Дикий дракон Сандеррина

— Дракон большой и сильный, а люди маленькие и слабые. Но они все равно победили. Хорошо, не убили всех. Но диких уже не осталось. Мама думала, мы с ней последние.

— А твой отец? — не удержался я.

— Он был не дикий, — сказала Кьярра. — Ну, я так поняла. Мама мало о нем рассказывала.

— Какой же тогда?

— Боевой, — ответила она. — Все, что я знаю: была какая-то война у людей. И отец разбился. Его люди погибли, а он уцелел. Мы живучие. Мама его спасла и кормила, пока его рана не зажила. Она думала, он останется, но он вернулся к людям. Что с ним было дальше, она не знала.

— Он, может, до сих пор служит… — пробормотал я.

— Наверно. Или погиб. Потом еще много воевали. Но мама не очень расстроилась, — закончила Кьярра, — потому что у нее была я.

— Все, как у людей… — Я перехватил ее вопросительный взгляд и пояснил: — Частая история: женщина берет на постой раненого бойца или просто путника. Он отлежится, отъестся да и уйдет дальше по своим делам… Но, бывает, остается ребенок.

— Правда, похоже, — согласилась она. — Но ты опять заговорил о другом. А правды про свои перчатки так и не сказал.

— Да уж, тебя с толку не собьешь…

— Это потому, что я слышу только главное. То есть я все слышу, но про это не забываю.

Я помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Если рассудить здраво, то я в самом деле немного увечный.

— Разве? — удивилась Кьярра.

— Так-то не заметно. И мне повезло, что оно проявилось не сразу, не с детства, иначе плохо бы мне пришлось…

— Ты опять говоришь много лишних слов.

— Теперь я не знаю, с чего начать, вот и рассказываю подряд, — пояснил я. — Однажды… нет, не так. Это всегда со мной было. Знаешь, я мог легко понять, что у моих младших братьев болит. Они еще говорить не умели, только орали, а я всегда угадывал — зубы у них режутся, живот крутит или оса ужалила. Мать сперва не верила, потом… Потом разнесла по всей округе. Хотела меня лекарю в ученики отдать, но тот сказал — никаких способностей к ремеслу у меня нет. А то, что я так вот чувствую… случается. Мне без разницы, человек или скотина, всегда правильно определял, что с ними не так. Но вот лечить — нет, этого не дано.

— И что потом?

— Чем старше я становился, тем сильнее это проявлялось, — ответил я. — Меня звали, когда собирались копать колодец, — водные жилы я тоже чувствую…

— Тебя продали в шахты? — спросила вдруг Кьярра.

— Н-нет… с чего ты взяла?

— Если ты можешь найти воду или руду, то дорого стоишь.

— Рабовладение отменили, — просветил я, — довольно давно по человеческим меркам. Правда… пристроить кого-то на каторгу и загнать в рудники — это запросто, тут ты права. Может, и до этого бы дошло, как знать… Но так-то я был чем-то вроде талисманчика для нашего поселка. Мне приплачивали за работу на ярмарках: я сразу говорил, хорошую телку или лошадь продают или хворую. И за обратное тоже платили, причем вдвое…

— Это как?

— Так, что кому-то нужно было сбыть с рук скотину с изъяном, который не враз разглядишь. А мне доверяли. Если бы я сказал, что она годная, ее бы взяли.

— Но обман бы раскрылся. И тебе перестали бы верить. А то еще и побили.

— Представь себе, на то, чтобы до этого додуматься, у меня даже в те годы ума хватило, — усмехнулся я. — Было дело, правда… Брал деньги за ложь, а потом правду говорил. Но это только с заезжими, чужаками. Потом делился со своими, ясное дело…

— И почему ты ушел?

— Работник из меня получился так себе. Привык к легким деньгам… а ярмарки не каждый день случаются, и между ними нужно себя чем-то занять.

— Красить?

— Нет, про красильщика я придумал. Отец с обозами ходил, торговал понемногу, хотел и меня к этому делу приспособить. Не получилось.

— Но ты же ходишь с обозами, — не поняла Кьярра.

— Да, только не торгую. Слишком скучно, — сказал я. — Так уж получилось: когда я достаточно подрос, отец взял меня с собой. И на каком-то привале рядом оказались путники с провожатым. Он-то и разглядел, что я собой представляю. Мы друг друга легко отличаем. Словом, домой я уже не вернулся.

— Почему?

Я понял, что скоро возненавижу этот вопрос.

— Потому что ночью тот провожатый отозвал меня в сторону и объяснил, что я тоже уродился таким. И что могу зарабатывать намного больше, чем своим дурацким ясновиденьем, потому что дар у меня сильный. Если наловчусь как следует, буду нарасхват.

— Он тебя в ученики взял? — спросила Кьярра.

— Нет. Этому нельзя научить. Так… показал пару дорог, а дальше, сказал, сам. Или справишься, или погибнешь.

— Ты живой.

— Вот именно.

Я смотрел в огонь, совсем как тогда, на ночном привале. Провожатый — он был уже не молод, но еще крепок, — говорил негромко и отчетливо. О том, какая мне выпала удача. О том, как мало хороших провожатых… И о деньгах не забыл, конечно же. Сразу понял, чем нужно меня поманить — большими деньгами, которые даются не так уж тяжело.

Я спросил тогда: «Вы меня научите, дяденька? Я отработаю!» А он ответил: «Чему тебя учить, дурак, ты уже все умеешь. Бери да пользуйся, если совладаешь…»

Потом он немного рассказал мне о поворотах, о скрытых дорогах, предложил самому поискать какую-нибудь поблизости. Я и нашел — целую россыпь, на выбор, только жди, пока откроется поворот.

Помню, он немного изменился в лице и поговорил со мной еще с четверть часа. До тех самых пор, когда одна из дорог сделалась доступной. Ну и сказал, мол, проверь, получится ли пройти… Я и шагнул, ума-то еще не нажил.

— То есть он от тебя просто избавился? — удивленно спросила Кьярра, выслушав меня. — Зачем?

— Не знаю. Может, опасался конкурента, молодого, да раннего… и прыткого. А может, хотел, чтобы на своей шкуре почувствовал, каково это — скитаться по незнакомым дорогам. И ценил потом свое умение, пускай даже оно мне даром досталось.

— А почему ты не мог вернуться?

— Не сразу сообразил, как. Не запомнил ту, свою дорогу, да и не знал, как их различать. Поначалу бродил наугад. — Я невольно поежился, вспомнив первую ночевку в глухом лесу. — Вот тогда-то я порадовался, что ни есть, ни спать не хочу, иначе бы мне туго пришлось. Но ничего, вскоре освоился. Прибился к одним странникам, к другим… Несколько путей выучил назубок, с них начинал, на них зарабатывал, а между делом разведывал другие. Уходил все дальше и дальше… и глубже, если можно так выразиться. В совсем незнакомые края, где и по-нашему не говорят. Но провожатых там тоже ценят, а столковаться и на пальцах можно. Заработал я там хорошо…

— И ты никогда не возвращался домой? — с недоумением спросила Кьярра.

— Почему же? Проезжал как-то мимо… Поселок не узнать, моего дома не было уже. Братья женились, жили совсем в других местах, отец умер, мать к старшей моей сестре перебралась. Так ни с кем и не повидался.

— Они решили, наверно, что ты в лесу пропал.

— Нет. Соседи, кто еще что-то помнил, сказали: они подумали, что я с тем обозом удрал, — ответил я. — Отец решил, будто меня те купцы сманили. Дескать, мое умение им тоже пригодилось, а я всегда до денег жадным был, мне без разницы, кому служить.

— Тебе правда без разницы?

Я кивнул, но сказал все же:

— Есть вещи, за которые я никогда не берусь. Такой… зарок, если хочешь. Но я не сразу сделался таким разборчивым. Сперва меня жизнь пообтрепала.

— А про перчатки ты так и не досказал, — упорно напомнила Кьярра.

— Почти все, — заверил я. — Понимаешь… Чем старше я становился, тем сильнее проявлялся дар.

— Ты говорил уже.

— Да? Ну ладно… Словом, все дело в нем. Провожатые по-разному находят дороги и повороты. Кто-то видит… Не могу вообразить, если честно. Кто-то слышит, уверяет, будто дороги звучат совершенно не похоже одна на другую. Кто-то по запаху ищет. А я чувствую вот так, — я поднял руку и пошевелил пальцами. — Отыскиваю их на ощупь. Даже не их, а ветры, которые там гуляют… Я и здесь могу изловить тот или иной ветерок, понять, откуда он прилетел и что с собой принес. Но, по правде говоря, это сложнее описать, чем проделать.

— Ты не только ветры чувствуешь, — протянула Кьярра. — Вообще все, да? И поэтому стараешься ни до кого не дотрагиваться? Я заметила, тебе неприятно ко мне прикасаться.

— Да, — признался я, — потому что ты… Слишком горячая. Не в смысле — обжигаешь кожу, это-то ерунда, а вот что при этом творится внутри… Вот ведь! Не могу описать, слов не подберу… Это очень сильное ощущение, как… кипящим маслом на открытую рану — вот самое слабое подобие. Я от тебя буквально глохну и слепну, ничего вокруг уже не разбираю, а это опасно, я могу не заметить чего-то важного. Так что извини, без острой необходимости я к тебе не прикоснусь.

— Не надо, — согласилась она. — Неужели ты даже в перчатках это чувствуешь?

— Именно. В них — слабее, конечно.

— А как же те, которые видят и слышат? — удивленно спросила она. — Они тоже как-то… ну…

— Отгораживаются, да, — кивнул я. — Кто-то носит темные очки. Знаешь, что такое очки?

Она помотала головой.

— Такие стекла на носу, чтобы видеть лучше. Но те провожатые, наоборот, делают стекла потемнее. А кое-кто, я слышал, вообще повязку надевает, как слепец. Другие затыкают уши. Или нос. Кому с чем повезло, одним словом.

— Ничего себе… Тебе меньше всех повезло.

— Это как посмотреть. Провожатого сильнее меня я еще не встречал. А что до ощущений… привык за столько лет: говорю же, это постепенно проявлялось. Если бы сразу — точно бы свихнулся: все вокруг ощущается по-разному, от этой мешанины порой в глазах темнеет… Но деревья там, животные — это полбеды, — добавил я, помолчав. — Хуже всего люди.

— Поэтому ты и руки никому не подаешь? Я слышала, чародеи говорили между собой…

— Именно. Это — как обухом по лбу. Привыкаешь со временем, конечно, но все равно неприятно. Если я просто к кому-то притронусь — еще полбеды, да и не выйдет никогда никого не касаться, если только не живешь отшельником… Опять же, бывает полезно узнать, что человек сейчас чувствует, — перебил я сам себя. — Но на прямой контакт я иду редко.

— А как же ты с женщинами? — непосредственно спросила Кьярра, и я ответил:

— Представь себе, есть способы, при которых мне руки задействовать не обязательно. Многим такое нравится.

Она задумалась, наверно, пыталась представить в силу своего скромного разумения, что это за способы такие. Я же подумал, что разговор надо сворачивать. И так слишком много выложил о себе… Конечно, все это не более чем слова, и ничего особенно важного я не рассказал, не назвал ни имен, ни мест, но… Хватит на сегодня задушевных бесед.

— Сложно, — сказала вдруг Кьярра.

— Что именно?

— Живется тебе сложно, — пояснила она. — Теперь понятно, почему ты не захотел Тродду.

— И почему же?

— Разве приятно сразу понимать, что женщина чувствует?

— Иногда это удобно, — усмехнулся я. — Но чаще всего они переживают, щедро ли я им заплачу, что подарю и позову ли снова, когда опять окажусь в их краях. Ну и гадают, что приключилось с моими руками, как же без этого. С другой стороны, если попадается такая, которой нравится заниматься этим делом, а посторонние мысли ее не занимают, вот тогда… недурно выходит.

Кьярра снова задумалась, а я добавил:

— Тродда наверняка упивалась бы победой. Вот это — не самое приятное ощущение, ты права. А теперь, когда ты узнала все, что хотела…

— Еще не все, — перебила она и зевнула. — Но другое подождет. Ты же не уйдешь потихоньку?

— Нет. Сперва нужно решить, что делать дальше. И где тебя прятать.

— Разве здесь плохо?

— Хорошо, только припасов надолго не хватит, с твоим-то аппетитом. А выбираться за провиантом… опасно, сама понимаешь. Не хочется мелькать лишний раз.

— Я потерплю, — заверила Кьярра. — Главное, вода есть. Я ничего тут не испорчу, обещаю! И потом… Ты меня спас, и я должна тебе помочь, вот так.

— Э нет, постой! — нахмурился я. — Мы квиты — бежали-то вместе. И если на то пошло, это ты меня спасла. Я бы замерз насмерть, не согрей ты меня.

— Тем более.

— Что — тем более? Или ты рассуждаешь, как какой-то древний мудрец: раз уж спас кому-то жизнь, то обязан заботиться о нем до самой его смерти?

Я представил, как за мной до скончания дней моих будет таскаться сторожевой дракон, и невольно улыбнулся.

— Это не очень долго, — серьезно сказала Кьярра. — Люди мало живут.

— Тебя запросто могут убить, — любезно ответил я.

Она пожала плечами: мол, убьют так убьют, эка невидаль…

— Ложись-ка ты спать, — сказал я после паузы. — Время уже позднее.

— А ты?

— А я не сплю, забыла? Подумаю, что предпринять в первую очередь.

— Например? — любопытно спросила она.

— Например, неплохо было бы разыскать того, кто все это затеял. Из-за него я теперь работать не смогу спокойно!

— Почему?