Фактически, этот процесс следует естественному течению жизни – жизни, за время которой индивид становится тем, кем он всегда был. Поскольку человек наделен сознанием, развитие такого рода происходит не столь гладко; нередко возникают вариации и нарушения, ибо сознание снова и снова отклоняется от своего архетипического, инстинктивного основания и вступает в противоречие с ним. Тогда возникает необходимость синтеза двух позиций. Это эквивалентно психотерапии даже на примитивном уровне, где она принимает форму реституционных церемоний. Примерами могут служить идентификация с предками у австралийских аборигенов в период alcheringa, идентификация с «сынами солнца» у индейцев Таос-Пуэбло, апофеоз Гелиоса в мистериях Исиды и так далее. Соответственно, терапевтический метод комплексной психологии заключается, с одной стороны, в возможно более полном доведении до сознания констеллированного бессознательного содержания, а с другой – в синтезе этого содержания с сознанием. Поскольку, однако, цивилизованный человек обладает высоко развитой способностью к диссоциации и часто пользуется ею, дабы избежать всевозможных рисков, возникают определенные сомнения, что за осознанием последуют надлежащие действия. Наоборот, мы вынуждены считаться с исключительной неэффективностью осознания и, следовательно, прикладывать все усилия, дабы применить его результаты наилучшим образом. Сам акт осознания, как правило, этого не предполагает и не содержит в самом себе никакой моральной силы. В таких случаях становится ясно, в какой мере излечение неврозов представляет собой моральную проблему.

85 Так как архетипы, подобно всем нуминозным явлениям, относительно автономны, их рациональная интеграция невозможна. Для интеграции требуется диалектический метод, то есть истинное примирение с ними. Последнее часто происходит в форме диалога, в рамках которого пациент, даже не подозревая об этом, прибегает к алхимической meditatio — «внутренней беседе со своим добрым ангелом»[46]. Данный процесс обычно протекает бурно, с многочисленными взлетами и падениями. Он выражается или сопровождается сновиденческими символами, связанными с «représentations collectives», которые с глубокой древности отражают психические процессы трансформации в виде мифологических мотивов[47].

86 В рамках одной лекции я вынужден ограничиться лишь отдельными примерами архетипов. Я выбрал те из них, которые играют ключевую роль при анализе мужской психики, и постарался дать читателю некоторое представление о процессе трансформации, в ходе которого они появляются. После первого издания этой лекции фигуры тени, анимы и мудрого старца, наряду с соответствующими фигурами женского бессознательного, были подробно описаны мной в работах о символике самости[48]. Более полное освещение получил и процесс индивидуации в его связи с алхимической символикой[49].

II. Концепция коллективного бессознательного

[50]

87 Вероятно, ни одна из моих эмпирических концепций не сталкивалась с таким глубоким непониманием, как идея коллективного бессознательного. Ниже я попытаюсь дать: 1) определение этой концепции, 2) описание ее значения для психологии, 3) объяснение метода доказательства и 4) пример.

1. Определение

88 Коллективное бессознательное представляет собой часть психики, которая, в отличие от личного бессознательного, не обязана своим существованием личному опыту и, следовательно, не является индивидуальным приобретением. Если личное бессознательное преимущественно состоит из элементов, которые некогда осознавались, но впоследствии исчезли из сознания в результате забывания или вытеснения, то элементы коллективного бессознательного никогда не были в сознании и, соответственно, носят не приобретенный, а наследственный характер. Тогда как личное бессознательное состоит главным образом из комплексов, содержание коллективного бессознательного в основном составляют архетипы.

89 Понятие архетипа является неотъемлемым коррелятом идеи коллективного бессознательного и указывает на существование определенных форм в психике, которые, по-видимому, присутствуют всегда и везде. В мифологических исследованиях их называют «мотивами»; в психологии первобытных людей они соответствуют концепции «représentations col-lectives» Леви-Брюля, а в области сравнительной религии Губерт и Мосс определяют их как «категории воображения». Адольф Бастиан называл их «элементарными» или «первичными мыслями». На основании вышесказанного можно заключить, что моя идея об архетипе (букв. «предсуществующая форма») не стоит особняком, а признается и в других областях знания.