Помоги проекту - поделись книгой:
Шло время. Сюрен поправился настолько, что сам теперь мог навещать больных, исповедовать, читать проповеди, работать над книгами и наставлять души словом изреченным и написанным. Правда, его поведение оставалось несколько странным; вышестоящие отцы-иезуиты находили, что следует цензурировать всю корреспонденцию Сюрена – а вдруг он выражает неортодоксальные мнения или впадает в неподобные крайности? Подозрения, впрочем, были безосновательны. Человек, надиктовавший «Духовный катехизис», будучи, по всеобщему мнению, безумным, теперь, когда к нему вернулся разум, проявлял не меньшую осмотрительность.
В 1663 году из-под пера Жан-Жозефа Сюрена вышла «Экспериментальная наука» – история о луденских одержимых и о том, как она, история, в дальнейшем сказалась на самом Сюрене. Людовик XIV как раз получил реальную власть и задал курс, последствия которого оказались катастрофичны для монархии. Но Сюрен не интересовался «политикой и планами великих». Его жизнь наполняли Святые Дары, молитвы и богоявления. В определенном смысле, даже не только наполняли, а переполняли – Сюрен старел, терял силы, а ведь «любовь дурно сочетается со слабостию; ей надобен прочный сосуд, чтобы выдерживать кипение». Мнимое здоровье, имевшее те же психические причины, что и прежний недуг, покинуло Сюрена; в прошлом остались и регулярные, спонтанные проявления благодати. Однако взамен Жан-Жозеф получил кое-что получше. Сестре Жанне он писал: «Недавно Господь даровал мне представление о Своей любви. Но что за великая разница между глубиной души и ее оснасткою! Душа безмерна и таит несметные сокровища – а явить их не умеет. В глубинах души, говорю я, сокрыто возвышеннейшее наитие о сущности Господа – заодно с утешительной любовью, коя дивным образом расширяет сердце; и, однако, душа не в силах поведать об этих чудесах. Со стороны подобные люди кажутся лишенными всякого вкуса (к религиозным вещам), обделенными талантами и умаленными до крайних степеней нищеты духа… Какая жалость, что душа не способна, если можно так выразиться, опорожнить себя посредством инструментов, кои я назвал оснасткой; ведь излишки, копящиеся в ней, причиняют невообразимую боль. Происходящее в душе подобно прибыванию великих вод, масса коих, не имея отверстия для исхода, надавливает на душу чудовищной тяжестью и вызывает смертельное опустошение». Парадоксальным образом, в конечном содержится бесконечное, притом конечное почти уничтожается присутствием бесконечного. Впрочем, Сюрен на это не сетует. Для него такая боль – благословенна, а смерть такого рода – желанна.
Было время, когда экстазы и видения вели Сюрена по весьма живописной дороге – которая, увы, кончалась тупиком, хоть и ярко освещенным. Теперь особая благодать иссякла, и Сюрен ясно увидел близость полного восприятия, достиг возможности просветления. Наконец-то он жил «в вере» – то есть так, как учил его отец Бастид. В интеллектуальной и эмоциональной наготе он предстал перед фактами мира и своей собственной жизни – пустой, дабы наполниться, нищий, дабы сделаться обладателем несметных сокровищ. «Я слыхал, – пишет Сюрен за два года до смерти, – что ловцы жемчуга имеют особые трубки, кои, удерживаясь на поверхности воды за счет прикрепленных к ним кусков пробкового дерева, позволяют ловцам тянуть в себя воздух, будучи на дне морском. Не знаю, правда ли это; однако если и неправда, то – отличная иллюстрация к тому, что я хочу сказать: ибо душа также имеет трубку, коя возносится на небеса и суть канал, как выразилась святая Екатерина Генуэзская; канал, стало быть, ведущий прямо к сердцу Господа. Чрез трубку сию душа вдыхает мудрость и любовь – и насыщается. Покуда душа здесь, в поисках жемчуга на дне, называемом землею, она говорит с другими душами, молится, действует, как угодно Богу; и в каждый миг при ней трубка, доставляющая с небес вечную жизнь и утешение… В таком состоянии душа разом и счастлива и несчастна. Все же я полагаю, что она поистине счастлива… Ибо без видений, экстазов, онемения чувств, среди суетных огорчений земного существования, в слабости и бессилии всех видов, Господь наш дарует нам нечто превосходящее всякое понимание и всякую меру… Это – рана любви, которая, не будучи заметна, пронзает душу и заставляет ее непрерывно стремиться ко Господу».
Вот так – трубка в зубах, легкие наполнены воздухом иного мира – искал старый Сюрен перлов на дне земном; так продвигался к концу. За несколько месяцев до смерти он завершил последний свой труд, «Вопросы про Божию любовь». Из отдельных пассажей нам ясно: еще для одной души последнее препятствие рухнуло, Царство Божие настало на земле. Через канал прямо из сердца Господа Бога пролился «мир, который суть не просто спокойствие, вроде шума волн морских или плавного течения великих рек; нет, сей дивный мир, сие отдохновение захватывают нас подобно затопляющему потоку, и душа после многих потрясений чувствует, что переполнена миром; и блаженство божественного отдохновения не только входит в душу, не только пленяет ее, но захлестывает целиком, словно избыточность вод».
«В „Апокалипсисе” Дух Божий упоминает, что музыка арф и лютней будет как гром. Таковы дивные пути Господни – уподобить гром прекрасно настроенным лютням, а симфонию их – грому. И кто когда поверит, кто когда вообразит, будто могут быть бурные потоки мира, кои смывают дамбы, прорывают плотины и потрясают брега морские? Однако именно так и происходит, и сие – природа Господа – устраивать атаки мира и молчания любви… Господний мир подобен реке, чей путь начинается в одной стране и заводит в другую страну посредством слома плотины. Сей вторгающийся мир делает вещи, на первый взгляд неподобные самой сути мира, ибо он наступает с шумом и разрушениями, он неудержим; и это касается только мира от Господа. Только мир от Господа способен двигаться таким манером, поднимая шум, сравнимый с шумом прибоя, когда он наступает не для уничтожения земли, но для того, чтобы заполнить ложе, приготовленное ему Господом. Поэтому он идет бурно, поэтому грохочет, даже если само море спокойно. Сей грохот вызван только избыточностью вод, но не их яростью, ибо движением вод руководит не волнение, а сами воды, во всем своем естественном спокойствии, когда не вздыхает даже ветер. Море в своей полноте наступает на землю и целует берега, кои его ограничивают. Море наступает в величии и великолепии. Также и с душой: после долгих страданий, к ней приходит необъятный мир – и ни один вздох ветерка не вызывает ряби на ее поверхности. Это божественный мир, он приносит сокровища Господни и все богатства Его Царствия. Ему предшествуют дни затишья и птицы-вестники, объявляющие о нем; ему предшествуют появления ангелов. Он приходит как стихия иной жизни, сопровождаемый музыкой сфер, и с такой стремительностью, что опрокидывает душу – не потому, что она сопротивлялась благодати, но потому, что благодать избыточна. Сия избыточность не чинит иных разрушений, кроме сметания препятствий на пути к благословению души; и все животные, кои не есть мирные, бегут прочь до воцарения мира. И с миром приходят все сокровища, обещанные Иерусалиму, – кассия и амбра и другие редкости. Так настает божественный мир – с избыточностью, со многими благословениями, со всеми сокровищами благодати».
Более тридцати лет назад Жан-Жозеф, живший в Марене, ходил на морской берег – смотреть, как величаво и неотвратимо поднимается прилив; теперь воспоминания о том ежедневном чуде наконец-то помогли его оформившейся душе «опорожнить себя». Результатом стало описание Факта – неполное, но стремящееся к полноте. Сюрен добрался до пункта, в котором всегда и находился, сам того не ведая; когда весной 1665 года смерть к нему заглянула, у Сюрена, по выражению Якоба Бёме, «не возникло нужды куда-то идти» – он всегда был на месте.
Эпилог
Без понимания человеческого глубоко скрытого стремления к самотрансценденции, а также естественного нежелания ступать на тернистый путь, заодно с упорными поисками некого ложного освобождения либо ниже уровня личности, либо по другую ее сторону, нечего и рассчитывать хоть что-то прояснить в историческом периоде, который выпал нам на долю – равно как и в истории вообще, в жизни, какой она была в прошлом и какова она сейчас. Поэтому предлагаю обсудить самые распространенные субституты Благодати, в которую и посредством которой люди пытаются сбежать от мучительного осознания, что они – всего-навсего люди.
Во Франции сейчас имеется в среднем один магазин, где можно приобрести спиртное, на сто человек. В Соединенных Штатах, по приблизительным подсчетам, проживает минимум миллион безнадежных алкоголиков и гораздо больше сильно пьющих граждан, чье пагубное пристрастие пока не перешло в смертельную фазу. Относительно прежних времен мы аналогичной статистикой не располагаем. В Западной Европе, среди кельтов и тевтонов, во времена Средневековья и чуть позднее потребление алкоголя на душу населения было, пожалуй, гораздо больше, нежели сейчас. Во всех многочисленных случаях, когда современный человек пьет чай, кофе или сладкую газировку, наши предки освежались вином, пивом, хмельным медом, а позднее еще и джином, бренди и виски. Замена всех этих напитков простой водой входила в число мер пресечения. Или же на такое обрекали себя люди истово верующие – заодно с периодическим вегетарианством, они полагали отказ от спиртного особо суровым способом умерщвления плоти. О человеке, который постоянно воздерживался от вина, судачили; такому давали более или менее уничижительные прозвища. Отсюда возникли фамилии вроде итальянской Бевилаква, французской Буало и английской Дринкуотер.
Алкоголь является лишь одним из многих средств, вызывающих привыкание, каковые средства человечество рассматривает как пути бегства за границы, обозначенные телесностью. Полагаю, среди известных ныне природных наркотических, стимулирующих и галлюциногенных веществ не найдется ни единого, чьи свойства не были бы досконально изучены еще в глубокой древности. Благодаря современной науке, имеем несметное количество принципиально новых, синтетических препаратов; впрочем, наука только того и добилась, что определила более эффективные способы выделения, концентрирования и сочетания уже известных зелий. От мака до кураре, от листьев андского кустарника под названием «кока» и индийской конопли до сибирских мухоморов, практически все растения и грибы, способные одурять, возбуждать или вызывать видения, были давным-давно открыты и изучены – и употреблялись систематически. Важный факт: он, похоже, доказывает, что всегда и везде человек ощущал устойчивый диссонанс между своим существованием (о горе, быть вечно запертым в себе!) и чем-то другим – этаким простором, ширью и свободой (по выражению Вордсворта, «чувство / Чего-то углубленного»[103]). Изучая окружающий мир, первобытные люди определенно пытались «все испытать, хорошего держаться»[104]. Для выживания «хорошее», коего следует держаться – это любые съедобные плоды, листья, семена, коренья, орехи. Но в ином контексте – в контексте недовольства своим «я» и стремления к самотрансценденции – «хорошим» становится любой дар природы, посредством которого можно качественно изменить сознание индивидуума. Такие изменения, вызываемые зельем, могут вести к худу; платой за них может быть дискомфорт в настоящем и болезненное пристрастие в будущем, дегенерация и преждевременная смерть. Но это не важно. Важно осознание, пусть всего на пару часов, пусть даже не несколько минут, себя кем-то (чаще – чем-то) другим, отличным от «твари потной». «Я живу – но то не я, а вино, или опиум, или пейотль, или гашиш живет во мне». Выйти за пределы телесного «я» – значит освободиться, и свобода эта столь ценна, что, даже достигнутая через тошноту, судороги, галлюцинации и коматозное состояние, считалась примитивными народами (да и цивилизованными тоже) божественной по самой своей сути. Экстаз посредством отравления до сих пор является неотъемлемой частью религии многих африканских, южноамериканских и полинезийских племен. Древние письменные источники неоспоримо доказывают, что столь же важна она была для кельтов, тевтонов, греков, народов Ближнего Востока и арийцев, завоевавших Индию. Дело не только в том, что «Да никакой слог Мильтона счастливый / Не объясняет Бога так, как пиво»[105]. Хмель – и есть Бог. Кельты имели особое слово для опьянения элем; оно, это опьянение, обожествлялось и звалось Сабазием. На юге Европы это был Дионис – в том числе сверхъестественная объективизация психофизического воздействия вина, с которым вышел перебор. В ведической мифологии Индра являлся божеством наркотического напитка под названием «сома»; из чего его делали – неизвестно. Герой, змееборец, Индра был этакой проекцией на небеса, олицетворением странной и восхитительной инаковости, которую испытывает человек под воздействием сомы. Полностью идентифицируемый с этим наркотическим напитком, он получает имя Сома-Индра и становится источником бессмертия, посредником между человеческим и божественным.
В наше время пиво и другие токсичные «короткие пути» к самотрансценденции уже не обожествляются. Теория претерпела изменения; теория – но не практика. Ибо на практике многие миллионы цивилизованных мужчин и женщин продолжают поклоняться не освобожденному и трансфигурированному Духу – но алкоголю, гашишу, опиуму и их производным, от барбитуратов и прочих синтетических средств, вызывающих привыкание, до старых добрых ядов, расширяющих границы собственного «я». В каждом случае, разумеется, то, что кажется богом, оборачивается дьяволом; что кажется освобождением – становится рабством. Самотрансценденция – это всегда путь вниз; он ведет прочь от человеческого, от личностного.
Подобно алкогольному или наркотическому опьянению, элементарная сексуальность, сама себя оправдывающая и не основанная на любви, когда-то обожествлялась. Ей поклонялись не только ради продолжения рода, плодовитости домашних животных и хорошего урожая, но и как проявлению абсолютной Инаковости, присущей каждому человеку, но сокрытой весьма глубоко. В теории элементарная сексуальность также давно перестала быть божеством. Но на практике у нее всё еще адептов без числа.
Элементарная сексуальность бывает безобидной, а бывает грязной с моральной и этической точек зрения. Дэвид Герберт Лоуренс великолепно описал первый вид; Жан Жене, с пугающей мощью и обилием подробностей, запечатлел для будущих поколений второй вид. Сексуальность в Эдеме и в сточной канаве – обе они обладают силой вынести индивидуума за границы «я». Однако более распространенная сексуальность сточной канавы (как нетрудно догадаться) утаскивает своих адептов на низшие уровни субчеловечности, пробуждает сознание и оставляет воспоминания о более полной отстраненности, нежели сексуальность эдемская. Вот почему все, кто чувствует зуд сбежать от собственной личности, столь тяготеют к распущенности и блуду, описанным в настоящей книге.
У большинства цивилизованных народов общественное мнение осуждает половую распущенность и наркоманию как явления, противоречащие этике. Моральное неодобрение подкрепляется мерами фискального и юридического характера. Торговлю алкоголем облагают высокими налогами, распространение наркотиков уголовно наказуемо, отдельные сексуальные практики считаются преступными. Однако есть и третий способ опуститься; забыв про наркоманию с алкоголизмом и сексуальную распущенность, мы обнаружим, что и моралисты, и законотворцы относятся к этому способу куда снисходительнее, чем к первым двум. Это тем более странно, что синдром толпы представляет непосредственную угрозу социальному устройству, причем эта угроза осуществляется здесь и сейчас, и с драматичной жестокостью, пагубной для тонкой корочки пристойности, здравого смысла и всесторонней терпимости, кои составляют цивилизацию; ущерб же от алкоголизма с наркоманией и сексуального буйства имеет долгосрочные последствия. Действительно, продолжительное оправдание всех сексуальных излишеств без разбору может, согласно Джозефу Унвину[106], целое общество довести до фатального снижения уровня энергии, закрыв этому обществу путь к высотам цивилизации. Также и наркомания с алкоголизмом, если распространятся достаточно широко, неминуемо снизят военную, экономическую и политическую мощь соответствующего общества. В семнадцатом и восемнадцатом веках спирт был тайным оружием европейских работорговцев; в двадцатом веке таковым сделался героин для японских милитаристов. Пьяный в дым негр становился легкой добычей. Что касается наркомана-китайца, он не доставлял захватчикам своей родины ни малейших неудобств, не чинил никаких препятствий. Но приведенные примеры являются, скорее, исключениями. Оставленное вариться в собственном соку, общество умудряется завязать отношения со своей любимой отравой. Наркотик, без сомнения, паразит – хозяин которого (выражаясь метафорически) располагает достаточными силами и разумением, чтобы держать этого паразита под контролем. То же самое относится к сексуальности. Ни одно общество не выживет, если будет основывать свои сексуальные практики на теориях маркиза де Сада; впрочем, ни одно общество пока до этого не доходило. Даже в полинезийском раю, где царит половая раскрепощенность, имеются свои правила и ограничения, свои категорические императивы и установки. Против избыточной сексуальности, как и против избыточного потребления наркотиков, общества защищаются весьма успешно. Их защита от синдрома толпы и его зачастую катастрофических последствий, увы, в слишком многих случаях далеко не так эффективна. Профессиональные моралисты, яростно выступающие против пьянства, стыдливо замолкают, когда дело касается столь же отвратительного опьянения, но не алкоголем, а стадностью; иными словами – когда дело касается движения вниз, в субчеловечность, в процессе слияния с толпой.
«Где двое или трое собраны во имя мое, там Я посреди них»[107]. Посреди двух или трех сотен божественное присутствие становится проблематичным. Когда же счет идет на тысячи или десятки тысяч, вероятность наличия Бога в сознании каждого индивидуума приближается к нулю. Ибо такова природа возбужденной толпы (а любая толпа автоматически возбуждается сама от себя), что там, где собралось две или три тысячи – отсутствует не только божество, но и обычная гуманность. Факт принадлежности к множеству освобождает человека от понятия о себе как о замкнутом «я» и тащит его вниз, туда, где нет ничего личного, где нет ответственности, нет правильного и неправильного, нет нужды думать, взвешивать, судить – а есть только мощнейшее чувство общности, только разделенное возбуждение, только коллективная отстраненность. Причем эта отстраненность одновременно и более длительная и менее утомительная, чем отстраненность в процессе сексуального дебоша; вдобавок у нее нет похмельного синдрома, который вызывает перебор с алкоголем, и нет ломки, неизбежной для наркомана. Мало того: синдром толпы, опьянение толпой не только извинительно, но во многих случаях имеет прямое отношение к добродетели. Ибо, осудив практику спуска в субчеловеческое посредством отравления стадностью, представители церкви и мирские правители на самом деле поддерживают практику, которая может быть использована для приближения их же собственного краха. Сами по себе или в слаженных группах, имеющих конкретную цель (из таких групп состоит здоровое общество), мужчины и женщины демонстрируют способность рационально мыслить и делать выбор, руководствуясь принципами этики. Собранные в толпу, те же самые мужчины и женщины ведут себя как лишенные здравого смысла и свободной воли. Отравление толпой низводит их до состояния внутриличностной и антисоциальной безответственности. Под действием загадочного ядовитого вещества, которое вырабатывает каждое буйное стадо, люди впадают в состояние повышенной внушаемости, которая очень похожа на последствия инъекции «сыворотки правды» или введения в гипнотический транс. Такой человек способен поверить во что угодно, будет подчиняться любым командам или призывам – даже нелепым, безумным и заведомо преступным. Для мужчин и женщин, отравленных ядом стада, «трижды сказанное становится истиной», а сказанное триста раз – Откровением, которое вдохновил сам Господь Бог. Вот почему власти предержащие – священники и правители – никогда не объявляли аморальной именно эту разновидность движения вниз. Правда, синдром толпы, спровоцированный членами оппозиции ради еретических принципов, повсеместно подавлялся силовыми методами. Зато синдром толпы, вызванный агентами власти ради традиционных ценностей, – дело совсем другое. Во всех случаях, когда движение вниз в результате отравления стадностью может послужить интересам тех, кто контролирует Церковь и Государство, оно, это движение, это отравление, считается совершенно законным и даже весьма желательным. Паломничества и политические акции, возрожденные оргии и патриотические парады – все они этически правильны, покуда являются
При задействовании синдрома толпы в интересах правящего класса и доминирующей религии пользователи всегда начеку – как бы отравление стадностью не зашло слишком далеко. Правящее меньшинство позволяет подданным двигаться вниз, во-первых, чтобы позабавить их и отвлечь от проблем, а во-вторых, чтобы довести до состояния максимально возможной внушаемости. Религиозные и политические церемониалы приветствуются массами как возможность упиться стадным ядом, а правителями – как шансы посеять фатальную доверчивость в умах тех, кто на время утратил способность здраво мыслить, кто лишился свободной воли.
Финальный симптом опьянения стадностью – это маниакальная жестокость. Примеры, когда опьянение стадностью выливалось в разрушающие действия, в нанесение себе телесных повреждений, в братоубийство без причин и вопреки интересам всех задействованных сторон, встречаются практически на каждой странице любого антропологического исследования, а также (несколько реже, но с печальной регулярностью) – в исторических хрониках народов, находящихся на высших ступенях цивилизации. Представители официальной власти или религии осторожничают с толпой, которую сложно контролировать, – разумеется, за исключением тех случаев, когда заинтересованы в уничтожении непопулярного меньшинства. Но подобные мелочи не останавливают революционера, недовольного статус-кво и движимого единственным желанием – посеять хаос, на котором, придя к власти, он сможет построить новый порядок. Революционер, используя стремление человека к движению вниз, распаляет это желание до демонических пределов. Мужчинам и женщинам, уставшим от пребывания в собственном запертом «я», измотанным обязанностями, которые накладывает членство в слаженной группе, революционер предлагает заманчивую возможность «оторваться» на параде, демонстрации или митинге. Если слаженные группы – это органы государства, то толпа эквивалентна раковой опухоли. Яд, ею вырабатываемый, деперсонализирует постоянных членов, доводит до той стадии, когда они начинают вести себя с дикарской жестокостью, на какую в нормальном состоянии абсолютно не способны. Революционер побуждает своих сторонников явить этот последний, наихудший симптом отравления стадностью и направляет толпу на своих врагов – тех, в чьих руках находится политическая, экономическая, религиозная власть.
За последние сорок лет технологии распаления человеческой склонности к этой самой опасной форме движения вниз достигли совершенства, которое и не снилось нашим предкам. Для начала, в наше время на квадратную милю приходится куда больше населения, чем когда-либо прежде. Далее, средства транспортировки больших масс людей на значительные расстояния и концентрации их в одном здании или на одной площади сейчас несравнимо эффективнее, чем даже в недавнем прошлом. Кроме того, изобретены новые средства, отлично пригодные для возбуждения толпы – раньше о них и не мечтали. Я имею в виду радио, которое многократно расширило потенциальную аудиторию демагогов. Есть также усилители звука – они добавляют децибел пьянящей музыке классовой ненависти и воинствующего национализма. Есть видеокамера (о которой кто-то наивный сказал, что она «не умеет лгать»); есть ее отпрыски – кино и телевидение. Эта троица весьма облегчает объективизацию тенденциозных фантазий. Наконец, есть величайшее из социальных достижений – бесплатное обязательное образование. Всякий, кто умеет читать, находится теперь в распоряжении пропагандистов, как правительственных, так и коммерческих, владеющих целлюлозно-бумажными комбинатами, линотипами и ротационными машинами. Собери толпу мужчин и женщин, предварительно обработанных ежедневным чтением прессы, включи для них музыку погромче и софиты поярче, дай слово демагогу, который (как свойственно демагогам) одновременно и пользователь и жертва стадного отравления – и охнуть не успеешь, как люди превратятся в практически безумных нелюдей. Никогда за всю историю человечества не бывало, чтобы столь малая «верхушка» могла делать дураками, маньяками и преступниками столь широкие массы.
В России при правлении коммунистов, в фашистской Италии, в нацистской Германии эксплуататоры фатальной человеческой слабости шли примерно одним курсом. Будучи революционной оппозицией – настропаляли своих приверженцев производить разрушения. Добившись власти, позволяли себе использовать толпу только в отношении чужаков и специально отобранных козлов отпущения – но зато уж с этими толпа ограничений не знала. Ныне, кровно заинтересованные в том, чтобы сохранить статус-кво, они пересмотрели сам процесс движения вниз и уже не склоняются в сторону реального буйства. Для этих неоконсерваторов отравление масс остается крайне ценным – но только как способ повысить внушаемость и таким образом сделать массы податливее, покорнее авторитарной воле. Ведь пребывание в толпе – лучшее средство от независимого мышления. Отсюда неприятие всеми без исключения диктаторами «чистой психологии» и личной жизни. «Интеллектуалы всех стран, соединяйтесь! Вам нечего терять, кроме своих мозгов».
Наркотики, элементарная сексуальность и отравление стадностью – вот три самых популярных проспекта, ведущих строго вниз. Есть и другие пути; их немало, просто они не так известны. Впрочем, и по ним наверняка доберешься до той же цели. Возьмем, к примеру, ритмические движения. В примитивных религиях таковые широко используются для достижения состояния интраперсонального и субчеловечного экстаза. Та же техника с той же целью применялась и многими цивилизованными народами – греками, в частности, а еще индусами и дервишами в исламе. Следовали ей и представители христианских сект – трясуны и прыгуны. В этих случаях ритмические движения – однообразные, повторяющиеся очень подолгу – являются формой ритуала, практикуемого ради выхода за границы своего «я»; причем люк для этого выхода расположен внизу. История также знает немало спорадических вспышек непреднамеренного и неконтролируемого подергивания конечностей, кружения и качания головой. Эпидемии этой странной болезни, в одних регионах называемой тарантизмом, в других – пляской святого Витта, обычно наблюдались в тяжелые времена – например, после войн, моровых язв и голода, а также в природных очагах малярии. Подсознательная цель людей, которые позволяют себе уступить такой мании, совпадает с целью сектантов, для которых танец – это религиозный обряд. Обуянные пляской святого Витта пытаются ускользнуть за границы своих «я» в состояние, где нет обязанностей, ответственности, вины за прошлые преступления и пугающего будущего, а есть только настоящее – блаженное сознание, что ты – не ты.
С экстатическим кружением ассоциируется экстатическая ритмичная музыка. Музыка вообще по масштабности сравнима с человеческой натурой; у нее всегда есть что сказать человеку на каждом этапе существования, и диапазон ее широк – от сентиментальности, зацикленной на личных переживаниях, до интеллектуальных абстракций, от чистой интуиции до возвышения духа. В одной из своих многочисленных форм музыка является сильнодействующим зельем – частично стимулирующим, частично наркотическим; в любом случае она изменяет сознание. Ни один человек, будь он трижды цивилизованным, не способен на сто процентов сохранить критическое мышление и свою личность, если достаточно долго будет слушать африканские барабаны, индийское или валлийское пение. Интересно было бы запереть в душном помещении самых выдающихся философов из лучших университетов – пускай послушают марокканских дервишей или гаитянских вудуистов – и с помощью секундомера выяснить, велика ли их сопротивляемость этим ритмам. Вдруг логические позитивисты продержатся дольше, чем субъективные идеалисты? Вдруг марксисты окажутся покрепче томистов или ведантистов? Поистине, вот непаханое поле для экспериментов! Впрочем, и так ясно: любой из наших философов рано или поздно поддастся ритмам тамтамов или монотонного пения и кончит тем, что вместе с дикарями станет прыгать, кружиться или подвывать.
Принцип действия ритмических движений и звуков в целом совпадает с принципом действия стадного яда. Однако есть и потайные тропки, коими может воспользоваться индивидуум, не любящий толпы или не имеющий веры в принципы, утверждения или даже персон, ради которых толпу и собирают. Одна из таких тропок – мантры, те самые, от которых предостерегал Христос, говоря «не бубните, как язычники»[108]. На публичных молениях как раз обычно «бубнят», т. е. издают ритмичные звуки. Литании и тому подобное всегда ритмизированы или как минимум интонированы. Эффект от них подобен эффекту от музыки и очень напоминает гипноз. Повторение, если его практиковать наедине с собой, действует на мозг, однако не из-за сходства с ритмическими звуками (ибо оно «работает», даже когда слова не произносят вслух), а благодаря концентрации внимания и памяти. Проговаривание, пусть и про себя, одного и того же слова или фразы весьма часто вводит молящегося в состояние легкого (а порой и полноценного) транса. Обретя оный, можно им либо наслаждаться (как блаженным чувством инфраперсональной инаковости), либо использовать с целью исправления поведения посредством самовнушения, а также для подготовки пути к достижению полной самотрансценденции, направленной вверх. На этой второй возможности я остановлюсь подробнее чуть ниже. Пока нас интересует «бормотание» – как движение вниз.
Обратимся теперь к сугубо физиологическому способу выхода за границы собственного «я» – к телесным наказаниям. Деструктивная жестокость, которая является последним симптомом отравления стадностью, не всегда направлена вовне. В истории религии полно примеров, вызывающих мороз по коже. Я говорю о массовом самобичевании, о нанесении себе резаных ран, о самокастрации и о само- убийстве. Эти действия происходили в результате отравления стадностью и производились в состоянии исступления. Сильно отличаются от них телесные наказания, принимаемые вдали от посторонних глаз и в здравом уме. В таких случаях человек истязает себя по собственной воле; однако результат (пусть и не всегда) – это временная трансформация личности в нечто иное. Само по себе это иное – сознание, сосредоточенное на физической боли. Человек идентифицирует себя со своей болью и, весь превратившись в болевой импульс, избавляется от давнего чувства вины или текущего чувства отчаяния, от навязчивой тревоги о будущем, которая во многом составляет «эго» невротика. Имеет место уход в себя, спуск в состояние чисто физиологического страдания. Но мучающий себя не обязательно задерживается в таком состоянии. Подобно человеку, практикующему «бормотание» для выхода вверх, за границы «я», самобичеватель может использовать свою временную отстраненность от себя самого как мост, ведущий вверх, к духовной жизни.
Отсюда вытекает крайне важный и трудный вопрос. До каких пределов и в каких обстоятельствах человеку позволительно пользоваться «дорогой вниз» для духовной самотрансценденции? На первый взгляд кажется логичным, что «дорога вниз» не может вести и никогда не приведет «вверх». Однако здесь не все так просто и однозначно, как в ухоженном мире слов. В жизни движение вниз иногда становится первым этапом подъема. Когда раскалывается скорлупа эго и там, где начинается понимание подсознательной и физиологической инаковости, порой на миг открывается Инаковость другая, которая суть Основа всего сущего. Пока мы заперты в границах своих «я», мы не ведаем о разнообразных «не-я», с которыми ассоциируемся – органического «не-я», подсознательного «не-я», коллективного «не-я» психического медиума, в котором существует вся наша мыслительная и сенсорная деятельность, да еще и имманентного трансцендентного «не-я», относящегося к Духу. Любой побег, даже по дороге, ведущей вниз, за границы «я», делает возможным по крайней мере секундное осознание «не-я» на каждом уровне, включая высший. Уильям Джеймс в своем труде «Многообразие религиозного опыта» приводит примеры «анестезированных откровений», случившихся в результате вдыхания веселящего газа. Схожие «богоявления» порой переживают алкоголики; вероятно, при интоксикации практически любым наркотиком бывают моменты уверенности в том, что «не-я» выше, чем расщепленное «я». Однако за эти редкие вспышки приходится платить непомерную цену. Для наркомана миг духовного просветления (если таковой вообще настает) слишком скоро уступает место ступору, припадкам или галлюцинациям, за которыми следует ломка, а там и фатальное разрушение телесного здоровья и разума. Крайне редко «анестезированное откровение» способно, как и богоявление, подтолкнуть человека к попытке самотрансформации и «движению вверх». Но данный факт не оправдывает использования химических методов для выхода за границы «я». Данная дорога – всегда вниз, и почти каждый, кто ее выбирает, приходит к деградации, где периоды субчеловеческого экстаза перемежаются периодами столь острого осознания собственной мерзости и ничтожества, что любое бегство из этого состояния (даже растянутое во времени самоубийство посредством наркотиков) кажется предпочтительнее, нежели его продолжение.
Все, сказанное здесь о наркотиках, справедливо и для элементарной сексуальности – разумеется, с учетом соответствующих различий. Дорога ведет вниз, но на пути случаются озарения. Темные Боги, как их называл Д. Г. Лоуренс, могут стать Богами Светлыми. В Индии практикуется тантрическая йога, основанная на сложных психофизиологических техниках; цель ее – поменять вектор направленной вниз самотрансценденции элементарной сексуальности на прямо противоположный – то есть запустить ее вверх. На Западе ближайший эквивалент тантрическим практикам – это половая дисциплина, разработанная Джоном Хамфри Нойесом и практиковавшаяся членами им же основанной религиозной коммуны Онайда. Там, в Онайде, элементарную сексуальность не только успешно цивилизовали; ее сделали сочетаемой с формой протестантизма и подчиненной протестантизму; ее установки строго соблюдали.
Отравление стадностью дезинтегрирует эго сильнее, чем элементарная сексуальность. Буйство, дикие выходки и повышенную внушаемость можно сравнить разве что с воздействием алкоголя, гашиша и героина. Но даже человек из толпы может испытать (на сравнительно раннем этапе движения вниз) истинное откровение, открытость Инаковости, которая возвышается над «я». Это и есть одна из причин, по которой иногда выходит польза даже от самых буйных сборищ. Небольшая польза, как и большое зло, бывает потому, что мужчины и женщины в толпе – это не просто внушаемые люди. Пока они с толпой, они послушны командам, когда же они «приходят в чувство» – постгипнотический эффект сохраняется. Подобно демагогу, возрожденец и ритуалист дезинтегрирует эго внимающих ему, собирая их вместе и пичкая повторениями под ритмичную музыку. Затем, в отличие от демагога, религиозный деятель произносит ряд фраз, отдельные из которых являются истинно христианскими. Если толпа их «скушала», результатом становится реинтеграция расщепленных личностей на несколько более высоком уровне. Такая реинтеграция может случиться и под действием постгипнотических команд, используемых политиком, подстрекающим толпу. Однако такие команды неизменно разжигают ненависть с одной стороны и слепое повиновение вместе с компенсаторной иллюзией – с другой стороны. Инициированное ударной дозой стадного яда, сплачиваемое и направляемое риторикой маньяка, который по-макиавеллиевски использует человеческие слабости, политическое «обращение» создает новую личность – хуже и гораздо опаснее прежней. Эта новая личность целиком предана партии, первая цель которой – ликвидация оппонентов.
Я провожу разграничительную черту между демагогами и религиозными деятелями потому, что от последних иногда бывает польза, от первых же – ничего, кроме вреда; таков порядок вещей. Впрочем, не следует воображать, будто религиозные деятели, использующие стадный яд, все как один невинны. Наоборот, их преступления, совершенные в далеком прошлом, практически равняются преступлениям, которые были совершены над их жертвами (и заодно над жертвами жертв) революционными демагогами современности. За последние шесть или семь поколений религиозные организации западного мира утратили силу. Так случилось в первую очередь благодаря рывку, который сделала прикладная наука, чем вызвала новый запрос масс на компенсаторные иллюзии – теперь уже с позитивистским, а не с метафизическим привкусом. Демагоги предлагают требуемое, а Церковь – нет. По мере того как Церковь теряет привлекательность заодно с влиятельностью, богатством и политической властью – она теряет и способность вершить зло в крупных масштабах. Обстоятельства избавили священнослужителей от отдельных искушений, каковые искушения неизменно постигали их предшественников. Скоро, без сомнения, священнослужители отринут и те искушения, что еще остались. Среди них выделяется одно – получать силу, потворствуя вечному человеческому стремлению – расширяя границы «я», двигаться вниз. Намеренное провоцирование отравления стадностью – пусть даже и во имя религии, во имя «блага» отравленных – не может быть оправдано.
О горизонтальном расширении границ сказать особо нечего – не потому, что феномен неважен сам по себе (очень даже важен), но потому, что он слишком очевиден, анализировать и классифицировать его не составляет труда.
Стремясь сбежать от ужасов «я», запертого в самом себе, большинство мужчин и женщин выбирают средний путь. Они не рвутся вверх, но и не скатываются вниз. Они «уклоняются в сторону», идентифицируя себя с чем-то превосходящим сиюминутные интересы (но не низким до деградации, а если и возвышающимся над интересами, то лишь самую малость – в пределах существующих социальных ценностей). Такое горизонтальное, или почти горизонтальное, расширение границ «я» может проявляться тривиально – в хобби, или становиться истинной ценностью, например, супружеской любовью. Не исключена и самоидентификация с любой человеческой деятельностью – собственным бизнесом или исследованиями в области ядерной физики, сочинением музыкальных произведений и коллекционированием марок, кампаниями за определенную политическую партию, воспитанием детей, изучением птичьих повадок в брачный период. Горизонтальное расширение границ «я» чрезвычайно важно. Без него не было бы ни искусства, ни науки, ни законов, ни философии – да и самой цивилизации. Правда, не было бы и войн, религиозной и идеологической ненависти, систематической нетерпимости и, соответственно, травли неугодных. Перечисленные великие блага и чудовищные проявления зла являются плодами человеческой способности к тотальной и продолжительной самоидентификации с идеей, чувством, причиной. Может ли быть добро без зла, высокоразвитая цивилизация без массированных бомбардировок или преследования еретиков от религии и политики? Ответ: не может, если расширение границ «я» остается сугубо горизонтальным. Когда мы идентифицируем себя с идеей или причиной, мы на самом деле поклоняемся чему-то доморощенному, неполному, ограниченному, ущербному; чему-то пусть благородному – но, увы, слишком человеческому. «Одного патриотизма недостаточно», – произнесла некая патриотка за день до того, как ее казнили враги ее страны. То же можно сказать о социализме, коммунизме, капитализме; и об искусстве, науке, общественном строе, равно как и о любой религии. Они необходимы, но ни одного из них не достаточно. Цивилизация требует от индивидуума истинной самоидентификации с высочайшими человеческими ценностями. Но если такая самоидентификация не сопровождается сознательными и постоянными усилиями достичь самотрансценденции во вселенной Духа, приобретенное добро будет уравновешиваться злом. «Мы создали идола из самой истины, – писал Паскаль, – ибо истина без милосердия – это не Господь Бог, но лишь Его изображение, Его идол, который нельзя любить, которому нельзя поклоняться». Действительно, поклоняться идолу не только неправильно, но также нецелесообразно. Поклонение истине в отрыве от милосердия – то есть самоидентификация с наукой в отрыве от самоидентификации с Основой всего сущего – как раз и вызвала настоящую ситуацию в мире. Каждый идол, на какой пьедестал его ни поставь, оборачивается в конце концов Молохом, жаждущим человеческих жертв.
Библиография
При написании истории Урбена Грандье, Жан-Жозефа Сюрена и сестры Жанны я использовал следующие источники:
«История луденской одержимости» (Амстердам, 1693). Данный труд протестантского пастора Обена является отлично задокументированным отчетом о процессе над Грандье и продолжении одержимости бесами. Автор сам жил в Лудене и был лично знаком со многими участниками этой дьявольской драмы.
«Колдун», автор – Жюль Мишле. Эссе выдающегося историка кратко и пестрит неточностями, зато отличается живостью слога.
«Урбен Грандье и одержимые Лудена». Автор – доктор Габриэль Леже (Париж, 1880). Очень тщательно проработанная книга. Более раннее произведение Леже, «Медицинские документы истории одержимых Лудена» (Париж, 1876), также представляет ценность.
«Связь». Автор – отец Транквиль. Впервые опубликовано в 1634 г. Перепечатано в т. II «Архива курьезов французской истории» (1838).
«История луденских бесов». Автор – де Нион. Опубликовано в Пуатье в 1634 г., в переводе напечатано в Эдинбурге, 1887–1888. Записи Лодердейла о его визите в Луден были частично использованы в настоящей книге.
«Письмо». Автор – Томас Киллигрю. Опубликовано в «Юропеан Мэгэзин» (выпуск за февраль 1803).
«Исторический словарь» П. Бейля (английское издание, 1736). Статья об Урбене Грандье.
«Сестра Жанна от Ангелов, автобиография бывшей бесноватой». Издано, с предисловием и примечаниями, докторами Габриэлем Леже и Жилем де ла Туреттом (Париж, 1886). Единственное издание записей аббатисы, сделанных в 1644 г. Автобиография сопровождается многочисленными письмами сестры Жанны к отцу Сен-Жюру.
«Экспериментальная наука». Автор – Жан-Жозеф Сюрен (1828). Отчет Сюрена о пребывании в Лудене издан с неточностями.
«Духовные письма Жан-Жозефа Сюрена». Изданы Д. Мишелем и Ф. Каваллера (Тулуза, 1926). Том II содержит внушающий доверие текст, называемый издателями «Автобиографией Сюрена».
«Духовные диалоги», Жан-Жозеф Сюрен (Лион, 1831).
«Духовный катехизис», Жан-Жозеф Сюрен (Лион, 1856).
«Основа духовной жизни», Жан-Жозеф Сюрен (Париж, 1879).
«Вопросы о любви к Господу», Жан-Жозеф Сюрен. Издано, с весьма ценным предисловием, примечаниями и дополнениями, А. Поттье и Л. Марьес (Париж, 1930).
«Отец Луи Лалеман и великие духовники его времени», автор – Алоис Поттье (Париж, 1930, в 2-х томах).
«Духовная доктрина отца Луи Лалемана», Пьер Шэмпьон. Впервые опубликовано в 1694 г. Лучшее современное издание датируется 1924 г.
«Литературная история религиозной мысли во Франции», автор – Анри Бремон (Париж, 1916 и последующие годы). Содержит великолепно написанные главы о Лалемане и Сюрене.
Поделиться книгой: