Теперь карты, выложенные на столе, образовывали квадрат с закрытыми сторонами, и только в центре оставалось свободное окно. Над этим пустым пространством склонился один из гостей; дотоле он, казалось, был погружен в себя, взор его блуждал. То был воин гигантского роста; он тяжело возвел руки горе и медленно повернул голову, будто под бременем тяжелых мыслей. Несомненно, этого храброго воина, который, должно быть, напоминал разящую молнию на поле брани, согнуло глубокое отчаяние.

Он положил на левой стороне квадрата подле Десятки Мечей Короля Мечей, что должно было отразить в едином портрете и его воинственное прошлое, и скорбное настоящее. И глаза наши внезапно ослепило огнем и дымом сражений: мы слышали звуки труб; уже ломались копья; уже морды коней покрыла пена; уже мечи и лезвием, и плашмя секли мечи противника; мы видели плотное кольцо врагов; они вставали в стременах, но опускаясь вновь, находили не седло, но могилу; там, в центре этого кольца, был паладин Роланд, вращающий своим мечом Дюрандалем. Мы узнали его; то был он. Прижимая каждую карту своим стальным пальцем, Роланд рассказывал собственную историю.

Вот он указал на Королеву Мечей. В этой белокурой женщине, держащей отточенный клинок и одетой в стальные доспехи, которая манила изменчивой улыбкою плотской игры, мы узнали Анжелику, обольстительницу, пришедшую из Катая, дабы уничтожить воинство Франции; и мы были убеждены, что граф Роланд был все еще влюблен в нее.

После Королевы следовало пустое место, и Роланд положил туда Десятку Палиц. Мы видели раздвинувшийся пред Роландом лес; хвоя сосен и елей ощетинивалась, как иглы дикобраза, дубы выпячивали мускулистые плечи своих стволов, буки обнажали корни, дабы затруднить его продвижение. Весь лес, казалось, говорил ему: «Ни шагу далее! Зачем бежал ты с полей сражений, где естественны сила и натиск, где блистает твой талант воина, дабы рискнуть войти в зеленую клейкую Природу, в царство живой целостности? Лес любви, Роланд, не место для тебя! Ты преследуешь врага, но попадешь в западню, от которой тебя не защитит ни один щит. Забудь об Анжелике! Возвращайся!»

Но было ясно, что Роланд не внял этим предостережениям, единственное видение владело им: то, что представлено было Седьмым Арканом, который он сейчас положил на стол, – Колесница. Художник, разрисовавший карты таро нашей колоды мерцающими эмалями, изобразил Колесницу так, что правил ею не король, как на обычных картах, но одетая колдуньей иди восточной царицей женщина, держащая поводья двух белых крылатых коней. Вот как неистовое воображение Роланда представило обольстительный въезд Анжелики в лес; он следовал за отпечатками летящих копыт, как завороженный; та тропа вела его в самую чащу.

Несчастный! Не знал он, что в гуще зарослей Анжелика и Медоро тем временем уже соединялись в нежных, страстных объятьях. Чтобы ему открылось это, потребовался Аркан Любовь, на котором нашему миниатюристу удалось изобразить томление и страсть влюбленных взоров. (Мы начали понимать, что несмотря на железную руку и склонность к мечтательной аффектации, Роланд с самого начала придержал прекраснейшие карты колоды, оставляя другим возможность бормотать о превратностях судьбы звоном кубков и палиц, золотых монет и мечей.)

Правда пробилась в сознание Роланда: во влажных глубинах женственного леса расположен храм Эроса, где важны иные доблести, не те, что добыты его Дюрандалем. Возлюбленный Анжелики был не блестящим предводителем воинства, но светским юношей, стройным, застенчивым, как девушка; его фигура оказалась на следующей карте, Паже Палиц.

Но куда исчезли наши любовники? Какой бы путь не избрали они, субстанция, из которой они были созданы, слишком хрупка и неуловима, чтобы позволить стальным рукам паладина схватить их. Когда же Роланд утратил свои иллюзии и надежды, он схватился за меч, вдел ноги в стремена, звякнул шпорами, затем что-то в нем сломалось, разбилось, взорвалось, расплавилось: внезапно свет его разума погас; он остался во мраке.

Теперь мост из карт, переброшенный через квадрат, достиг противоположной стороны, на уровне Солнца. Летящий купидон уносил рассудок Роланда и парил над землями Франции, осажденной неверными, над морем, безнаказанно бороздимом галерами сарацин, ибо отважнейший из рыцарей Христианского мира очутился в тумане безумия.

Сила заканчивала ряд. Я зажмурил глаза. Мое сердце не в состоянии было выдержать зрелище, как этот образец рыцарственности превращается в слепой теллурический взрыв, подобный тайфуну или землетрясению. Как прежде орды мусульман были поставлены на колени Дюрандалем, так ныне палица Роланда, вращаясь, разила кровожадных зверей, которые, воспользовавшись запустением от войн, мигрировали из Африки к берегам Прованса и Каталонии; покров из кошачьих шкур, желтых, полосатых и пятнистых, готов был укрыть поля, ныне ставшие пустыней, где прошел обезумевший Роланд: ни свирепый лев, ни гибкий тиф, ни хитрый леопард не избежали бойни. За этим настал бы черед слонов, носорогов, гиппопотамов: слой толстых шкур скоро должен был покрыть разбитую, иссушенную Европу.

Стальной палец рассказчика обозначил параграф, точнее, начал расшифровывать нижний ряд карт таро, начиная слева. Я видел (и слышал) треск дубов, вырываемых безумцем с корнем на Пятерке Палиц, я пожалел о бездействии Дюрандаля, забытого в Семерке Мечей, и я оплакивал гибель усилий и ценностей в Пятерке Монет (добавленной, по случаю, на пустующее место).

Картой, положенной им в центре, оказалась Луна. Холодные лучи освещают темную Землю. Нимфа с безумным взором поднимает свои руки к серебряному небесному серпу, как будто играя на арфе. Порванная тетива свисала с ее лука: Луна – побежденная планета, а воительница Земля – пленница Луны. Роланд несся над Землей, пустынной, как лунный пейзаж.

Карта Глупец (Шут), немедленно предъявленная затем, еще более красноречиво говорила о случившемся. Теперь, когда был уже развязан величайший узел ярости, держа палицу на плече, подобно рыбацкому веслу, весь кожа да кости, оборванный, с головой, полной перьев и всякой другой всячины – каштановой скорлупы, шипов столистной розы, червей, сосущих его истощенный мозг, грибов, лишайников, чернильных орехов, чашелистика, – Роланд нагрянул в хаотическую гущу вещей, центр карточного квадрата и мира, точку пересечения всех порядков.

Его разум? Тройка Кубков напомнила нам, что тот находился в фиале, хранимом в Лолине Утраченных Рассудков, но поскольку карта изображала между двумя вертикально поставленными кубками третий – перевернутый, казалось возможным, что он вообще не сохранился.

Две последние карты ряда находились уже на столе. Первая была Правосудие, она встречалась нам ранее, увенчанная фризом со скачущим воином – знак, что рыцари Карла Великого следовали за Роландом, наблюдали за ним, не оставляя надежды вернуть его меч на службу Разуму и Справедливости. Была ли эта белокурая судия с мечом и весами образом Рассудка? Была ли она Смыслом рассказа, скрывающимся под объединенным Смыслом разбросанных карт таро? Значило ли это, что как бы ни метался Роланд, пришел его последний час, когда его схватили, связали и втолкнули ему в глотку разум, который он утратил?

На последней карте мы смотрели на паладина, подвешенного за ногу, подобно Повешенному. Но вот лицо его стало безмятежным, а лучистый взгляд – яснее, чем тогда, когда он пользовался своим угасшим разумом. Что сказал он? Он сказал: «Оставьте меня. Я совершил полный круг, и я постиг. Мир необходимо читать вспять. Все ясно».

Повесть об Астольфо на луне

О безумии Роланда я желал бы собрать поболее свидетельств, в особенности свидетельства того, кто сделал его исцеление своим долгом, испытанием своей искусности, своей отваги. Я желал бы, чтобы он, Астольфо, был среди нас. Среди тех из наших гостей, кто еще не рассказал ничего, был юноша небольшого роста, легкий, как наездник или эльф. Время от времени он вскакивал, кружась на месте и трясясь от сдерживаемого смеха, как будто его и наша немота служили ему бесподобным источником веселья. Наблюдая за ним, я понял, что он вполне может быть искомым английским рыцарем, и я недвусмысленно предложил ему поделиться своей историей, вынув из колоды фигуру, казалось, наиболее походившую на него: веселого, поднявшего коня на дыбы Рыцаря Палиц. Наш маленький улыбчивый компаньон протянул руку, но вместо того, чтобы взять карту, запустил ее в воздух легким щелчком пальцев. Она вспорхнула, как лист на ветру, и упокоилась на столе, ближе к основанию квадрата.

Теперь в центре мозаики не оставалось открытых окон; лишь несколько карт все еще пребывало вне игры.

Английский рыцарь поднял Туза Мечей (я узнал Дюрандаль Роланда, праздно висящий на дереве), передвинул его ближе к Императору (сходство его с мудрым, белобородым Карлом Великим, сидящим на троне, было несомненно), как будто готовился начать свой рассказ с вертикальной колонки: Туз Мечей, Император, Девятка Кубков… (Когда отсутствие Роланда затянулось, Астольфо был призван Карлом и приглашен на королевский пир…) Затем следовал полуголый, в лохмотьях Шут с перьями в волосах, и крылатый бог Любви, который метал стрелы во влюбленных со своего витого пьедестала. («Астольфо, ты несомненно знаешь, что предводитель наших паладинов, наш племянник Роланд, утратил разум, который отличает человека от остальных Господних тварей и безумцев, и ныне в помутнении ума бежит через леса, убранный в птичьи перья, и вторит лишь щебетанью этих созданий, как будто и не ведает иного языка. Было бы не так тяжко, когда бы так наказан он был из ложной ревности к христианскому покаянию, уничижению, умерщвлению плоти, за гордыню помыслов; несчастье ж в том, что свел его с ума языческий бог Эрос, который, чем более ему сопротивляться, тем большие он вызывает разрушения…»)

Колонка продолжалась Миром, где мы видели укрепленный город, окруженный кольцом (Париж в кольце крепостных стен, месяцами осаждаемый сарацинами), и Башней, изображавшей с большой правдоподобностью падающие тела среди дождя кипящей смолы и камней, пущенных осадными машинами; следовательно, рисовавшей военную ситуацию (возможно, собственными словами Карла: «Враг напирает у подножия высот Монмартра и Монпарнаса, захватывая Менильмонтан и Монрель, поджигая Порт Дофин и Порт Лиль…»), и только одной карты недоставало, Девятки Мечей, чтобы завершить картину нотой надежды (так же, как и речь Императора не могла иметь иного окончания, кроме: «Лишь наш племянник Роланд может повести нас на вылазку и прорвет кольцо из стали и огня… Иди же, Астольфо, найди рассудок Роланда, где бы тот ни был потерян, и верни его. В этом одном наше спасение! Торопись же! Лети!»).

Что было делать Астольфо? У него была добрая карта в рукаве: Аркан, известный как Отшельник, изображенный здесь в виде старого горбуна с песочными часами в руках, предсказателя, оборачивающего необратимое время и зрящего После прежде Прежде. Итак, Астольфо обратился к этому мудрецу или колдуну Мерлину, дабы узнать, где рассудок Роланда. Отшельник читал по струйке песчинок в песочных часах, а мы приготовились читать следующую колонку рассказа, левее первой, сверху вниз: Страшный Суд, Десятка Кубков, Колесница, Пуна…

«Ты должен подняться на Небеса, Астольфо (ангелический Аркан Страшный Суд указывал на небесное вознесение), к бледным полям Луны, где в фиалах, составленных в бесконечные ряды (как на карте Кубков), хранятся истории, не прожитые людьми, мысли, однажды скользнувшие по краю сознания и исчезнувшие навсегда, частицы возможного, отброшенные в игре комбинаций, решения, к которым можно было прийти, но не суждено…»

Чтобы достичь Луны (как поэтично напомнил нам Аркан Колесница), обычно седлают крылатых коней, Пегаса и Гиппогрифа, которых Фрии вырастили в златых конюшнях, дабы парами и тройками запрячь в беговые колесницы. V Астольфо был его Гиппогриф; он вскочил в седло и отправился к Небесам. Полная Луна приблизилась к нему. Она парила. (На карте Луна была изображена благообразнее, чем представляют актеры, разыгрывающие в середине лета пьесу о Пираме и Фисбе, но такими же простыми аллегорическими средствами.)

Затем последовало Колесо Фортуны, как раз в тот момент, когда мы ожидали более подробного описания мира Луны, которое позволило бы нам потешиться старыми баснями о перевернутом мире, где осел – король, люди – о четырех ногах, младые правят старыми, лунатики держат кормило, а обыватели вертятся как белки в колесе, и еще существует такое множество иных парадоксов, сколько воображение в состоянии представить.

Астольфо вознесся, чтобы найти Смысл в мире бескорыстия, сам будучи Рыцарем Безвозмездности. Какая же мудрость этой Луны поэтических безумств могла быть заимствована в назиданье Земле? Рыцарь попытался спросить об этом первого жителя, который встретился ему на Луне: Фокусника, или Мага, персонажа, изображенного в Первом Аркане; имя и образ очерчены нетвердо, но в данном случае – благодаря чернильнице, которую он держал в руках, как будто что-то записывал, – он мог быть сочтен поэтом.

В белых полях Луны Астольфо повстречал поэта и вознамерился интерполировать в собственную сущность ритмы его стихов, нити его сюжетов, его откровения и его безумства. Если он обитал в самом центре Луны – или она обитала в нем, как его сокровеннейшее ядро, – он поведал бы нам, правда ли то, что Луна содержит универсальный список вещей и слов, и правда ли, что она – мир, исполненный смысла, противоположность бессмысленной Земле.

«Нет, Луна – пустыня». Таков был ответ поэта, если судить по последней карте, положенной на стол: плешивая окружность Туза Монет. «Из этой сферы исходят все рассуждения и все поэмы; и каждое путешествие через лес, битвы, сокровища, пиры, альковы возвращает нас к началу, к центру пустого горизонта».

Все иные повести

Площадь стола теперь была полностью покрыта картами и историями. Моя повесть также находилась там, хотя я и не мог уже точно сказать, которая именно, столь плотно они прилегали друг к другу. По сути, задача толкования рассказа за рассказом заставила меня пренебречь наиболее важной особенностью нашего способа повествования, при которой каждая история перетекала в иную историю, и когда кто-либо из гостей выстраивал свой ряд, другой рассказчик, с иного конца, продвигался в противоположном направлении, так как истории, рассказанные слева направо или же сверху вниз, равным образом могли быть прочитаны справа налево или же снизу вверх, ибо одни и те же карты, составленные в ином порядке, зачастую меняли свои значения, и та же карта таро использовалась разными рассказчиками, отправившимися из четырех противоположных точек.

И вот, когда Астольфо вспомнил свое приключение, одна из прекраснейших дам компании, представляя себя чувственным профилем Королевы Монет, уже положила в конечном пункте его пути Отшельника и Девятку Мечей. Так начиналась ее повесть, в час, когда она вопрошала предсказателя судьбы об исходе войны, которая годами удерживала ее пленницей в осажденном, чужом ей городе. Страшный Суд и Башня возвестили ей, что боги уже давно приговорили Трою к падению. Действительно, этот укрепленный город, осажденный врагами (Мир), который в рассказе Астольфо был Парижем, обложенным маврами, рассматривался, как Троя, дамой, явившейся главной причиной столь длительной войны. И значит, оглашаемые песнями и звуками лиры пиры (Десятка Кубков) были пирами ахейцев, готовых к последнему штурму города.

Однако в этот миг иная Королева (прислуживающая, Королева Кубков), приступив к своему рассказу, приблизилась к истории Роланда его же путем, начинавшимся Силой и Повешенным. Итак, королева разглядывала жестокого разбойника (так, по крайней мере, тот был описан ею), висящего под палящими лучами Солнца, по приговору Правосудия. Она сжалилась над ним; приблизившись, дала ему напиться (Тройка Кубков) и поняла внезапно, что он – приятный и учтивый молодой человек (Паж Палии).

Арканы Колесница, Любовь, Луна, Шут (уже использованные для сна Анжелики, безумия Роланда, путешествия Гиппогрифа) ссорились теперь из-за пророчества, врученного провидцем Елене Прекрасной: «Женщина, царица богинь въедет на колеснице с победителями в город, и твой Парис влюбится в нее»; это заставит прекрасную и неверную жену Менелая бежать ночью из осажденного города, переодетой в рубище, в сопровождении лишь придворного шута, а также из-за того, что одновременно другая королева рассказывала повесть о том, как, полюбив пленного разбойника, она в ту же ночь освободила его, понуждая бежать переодетым в бродягу и затем ожидать, пока она не присоединится к нему на своей царственной колеснице в сумраке чаши.

Обе истории шли своим чередом к завершению – Елена достигла Олимпа (Колесо Фортуны) и оказалась на пиру (Кубки) богов, вторая же королева напрасно ожидала в лесу (Палицы) мужчину, которому даровала свободу, пока нежные лучи не позолотили (Монеты) небо. И первая, обратившись к Вседержителю Зевсу (Император), молвила: «Вели поэту (Маг), что ныне здесь на Олимпе и более не слеп, сесть меж бессмертных и расположить свои нетленные рифмы в земные поэмы и нараспев рассказывать рапсоды, и только этой милостыни (Туз Монет) прошу я у Бессмертных (Туз Мечей); пусть он запишет в поэму моей судьбы следующее: прежде чем Парис сможет изменить ей, Елена отдастся Улиссу в самом чреве Троянского коня (Рыцарь Палиц)\» Судьба же другой королевы была не более определенной, когда она услыхала, как к ней обратилась блестящая женщина-воин (Королева Мечей), приближавшаяся во главе армии: «Царица ночи, мужчина, которого ты освободила, мой: готовься к поединку среди лесной чаши, битва с воинством еще не завершилась, будем сражаться до рассвета».

В то же время нам необходимо было помнить, что Париж (или Троя), осажденный на карте Мир, бывший также небесным градом истории грабителя могил, ныне становился подземным городом в рассказе человека, представившего себя благополучными и приветливыми чертами Короля Палии, достигшего этой точки после того, как вооружился магическим деревянным жезлом необычайной силы и последовал за неведомым воином в черных доспехах, похвалявшимся богатством (Палицы, Рыцарь Мечей, Монеты). В кабацкой ссоре (Кубки) наш таинственный попутчик решился попытать счастья и добыть скипетр града (Туз Палиц). Сражение на палицах обернулось в пользу нашего героя, но Незнакомец сказал ему: «Вот ты и владетель Града Смерти. Ты победил Князя Непостоянностей». И сбросив свою маску, он открыл свой истинный лик (Смерть), желтый, безносый череп.

С тех пор, как затворены были врата Града Смерти, никто более не в силах был умереть. Начался новый Золотой Век: люди проводили время в потехах, скрещивали мечи в неприносяших вреда поединках, бросались невредимыми с высоких башен (Монеты, Кубки, Мечи, Башня). А могилы, населенные живыми весельчаками (Страшный Суд), представляли собою ныне бесполезные кладбища, куда искатели наслаждений перед испуганным взором ангелов и Господа стекались ради оргий. И окрик не заставил себя ждать: «Открой вновь врата Смерти, или же мир превратится в ощетинившуюся сухими стеблями пустыню, станет горою хладного металла!» И наш герой пал, покоряясь, к ногам разгневанного Понтифика (Четверка Палиц, Восьмерка Палиц, Восьмерка Монет, Папа).

«Я был тем Папой!» – казалось, воскликнул другой гость, представляя себя переодетым в Рыцаря Монет. Он небрежно бросил Четверку Монет, чем, вероятно, хотел дать понять, что покинул роскошь папского двора, чтобы отпустить грехи умирающим на поле брани. Смерть, сопровождаемая Десяткой Мечей, в таком случае представляла бы пространство расчлененных тел, меж которых бродил ошеломленный Понтифик. То было начало рассказа, в точности соответствующего картам, уже отметивших любовь рыцаря и трупа, но ныне читаемых в ином ключе, в котором последовательность Палиц, Дьявола, Пары Монет, Мечей означала, что Папа, от вида бойни заколебавшийся в вере, вопрошал: «Господи, зачем допустил ты сие? Зачем позволил ты такому множеству твоих душ пропасть?» И глас ответствовал из чаши: «Лишь двое нас осталось (Пара Монет) мир делить и души! Не только же в Его деснице – карать и миловать! Всегда считался Он со мной в решеньях!»

Паж Мечей в конце вереницы карт давал понять, что вслед за этим голосом явился воин с надменным лицом: «Узнай во мне Князя Противоположностей, и я заставлю мир царить в мире (Кубки); я начну Новый Век Злата!»

«Веками этот знак напоминал нам, что Другой был побежден Единственным!» – вероятно сказал Папа, отвечая тому скрещенной Парой Палии.

Или же эта карта означала перекресток. «Лишь два пути. Выбирай», – сказал Враг. Но в центре перекрестка явилась Королева Мечей (перед тем – чародейка Анжелика, или прекрасная пропащая душа, или воительница), чтобы объявить: «Остановитесь! Спор ваш тщетен. Знайте же, что я – Ликующая Богиня Разрушения, правящая неустанным крушеньем и возобновленьем мира. Во всеобщей бойне карты тасуются непрестанно, и цены душ не выше цены тел, которые хотя б довольствуются сном в могилах. Бесконечная война вознесла Вселенную к самым звездам небесного свода и не хранит ни атомов, ни душ. В сверкающей пыли, висящей в воздухе, когда его пронзает сквозь сумрак света луч, Лукреций наблюдает битвы неосязаемых корпускул, нашествия, восстанья, турниры, ураганы…» (Мечи, Звезда, Монеты, Мечи).

Без сомненья, моя собственная повесть содержалась в этом узоре из карт, в нем было мое прошлое, настоящее и будущее, но я более не мог отличить ее от остальных. Лес, замок, карты таро завлекли меня туда, где я потерял свою историю, растворившись в других рассказах. Осталось маниакальное стремление завершить, закончить, подбить итог. Я все еще должен был покрыть две стороны квадрата в противоположном направлении и продвигался лишь из педантичности, дабы не оставлять дела на полдороге.

Трактиршик-сеньор, наш хозяин, был краток в своем рассказе. Можно было предположить, что он – Паж Кубков и что необычный гость (Дьявол) внезапно посетил его замок-заезд. Некоторым постояльцам никогда не стоит предлагать бесплатной выпивки, но когда пришлось платить, гость сказал: «Хозяин, в твоем трактире все смешано – вино и судьбы».

– Ваша честь недовольны моим вином?

– Напротив! Единственный, кто может отдать должное всему изменчивому, двуликому – я сам. Поэтому желал бы заплатить тебе гораздо больше, чем Пару Монет.

В этом пункте Звезда, Семнадцатый Аркан, не представляла больше Психею, или невесту, восставшую из гроба, или же звезду в небесном своде, но лишь служанку, посланную взять по счету и вернувшуюся с пригоршнями, полными невиданных монет.

– Вы бы знали! – воскликнула она. – Тот господин! Что сделал он! Он опрокинул один из Кубков на стол и река Монет хлынула из него!

– Что за чертовщина? – воскликнул сеньор-трактирщик.

Посетитель был уже у двери. «Средь чаш твоих теперь есть та, что выглядит обычной, но волшебна. Используй этот дар, чтобы меня потешить; иначе – ты знал меня как друга, я же вернусь, чтобы явить тебе обличье супостата!» – сказал он и исчез.

Поразмыслив хорошенько, сеньор замка решил переодеться фокусником и отправиться в город, дабы завоевать власть, соря звенящими монетами. Таким образом, Маг или Фокусник (которого мы видели в образе Мефистофеля или же поэта) был также трактиршиком-сеньором, мечтающим стать Императором при помощи манипуляций своими Кубками, а Колесо (более не Златая Мельница, или Олимп, или Лунный Мир) представляло его намерение перевернуть мир.

Он отправился в путь. Но в чаше… В этом месте мы вновь должны были растолковать Аркан Папесса как Верховную Жрицу, отправлявшую ритуальное действо в лесу. Она сказала путнику: «Верни вакханкам тот священный кубок, что был обманом выкраден у нас!» Таким образом объяснялось присутствие босоногой девы, обрызганной вином, известной в картах таро как Сдержанность, и так же объяснялась изысканность кубка-алтаря, представленного в Тузе Кубков.

В то же время гигантская женщина, обносившая нас вином подобно внимательной хозяйке трактира, или обходительной жене шателена, также начала свою повесть тремя картами: Королевой Палиц, Восьмеркой Мечей, Папессой Мы должны были увидеть в Папессе Аббатису монастыря, к которой наша рассказчица, тогда еще нежная послушница, обратилась, дабы преодолеть ужас, владевший сестрами пред лицом надвигающейся войны: «Позволь мне вызвать на поединок (Пара Мечей) предводителя завоевателей!»

Это дитя в действительности оказалось искусной фехтовальщицей – как вновь напомнило нам Правосудие, – и на рассвете, на поле сражения, ее величественный вид произвел такое ослепительное впечатление (Солнце), что князь, вызванный на бой (Рыцарь Мечей), пал жертвою любви к ней. Свадебная церемония (Кубки) была отпразднована во дворце родителей жениха (Императрица и Король Монет); судя по их виду, они сразу невзлюбили свою невестку. Как только молодой супруг вынужден был вновь отправиться в путь (удаляющийся Рыцарь Кубков), его коварные родители заплатили (Монеты) наемному убийце, чтобы тот завел невестку в лес (Палицы) и умертвил ее. Но вскорости оказалось, что негодяй (Сила) и Повешенный – один и тот же человек, наемник, напавший на нашу львицу, но вскоре обнаруживший, что связан и повешен вниз головой этой могучей воительницей.

Избежав опасности, наша героиня скрылась под одеждой трактирщицы или служанки в замке, как то и видели мы в ее реальном обличье и на Аркане Сдержанность, разливающей чистейшие вина (в чем убедили нас вакхические мотивы Туза Кубков). А ныне она убирала стол, ожидая возвращения супруга и пристально всматриваясь в малейшее движение листвы этого леса, в каждую карту, вынутую из колоды таро, в каждый поворот событий в этом ковре историй, пока игра не завершилась. А затем ее руки сгребли карты, перетасовали колоду и начали все сначала.

ТРАКТИР

Трактир

Мы вышли из мрака, нет, мы вошли в него; снаружи была тьма, здесь же можно было разглядеть что-то сквозь дым; свет был дымным, возможно, из-за свечей, но цвета различались, желтое, голубое на белом, на столе, цветные лоскутки, красные, а также зеленые, с черными очертаниями, рисунки на белых прямоугольниках, разбросанных по столу. Тут были палицы, толстые ветви, стволы, листья, мечи, навостренные на нас из листвы, засады во мраке, где мы блуждали; к счастью, мы видели свет в конце, дверь; тут были золотые сверкающие монеты, кубки, на столе выстроились в шеренги стаканы и блюда, чаши с дымящимся супом, кружки с вином; мы находились в безопасности, но все же полуживые от страха; мы могли поведать об этом, нам было что рассказать, каждый хотел поделиться с остальными тем, что случилось с ним, что ему довелось увидеть своими собственными глазами во мраке, в тишине; здесь стоял шум, но я не слышал собственного голоса, мой голос отказывался исторгаться из горла, у меня не было голоса, я также не слышал и голосов других; звуки были слышны, я все же не был глух, я слышал звон кубков, звук открываемых бутылей, стук ложек, чавканье, отрыжку; я делал жесты, чтобы показать, что утратил способность говорить, другие делали те же жесты, они были немы, мы все стали немыми в этом лесу; все мы за этим столом, мужчины ли, женщины ли, хорошо или плохо одетые, были испуганы, на нас страшно было смотреть, старых и молодых, внезапно поседевших; я и сам вгляделся в собственное отражение в одном из этих зеркал, одной из этих карт, мои волосы тоже поседели в приступе внезапного ужаса.

Как могу я рассказать теперь, когда утратил дар речи, все слова, а возможно, и память тоже, как могу я рассказать, что было там, снаружи; и если я обрету память, как найду я слова и как смогу их выговорить? Мы все силились объяснить что-то друг другу, жестикулируя, гримасничая, подобно обезьянам. Слава Богу, что оставались еще эти карты, там, на столе, колода карт таро, самых обычных, Марсельских, как их именуют (известных также как Бергамские, или Неаполитанские, или Пьемонтские, называйте как заблагорассудится), если и не идентичных, то весьма сходных с теми, что можно видеть в руках цыганки в деревенском трактире, грубо рисованных, неуклюжих, но с неожиданными и замысловатыми деталями, как будто тот. кто вырезал эти клише для печати, неловкими своими руками скопировал их с образцов изысканных, благородных, но приступил к ним со своим резцом небрежно, даже не дав себе труда задуматься, что он копирует, а затем он намазал деревянные дощечки чернилами и на этом закончил свою работу.

Все мы разом схватили карты. Некоторые изображения, совпавшие с другими, напомнили мне историю, приведшую меня сюда, я силился вычитать, что случилось со мной и показать это другим, которые тем временем также рылись в колоде, указывая пальцем то на одну, то на другую карту, но ни одна не подходила к другой, и мы выхватывали карты из рук, и мы разбрасывали их по столу.

Повесть непостоянного

Один из нас переворачивает карту, берет ее, смотрит на нее, будто смотрится в зеркало. И в самом деле, Рыцарь Кубков действительно был на него похож. И не только лицом с широко раскрытыми глазами, длинными и уже седыми волосами, ниспадающими на плечи; сходство обнаруживалось и в руках, которыми он водит над столом, как будто не зная, куда девать их. Там, на карте, в кисти правой руки держит он непомерного размера чашу, а левая рука едва касается кончиками пальцев поводьев. Эта неуверенная поза сообщалась также и коню: можно было бы сказать, что тот не в состоянии твердо ставить копыта на свежую пашню.

Обнаружив эту карту, молодой человек, кажется, осознает особое значение всех остальных карт, оказавшихся в поле его досягания, и он начинает выстраивать их на столе, как будто нанизывая на нить. И вот, вслед за Восьмеркой Кубков и Десяткой Палии он кладет Аркан, который в зависимости от местности называют Любовь, или Любовник, или же Влюбленные. Печаль, читающаяся на его лице, подсказывает мысль о сердечной боли, заставившей его покинуть душный пиршественный зал, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха в лесу. Или, скорее, сбежать с собственной свадьбы, дабы скрыться в чаще в самый день венчания.

Возможно, в его жизни есть две женщины, и он не в состоянии выбрать одну из них. Именно так и изображает его рисунок: все еще белокурого, меж двух соперниц, одна из которых завладела его плечом и смотрит на него похотливым взглядом, другая же томно прижалась к нему всем телом, а он не знает, в какую сторону оборотиться. Каждый раз, как он уже окончательно собирается решить, которая из двух была бы ему лучшей невестой, он убеждает себя, что вполне может отказаться от другой, и таким образом отказывается терять последнюю всякий раз, как понимает, что предпочитает первую. Единственное, что постоянно в его душевных сомнениях – то, что он может обойтись без обеих, поскольку каждый выбор имеет изнанку, своего рода отторжение, и, следовательно, не существует разницы между актом выбора и актом отказа.

Только путешествие может высвободить его из этого замкнутого круга: карта таро, которую молодой человек кладет на стол, будет, без сомнения, Колесницей, два коня везут величавую колесницу по проселочной дороге сквозь лес; поводья брошены, так как он привычно позволяет лошадям отыскивать дорогу самим, чтобы, достигнув раздорожья, не пришлось выбирать пути. Пара Палии означает перекресток двух дорог; лошади начинают тянуть в разные стороны; колеса изображены так розно, что кажутся стоящими перпендикулярно дороге, верный знак того, что колесница остановилась. Или же, если она все же двигалась, он равным образом мог оставаться неподвижным, как то случается со многими людьми, перед которыми открываются быстрые и накатанные пути, летящие через долины, пронзающие гранитные горы, и люди эти вольны идти куда заблагорассудится, и повсюду всегда одно и то же. Таким образом, мы видели его изображенным в обманчиво решительной позе, как будто хозяина своей судьбы, триумфального возницы; но он повсюду нес с собой раздвоенную душу, подобную двум маскам, глядящим в противоположные стороны.

Чтобы определиться, какую дорогу избрать, он мог полагаться лишь на случай: Паж Монет изображает юношу, подбрасывающего монету в воздух: орел или решка. Вероятно, ни то ни другое; монета вертится и вертится, затем замирает на ребре у подножия старого дуба, как раз посередине двух дорог. Тузом Палии молодой человек несомненно желает поведать нам, что не в состоянии выбрать, двигаться ли первой дорогой или свернуть на вторую, ему не остается ничего иного, как сойти с колесницы и взобраться по сучковатому стволу, среди ветвей которого с их новыми и новыми развилками продолжалось наказание пыткой выбора.

Он надеется, что, вскарабкавшись с ветви на ветвь, он сможет увидеть дальше, сможет обнаружить, куда ведут дороги; но листва под ним густа, земля вскоре исчезает из виду, и когда он поднимает глаза к вершине, его ослепляет Солнце, чьи пронзительные лучи заставляют листья переливаться на свету всеми цветами радуги. Однако необходимо было также объяснить и значение тех двух детей, изображенных на карте таро: очевидно, глядя вверх, молодой человек понял, что не одинок на дереве; два мальчика опередили его, взобравшись по ветвям.

Они кажутся близнецами: похожие, босоногие, золотоволосые. Возможно, в эту минуту молодой человек заговорил, спросив: «Что вы здесь делаете?» Или же: «Как далеко до вершины?» И близнецы отвечали, указывая странными жестами на нечто, видимое на горизонте рисунка, под солнечными лучами: стены города.

Но где же относительно дерева располагались эти стены? Туз Кубков и в самом деле изображает город со множеством башен, шпилей, минаретов и куполов, вздымающихся над стенами. Но также и пальмовые ветви из городских садов, фазаньи крылья из вольеров, плавники голубых рыб из аквариумов; среди всего этого мы могли вообразить двух детей, преследующих друг друга и исчезающих из виду. А город, казалось, балансирует на вершине пирамиды, которая могла равным образом быть и вершиной огромного дерева; иными словами, то был бы город, подвешенный на ветвях, подобно птичьему гнезду, со свисающими основаниями, как те воздушные корни некоторых растений, растущих на вершине других растений.

Руки молодого человека все медленнее выкладывали карты, и у нас оставалось достаточно времени, чтобы следовать за ними в наших догадках и мысленно обдумывать вопрос, несомненно пришедший ему на ум, подобно тому, как пришел он нам: «Что это за город? Не город ли это Всего? Не город ли это, в котором все части соединены, все возможности взвешены, где пустота между тем, что мы ожидаем от жизни, и тем, что обретаем, заполнена?»

Но был ли в городе кто-нибудь, к кому мог бы обратиться юноша?Представим, что он вошел под сводчатую арку ворот в кольце стен, он вступил на площадь, завершающуюся высокой лестницей, и на вершине этой лестницы сидел персонаж со знаками царского достоинства, божество на троне или же коронованный ангел. (Позади фигуры можно было разглядеть две выпуклости, неуклюже изображенные на рисунке, что могли быть спинкой трона, но также и парой крыльев.)

– Это твой город? – вероятно поинтересовался юноша.

– Твой. – Он не мог получить лучшего ответа. – Здесь ты найдешь то, что искал.

Застигнутый врасплох таким ответом, как он мог выразить разумное желание? Разгоряченный подъемом на такую высоту, он мог сказать лишь: «Я жажду».

И тронный ангел сказал: «Тебе стоит лишь выбрать, из какого родника выпить». И он указал на два одинаковых источника, которые открылись на пустынной плошали.

Стоило только взглянуть на юношу, чтобы понять, что он вновь растерялся. Венценосный властитель теперь держит в руках весы и меч, атрибуты ангела, наблюдающего с вершины созвездия Весов. Не допускаемся ли мы в Город Целостности, лишь пройдя через выбор и отвержение, избрав одну сторону и отвергнув все остальные? Юноша мог, разумеется, уйти, как пришел; но оборотившись, он видит двух Королев, глядящих с двух балконов, обращенных друг к другу с противоположных сторон площади. О чудо! Он кажется распознает двух женщин, из которых вынужден был выбирать. Они, казалось, стояли тут на страже, чтобы препятствовать его побегу из города, ибо каждая держала обнаженный меч, одна в правой руке, другая, ради симметрии, – в левой. Или же так: если в том, что первая дама держала именно меч, не возникало сомнений, то меч второй мог также быть писчим гусиным пером, или же закрытой буссолью, или же флейтой, или же ножом для разрезания бумаги, и в таком случае две женщины означали бы два различных пути, открытых для того, кто все еще должен был обрести себя: путь страстей, что также всегда путь действия, путь насилия, полный внезапных поворотов, и путь мудрости, требующий раздумий и постоянного совершенствования.

Раскладывая карты и указывая на них, руки юноши теперь намекают на непостоянство и изменения в их порядке; теперь он заламывает руки, сожалея о каждой уже сыгранной карте таро, которую лучше было бы держать в резерве для другого круга, теперь руки замерли в безвольном жесте безразличия, чтобы дать понять, что все карты таро и все источники суть одинаковы, как Кубки, которые повторяются, неразличимые, в колоде, подобно тому как в однообразном мире разложены перед тобой предметы и судьбы, взаимозаменяемые и неизменные, и тот, кто думает, что совершает выбор, заблуждается.

Как объяснить, что для его всепоглощающей жажды ни того ни другого источника не будет достаточно? Что ему нужно – емкость, в которой воды всех источников и всех рек слиты воедино и смешаны, море, изображенное на Аркане, известном как Звезда или Звезды, где водный источник жизни прославляется как триумф смешения и расточительного изобилия. Обнаженная богиня держит два кувшина, содержащих в прохладе для жаждущих неведомые соки (всюду расстилаются желтые дюны 'выжженной солнцем пустыни) и опрокидывает их, дабы оросить каменистый берег: и в тот же миг среди пустыни зеленеет камнеломка, среди сочных листьев поет скворец; жизнь есть растрата материи, морской котел лишь повторяет то, что происходит среди скоплений звезд, в течение миллиардов лет продолжающих наполнять атомами могилы своих взрывов, различимых на картах таро даже в молочно-белом небе.

В том, как юноша швыряет эти карты на стол, мы почти слышим его крик: «Море! Я жажду моря!»

– И у тебя будет море! – ответ Небесного властителя мог предвещать только катаклизм, океан, затапливающий покинутые города, подбирающийся к лапам волков, которые спасаются в горах и воют на Луну, мерцающую над ними, а полчища членистоногих тем временем поднимаются из пучин морских, дабы наново отвоевать мир.

Гром небесный, что бьет в вершину дерева, разрушая всякую стену и каждую Башню висящего города, осветил еще более страшную картину, к которой юноша подготавливает нас, глядя испуганными глазами и медленным движением открывая карту. Вставая со своего трона, царственный собеседник меняет облик и становится неузнаваемым: на спине его распрямляются не ангельские крылья, но крылья летучей мыши, закрывающие небосвод; безмятежный взор становится кривым, косым, а венец прорастает ветвистыми рогами, плащ падает, чтобы открыть голое тело гермафродита, руки и ноги продлеваются когтями.

– Как, разве ты не ангел?

– Я ангел, обитающий на развилке путей. Каждый, кто следит за раздвоенностью вещей, наталкивается на меня, любой, кто спускается к сущности противоречий, попадает ко мне, всякий, кто смешивает вновь то, что было разделено, ощущает на щеке прикосновение моего перепончатого крыла!

У ног его солярные близнецы явились вновь, превращенные в два существа, чьи черты стали одновременно и человеческими, и звериными, с рогами, хвостами, перьями, лапами, чешуей, объединенные в единое прожорливое существо двумя длинными шнурами или пуповинами, так что казалось вполне возможным, что каждый из них держал на привязи еще двух, меньших дьяволов, остававшихся вне картины, и с ветви на ветвь простерлась сеть из веревок, колеблемых ветром, как гигантская паутина, подрагивающая черными, уменьшающимися в размерах крыльями совы, удода, шершня, москита, моли…

Ветром или волнами? Линии, изображенные внизу карты, могли указывать на то, что огромный вал уже захлестывал вершину дерева, и вся растительность уже растворялась в колебании водорослей и щупальцев. Вот и ответ на выбор человека, который не выбирает: теперь он действительно обладает морем, он ныряет в него с головой, качается в пучине среди кораллов, Повешенный за ногу в скрывающихся полупогруженными под глянцевой поверхностью океана саргассовых водорослях, и его зеленые волосы-водоросли расчесывают острые скалы морского дна. (Не та ли это карта, которую мадам Сосостри, знаменитая прорицательница, но не весьма надежный источник относительно названий, предсказывая частные и деловые судьбы выдающихся служащих компании Ллойда, описывала как утонувшего финикийского моряка?)

Если же единственное, чего он желал, было избежать индивидуальных ограничений, категорий, ролей, услышать гром, рокочущий в корпускулах, узнать смешение первоначальных и предельных субстанций, тогда это путь, что открывается ему в Аркане, известном как Мир: Венера танцует в небесах, увенчанная растительностью, окруженная воплощениями многоликого Зевса; каждая тварь и человек, а также вся история человеческого рода есть лишь случайное звено в цепи эволюции и мутаций.

Ему необходимо было только завершить великий поворот Колеса, в котором развертывается животная жизнь и в котором никогда нельзя сказать – вот вершина, а вот подножие, или даже еще больший поворот, проходящий через распад, нисхождение в центр земли к хранилищам элементов, ожидание катаклизма, который перетасовывает колоду таро и возносит погребенные пласты на поверхность, как в Аркане последнего землетрясения.

Дрожь рук, преждевременно поседевшие волосы были лишь слабыми намеками на то, что пришлось пережить нашему незадачливому соседу: в одну ночь он был изрублен (мечи) на первоначальные элементы, он прошел через жерла вулканов (кубки), через все эры земные, он рисковал остаться пленником безысходной неподвижности кристалла (монеты) и вернулся к жизни через мучительное цветение леса (палицы), пока не восстановил свой собственный человеческий облик всадника, Рыцаря Монет.

Но был ли то он, или же, скорее, двойник, которого он увидел идущим сквозь лес в то самое мгновенье, как вновь ощутил свое существо?

– Кто ты?

– Я тот, кто должен был жениться на девушке, которую ты упустил, кто должен был избрать другую дорогу на распутье, утолить свою жажду из другого источника. Не избирая, ты помешал сделать свой выбор мне.

– Куда же идешь ты?

– В трактир, но не тот, который встретится тебе.

– Где я увижу тебя вновь?

– Повешенным на ветвях, но иных, чем те, на которых повесишься ты. Прощай.

Повесть о мести леса

Нить рассказа спуталась не только оттого, что было сложно подбирать карту к карте, но также потому, что за каждой новой картой, которую молодой человек пытается соединить с другими, протягивается десяток рук, чтобы отобрать ее и вставить в иную, собственную историю, и в какой-то момент оказалось, что его карты растаскиваются во всех направлениях и он вынужден удерживать их на месте ладонями, предплечьями, локтями, таким образом он скрывает их от всех, кто пытается понять рассказываемую им историю. К счастью, среди всех этих навязчивых рук оказались и такие, которые приходят ему на помощь, помогая удерживать карты в линии, и поскольку эти руки так велики и так тяжелы, как три обычные пары рук, и так же толсты их запястья и кисти и соответственны сила и решимость, с которыми они охраняют поверхность стола, что в итоге нерешительному молодому человеку удалось удержать лишь карты, оставшиеся под защитой неизвестных огромных рук, защитой, вызванной не столько интересом к его рассказу, сколько случайным совпадением некоторых карт, в которых некто разобрал историю, многое значащую для него, а именно – свою собственную.

Ее собственную. Ибо на самом деле это женщина. Ибо, вопреки ее размерам, изящная форма этих пальцев и запястий такова, что выдает руки, принадлежащие решительной девушке с привлекательными чертами лица; и, переведя взгляд, обозреваешь фигуру гигантской девы, которая еще минуту назад сидела среди нас вполне спокойно; внезапно, преодолевая трепет, она стала жестикулировать, толкать локтем соседей, сбивать их со скамей.

Мы подняли глаза к ее лицу, залитому румянцем – то ли от стыдливости, то ли от гнева, – затем вновь опустили их на карту Королева Палии, поразительно похожую на нее своими крупными, простыми и решительными чертами лица, обрамленного пышной гривой светлых волос. Она указала на эту карту легким постукиванием по ней, которое нам показалось ударом кулака по столу, и стон, исторгнутый из ее мрачных уст, казалось, говорил: