Итало Кальвино

Замок скрещенных судеб

ЗАМОК

Замок

В чаще густого леса стоял замок, где находили приют путники, застигнутые в дороге ночью: рыцари и дамы, царственные особы и их свита, бедные странники.

Я пересек скрипучий подъемный мост. Сполз с седла в темном внутреннем дворе. Безмолвный грум принял моего коня. Я задыхался и едва держался на ногах; после того, как я вошел в лес. на мою долю выпало так много злоключений, неожиданных встреч, опасных поединков, что теперь я думал только об отдыхе и ни о чем другом.

Я поднялся по лестнице и оказался в высокой просторной зале Множество людей – несомненно таких же. как я. случайных постояльцев, проделавших такой же путь сквозь лес – сидело за поздним ужином вокруг освещенного канделябрами стола.

Когда я осмотрелся, мною овладело странное чувство, или, скорее, два различных чувства смешались в моем разгоряченном и уставшем мозгу. Похоже было, что я оказался при пышном дворе, хотя подобного нельзя было ожидать в таком захолустье. Богатство ощущалось не только в дорогой обстановке, чеканной серебряной посуде, но также в изяществе и непринужденности манер собравшихся за столом. В то же время во всем царили случайность, некая дисгармония, если не сказать странность, как будто то был не рыцарский замок, а заезжий постоялый двор, где незнакомые люди проводят одну ночь и где, учитывая обстоятельства этого вынужденного общежития и дискомфорта, строгие правила этикета, которыми руководствуются в привычной среде, ослабевают, а значит, людям вполне простительно и более свободное, раскованное поведение. Оба противоречивых впечатления могли, однако, быть объяснены двумя причинами: либо замок, годами посещавшийся лишь случайными путешественниками, в конце концов выродился в постоялый двор, а сеньор и его дама опустились до содержателей обычного трактира, либо же трактир, подобный тем, что всегда можно увидеть в окрестностях любого замка и где кнехтам и рыцарям подают стаканчик-другой, вторгся в древние благородные залы давно покинутого владельцами замка, водрузил там деревянные скамьи и бочки, и былая пышность этих помещений, равно как и приезды высокородных постояльцев, придали заезду неожиданное благородство, достаточное, чтобы вскружить головы хозяину и хозяйке, поверившим, что они истинные аристократы, содержащие блестящий двор.

Эти мысли, сказать правду, занимали меня лишь мгновение; гораздо сильнее было чувство облегчения от того, что я оказался целым и невредимым после своих приключений и попал в такое избранное общество Мне не терпелось завязать беседу с моими соседями (следуя поощрительному кивку мужчины, показавшегося мне сеньором замка – или трактирщиком – я сел на свободное место) и обменяться с моими попутчиками историями пережитых приключений. Но за столом никто не проронил ни слова. Когда кто-либо из гостей желал попросить соседа передать ему соль или имбирь, он делал это жестом, и жестами он обращался к слугам, понуждая их отрезать кусок пирога с фазаньим мясом или долить в бокал вина.

Я решил нарушить молчание, которое счел следствием усталости после тягот долгого пути, и уже собрался разразиться громогласным восклицанием, наподобие: «Доброго здоровья!», или: «Приветствую вас!», или: «Чертовский ветер…», но ни звука не сорвалось с моих губ Перестука ложек, звона кубков и посуды было вполне достаточно, чтобы убедить меня, что я не оглох: я мог только предположить, что внезапно онемел. Мои сотрапезники также ели молча, беззвучно шевеля губами; было очевидно, что после столь трудного пути через лес каждый из нас лишился дара речи.

Когда же наш ужин так и завершился в полной тишине, которую звуки, издаваемые при еде и питье, не делали привлекательной, мы остались сидеть, смотря друг другу в лицо, мучаясь тем, что не в состоянии обменяться впечатлениями о своих приключениях. В эту минуту на только что прибранный стол мужчина, казавшийся владельцем замка, положил колоду игральных карт. То были карты таро, крупнее тех, что используются д. ля обычных игр или употребляются цыганами для гадания, но все же на эмалях этих драгоценных миниатюр можно было различить те же фигуры. Ко роли, Королевы, Рыцари и Пажи представляли собою молодых людей, одетых изысканно, как будто для княжеского праздника; двадцать два Главных Аркана казались гобеленом придворного театра, а Кубки, Монеты, Мечи, Палицы светились, как изукрашенные завитками и арабесками геральдические эмблемы.

Мы стали раскладывать карты на столе изображениями вверх, придавая им либо то же старшинство, что и в игре, либо толкуя их буквальные значения, как в гадании о судьбе. И все же никто из нас не желал начинать игру и еще менее того – вопрошать о будущем, поскольку мы были как бы лишены всякого будущего, случайно собравшиеся вместе пленники путешествия, все еще не завершившегося. Но в тех картах таро было нечто, что не позволяло нам оторвать глаз от этих вызолоченных фрагментов мозаики.

Один из гостей сгреб разбросанные карты, оставляя значительную часть стола свободной, но не собрал их в колоду и не стал тасовать; он взял одну из карт и положил ее перед собой. Мы все заметили сходство между ним и изображением на карте и решили: при помощи карты он хотел сказать «Я» и собирался рассказать свою историю.

Повесть о неверном и его наказании

Представляя себя в образе Рыцаря Кубков– розовощекого златокудрого молодца, красующегося на коне в ярко расшитом плаще и предлагающего, подобно волхвам, дар в простертой руке, – наш компаньон, вероятно, желал поведать нам о своей состоятельности, о наклонностях к роскоши и расточительности, но вместе с тем и о склонности к рискованным приключениям, вызываемой, однако, более любовью к позе, нежели истинно рыцарским нравом.

Этот статный молодой человек сделал жест, как бы требуя нашего внимания, а затем начал свой молчаливый рассказ, разложив на столе в ряд три карты: Короля Монет, Десятку Монет и Девятку Палиц. Скорбное выражение лица, с которым он бросил первую из карт, и радостный взгляд, с которым он открыл следующую, казалось, должны были поведать нам, что после смерти отца (Королем Монет оказался персонаж более пожилой, чем иные, к тому же благородного вида) наш молодец стал обладателем солидного наследства и немедленно отправился странствовать. Мы уверились в этом, глядя на жест, с которым он бросил Девятку Палиц, напомнившую нам – связками ветвей, простертыми над раскиданными то здесь, то там листьями и дикими цветами – о только что преодоленных лесных дебрях. (В самом деле, если присмотреться к карте попристальнее, вертикальная палица, пересекающая все иные, наклонные, предполагала мысль о дороге, углубляющейся в чащу леса.)

Таким образом, это могло быть началом истории: рыцарь, едва узнав, что отныне обладает средствами, которые дают ему возможность красоваться при великолепнейших дворах, с кошельком, до краев полным золотых монет, отправился в путь, дабы посетить наизнаменитейшие замки соседнего королевства, возможно, не без мысли добыть себе супругу из доброго семейства. С этими мечтами он вступил в лес.

К выстроенному ряду карт была добавлена еще одна: Сила. В нашей колоде этот Аркан был представлен в виде вооруженного дикаря, чьи недобрые намерения недвусмысленно обозначались его свирепым видом, занесенной в воздухе дубиной и тем, как жестоко, одним точным ударом, был сбит наземь лев, словно какой-нибудь кролик. История была вполне прозрачна: в чаще леса на рыцаря напал лютый разбойник. Наши худшие предположения нашли подтверждение последовавшей затем картой, Двенадцатым Арканом, известным как Повешенный, на которой изображен человек, подвешенный вниз головой за одну ногу. В нем мы узнали нашего белокурого молодца; разбойник обобрал его до нитки и оставил висеть вниз головой, привязав к ветви дерева.

Мы вздохнули с облегчением, увидев Аркан Сдержанность, положенный на стол нашим товарищем с выражением благодарности на лице. Из этого мы заключили, что подвешенный человек услышал звук приближающихся шагов и заметил идущую по лугу деву, возможно, дочь лесника или пастуха – икры обнажены, в руках два кувшина, – без сомнения, возвращающуюся от родника. Мы были уверены, что подвешенного за ногу человека освободит и вернет ему естественное положение это невинное дитя лесов. Когда же мы увидели брошенного Туза Кубков с изображением фонтана, струящегося среди цветистых мхов и шелестящих крыльев, мы почти услышали журчание близкого источника и тяжелое дыхание человека, склонившегося над ним, дабы утолить жажду.

Но, несомненно подумали некоторые из нас, есть источники, глоток воды из которых только разжигает жажду вместо того, чтобы утолять ее. Можно было предсказать, что как только рыцарь оправился от головокружения, между молодыми людьми возникло чувство, выходящее за пределы благодарности (с его стороны) и сострадания (с ее), и что чувство это – благодаря покрову леса и темноты – нашло скорейшее выражение в жарких объятиях на пышном лугу. Не случайно же следующей картой была Пара Кубков, изукрашенная свитком, гласившим: «Любовь моя» и расцвеченная незабудками: несомненное указание на любовное приключение.

Все мы, в особенности дамы, готовились насладиться продолжением нежной истории, как рыцарь положил еще одну из Палиц – Семерку, на которой среди темных стволов деревьев можно было разглядеть его блеклую удаляющуюся тень. Мы не обманулись: случилось нечто обратное ожиданиям дам. Бедная девушка! Пасторальная идиллия была мимолетной; сорвав луговой цветок и тут же бросив его, неблагодарный рыцарь даже не оглянулся на прощанье.

Стало ясно, что начинается вторая часть истории, происшедшая, возможно, некоторое время спустя. Действительно, рассказчик начал составлять новые карты в иной ряд, левее первого; он положил сперва две карты: Императрицу и Восьмерку Кубков. Неожиданная перемена картины на мгновенье смутила нас, но вскоре пришла разгадка и, полагаю, стала очевидной для всех: рыцарь в конце концов обрел то, что искал – богатую невесту знатного рода, подобную той, что видели мы изображенной на карте – увенчанную короной, с фамильным гербом и постным выражением лица, к тому же много старше его, в одеянии, сплошь вышитом соединенными кольцами, как будто призывающими: «Женись на мне, женись на мне». Призыв, вскоре услышанный, поскольку Кубки подразумевали свадебное пиршество, с двумя рядами гостей, чествующих молодых, сидящих в конце стола, украшенном гирляндами.

Следующая карта, Рыцарь Мечей, изображенный в боевых доспехах, сообщал о неожиданном событии: либо конный гонец ворвался на торжество, неся тревожную весть, либо сам жених покинул свадебный пир, торопясь во всеоружии в лес на некий таинственный вызов, либо же, что также вероятно, произошло и то и другое: жениху сообщили о неких непредвиденных обстоятельствах, и он тотчас облачился в доспехи и вскочил в седло. (Умудренный прошлым опытом, он теперь и шагу не ступал, не облачившись в броню с головы до пят.)

В нетерпении мы ожидали более определенной карты, и тут последовало Солнце. Художник изобразил дневное светило в руках бегущего ребенка или, скорее, летящего над просторным и разнообразным пейзажем. Толкование этой части повествования не было однозначным и простым. Это могло означать: «Был ясный солнечный день», и в этом случае наш рассказчик попусту растрачивал карты, сообщая нам несущественные детали. Но, возможно, аллегорический смысл изображения менее всего должен был совпадать с его буквальным прочтением: поблизости от замка, где праздновалась свадьба, было замечено полуголое дитя, и жених покинул пир, чтобы поймать мальца.

Вместе с тем, нельзя было не заметить и того, что нес ребенок: этот лучистый лик мог содержать разгадку. Взглянув еще раз на карту, которой наш герой представил себя в начале рассказа, мы вспомнили вышитые на его плаще в час сражения с разбойником солярные символы: возможно, тот плащ, забытый рыцарем на лугу, где встретил он свою быстротечную любовь, был носим ветром по окрестностям, подобно воздушному змею, и рыцарь преследовал мальчишку с тем, чтобы вернуть плащ, либо же просто из любопытства – узнать, чем все закончилось. Все это могло, так или иначе, связать воедино плащ, ребенка и девушку из леса.

Мы надеялись, что на эти вопросы даст ответ следующая карта, и когда увидели, что то было Правосудие, то убедились, что в этом Аркане, представлявшем не просто женщину с мечом и весами, как в обычной колоде таро, но также изображение атакующего всадника (или амазонки) в броне на заднем плане (либо, в зависимости от того, как посмотреть, на тимпане над главной фигурой), – содержался богатейший смысл. Мы могли только гадать. К примеру: когда рыцарь был уже недалек от того, чтобы поймать ребенка с плащом, преследователь обнаружил, что незнакомый рыцарь, вооруженный сверх всякой меры, стоит у него на пути. Что могли они сказать друг другу? Быть может, «Кто таков?»

И незнакомый рыцарь поднял тогда забрало, открыв лицо, в котором наш компаньон узнал деву, что спасла его в лесу, ныне решительную и спокойную, с тенью загадочной улыбки на устах.

– Чего же ты хочешь от меня? – должно быть, спросил ее рыцарь.

– Правосудия! – отвечала амазонка. (Весы, в самом деле, предполагали такой ответ.)

По зрелом размышлении, однако, мы решили, что встреча могла произойти так: ища правосудия, всадница (фигура на тимпане) ₍появилась из леса и воскликнула: «Стой! Знаешь ли ты, кого преследуешь?»

– Кого, ради всего святого?

– Твоего сына! – отвечала женщина-воин, подняв забрало (фигура на переднем плане).

– Что же могу я сделать? – спросил, должно быть, наш герой, охваченный внезапным и запоздалым раскаянием.

– Встреть же Господний суд! (весы) Защищайся! – с этими словами она (меч) обнажила свой меч.

«Сейчас он расскажет нам о поединке», подумал я, и точно: карта, брошенная в это мгновение, оказалась звонкой Парой Мечей. Изодранные в клочья листья, виноградные лозы, обвившие два клинка. Безутешный взгляд рассказчика на эту карту не оставлял сомнений в исходе: его противница оказалась закаленной фехтовальщицей; настал его черед лежать среди травы, истекая кровью.

Но вот он приходит в себя, открывает глаза и что же видит? (Мимика рассказчика, сказать правду, несколько чрезмерная, приглашала нас ждать следующей карты как откровения.) Папесса, таинственная, похожая на монахиню фигура в короне. Избавление пришло от королевы? Его глаза, глядящие на карту, были полны страха. Ведьма? Он поднял руки в скорбном жесте, исполненном истинного ужаса. Высшая жрица тайного кровавого культа?

– Знай же, напав на деву, ты напал на самое Сивиллу, богиню, коей этот лес посвящен. Теперь ты в нашей власти. – Что еще могла сказать Папесса, чтобы вызвать такую гримасу ужаса?

А он, что мог ответить он, заикаясь от страха, кроме: «Я искуплю, я искуплю, смилостивься…»

– Теперь тебя поглотит лес. Лес – это утрата твоего «Я». Лабы присоединиться к нам, отбрось все личное, раствори себя, превратись в неразличимое, присоединись к рою Менад, с криками бегущим по лесам.

– Нет! – то был крик, мы видели, исторгнутый из его безмолвных уст. Но уже последняя карта завершала рассказ, и то была Восьмерка Мечей – острые клинки растрепанных последовательниц Сивиллы, изрубившие его на куски.

Повесть алхимика, продавшего душу

Чувства, вызванные этой историей, еще не улеглись, как другой из наших товарищей подал знак, что желает поведать свою. Один эпизод в рассказе рыцаря, казалось, особенно заинтересовал его; точнее, то было редкое сочетание карт во втором ряду: Туз Кубков, положенный подле Папессы. Лабы дать нам понять, насколько взволновало его это совпадение, он положил справа от этих карт Короля Кубков (что могло сойти за весьма моложавый и, сказать правду, слишком рискованный его портрет), а слева, продолжая горизонтальную линию, Восьмерку Палиц.

Ближайшее толкование, к которому подталкивала такая последовательность карт (если допустить, что фонтан источал ауру чувственности), было то, что наш попутчик испытал в лесу романтическую связь с монахиней. Или же, что он предложил ей отведать вина, поскольку, если присмотреться повнимательнее, из маленького бочонка, водруженного на вершине виноградного пресса, бил фонтан – струя восхитительного напитка. Однако грустный взгляд рассказчика, казалось, отрицал не только плотские страсти, но и вполне простительные маленькие радости обеденного стола и винного погреба. Должно быть, то были возвышенные размышления, хотя его мирской вид не оставлял сомнений в том, что касались они дел земных, но не небесных. (Таким образом, отметалось и другое возможное толкование: что карта изображала чашу со святой водой.)

Мне представлялось наиболее вероятным, что карта обозначала Источник Жизни, эту высшую цель всякого алхимического поиска, и что наш товарищ был в действительности одним из тех ученых, которые корпят над перегонными кубами и тиглями (подобными замысловатому сосуду в руках его царственно одетого прообраза на карте), стараясь похитить у Природы ее тайны, и в особенности – тайну трансформации металлов.

Мы могли полагать, что с юных лет (в этом состоял смысл портрета с юношескими чертами, могущий, однако ж, намекать и на эликсир молодости) им не овладевала иная страсть (фонтан, видимо, все же означал символ влечения), кроме желания манипулировать элементами, и он годами ждал, чтобы узреть, как золото, желтый король мира минералов, оседает в глубинах тигля. И в этих поисках он в конце концов прибег к совету и помощи тех жен, которых можно встретить в лесу, варящих приворотные зелья и таинственные снадобья, посвященных в искусство ведовства и предсказания будущего, женщин, подобных Папессе, на которую он указал с суеверным почтением.

Следующая карта, Император, вполне могла относиться к пророчеству лесной ведьмы: «Ты станешь самым могущественным человеком на земле».

Теперь едва ли стоило удивляться, что это могло вскружить голову нашему Алхимику, всякий час отныне ожидающему необычайных перемен в своей судьбе. На такое событие, возможно, указывала следующая карта, которой оказался загадочный Первый Аркан, известный порой как Маг, в котором многие усматривают шарлатана или колдуна-обманщика.

Итак, наш герой, подняв однажды глаза от стола, увидел сидящего напротив чародея.

– Кто ты? Что делаешь здесь?

– Смотри, что я творю, – ответствовал чародей, указывая на стеклянную колбу над огнем.

Горящий взор, с которым наш товарищ бросил Семерку Монет, не оставлял сомнений в том, что он увидел: перед ним сверкало великолепие всех копей Востока.

– Ты можешь открыть мне тайну золота? – вероятно спросил он у шарлатана.

Следующей картой была Пара Монет, знак обмена, подумал я внезапно, знак продажи, сделки.

– Я продам ее тебе, – отвечал таинственный гость.

– Что же ты хочешь взамен?

Мы все ожидали ответа: «Твою душу!», но не были в том уверены, пока рассказчик не открыл новую карту (при том он помедлил мгновение, прежде чем решиться, и положил ее не рядом с предыдущей, но вслед за последней, начиная таким образом новый ряд в противоположном направлении). Картой оказался Дьявол. Словом, он распознал в шарлатане Старого князя всего неопределенного и двусмысленного – подобно тому, как мы распознали теперь в нашем товарище Доктора Фауста.

Итак, Мефистофель ответил: «Твою душу!». Эту мысль можно было выразить лишь образом Психеи, юной девушки, озаряющей мрак огнем, как то представлено в Аркане Звезда. Пятерка Кубков, показанная нам затем, могла быть прочитана либо как алхимический секрет, открытый Мефистофелем Фаусту, либо как текст, скрепляющий сделку, либо же как колокола, с первыми ударами которых потусторонний гость растворился. Но равным образом мы могли истолковать карту, как разговор о душе и теле – ковчеге души. (Одна из пяти чаш была изображена горизонтально, как будто была порожней.)

– Мою душу? – переспросил наш Фауст. – А что если у меня нет души?

Но, вероятно, Мефистофель усердствовал не ради его души. «С помощью золота ты воздвигнешь город, – говорил он Фаусту. – Душу целого города, вот что я хочу взамен».

– По рукам!

И дьявол мог за сим исчезнуть с издевательским смешком: старинный обитатель шпилей, терпеливый наблюдатель, притаившийся на водостоках и карнизах крыш, он знал, что души городов более весомы и долговечны, чем души всех их жителей, собранные воедино.

Теперь, однако, предстояло растолковать Колесо Фортуны, один из наисложнейших символов во всей игре в карты таро. Оно могло означать попросту, что судьба обернулась к Фаусту лицом, но такое объяснение было бы слишком простым для замысловатой и иносказательной манеры повествования Алхимика. С другой стороны, казалось вероятным предположение, что наш доктор, заполучив дьявольский секрет, замыслил ужасное: превратить в золото все, что только способно поддаваться трансмутации. Колесо Десятого Аркана в таком случае означало бы вращающиеся колеса Великой Золотой Мельницы, гигантского механизма, призванного возродить Город Благородного Металла; тогда бы разных возрастов люди, изображенные толкающими колесо или вращающимися вместе с ним, присутствовали здесь, указывая на толпы людей, что с радостью приложили руку к задуманному и посвятили годы и годы неустанному вращению этих колес. Такое объяснение не принимало в расчет все детали рисунка (к примеру, звериные уши и хвосты, украшавшие некоторые из человеческих изображений), но оно служило основанием для толкования следующих карт – кубков и монет – как Царства Изобилия, в коем погрязли жители Золотого Града. (Ряды желтых колец, возможно, напоминали сверкающие купола золотых строений на улицах Города.)

Но когда же соберет оговоренную плату Рогатый? Две следующие карты истории уже лежали на столе, оставленные там первым рассказчиком: Пара Мечей и Сдержанность. У ворот Золотого Града вооруженная стража преграждала путь любому входящему, дабы не допустить к Рогатому Сборшику. какое бы обличье тот ни принимал. Даже если приближалась простая девушка, как та, что была изображена на последней карте, стража останавливала ее.

– Вы напрасно запираете ворота, – таков был ответ той, что несла воду. – Я не войду в город, где все сделано из твердого металла. Мы можем жить лишь там, где все течет и струится.

Была ли она речной Нимфой? Была ли она царицей воздушных Эльфов? Ангелом жидкого огня в центре земли?

(В Колесе Фортуны, если присмотреться внимательно, звериные метаморфозы казались лишь первым шагом к превращению человека в овош и минерал.)

– Боишься ли ты, что наши души достанутся Дьяволу? – вопрошали, должно быть, те, кто обитал в Граде.

– Нет, ибо у вас нет души. Вам нечего предложить ему.

Повесть о проклятой невесте

Я не знаю, кому из нас удалось расшифровать этот рассказ, не потерявшись среди всех этих младших карт, Кубков и Монет, появлявшихся как раз в тот момент, когда мы более всего нуждались в ясном изложении событий. Рассказчик не обладал даром общения, возможно, оттого, что более питал склонность к строгим абстракциям, нежели к образному изложению. Во всяком случае, некоторые из нас думали в это время о другом или же задержались взглядом на некоторых сочетаниях карт и были не в состоянии двигаться далее.

Один из нас, воин с меланхолическим взором, начал забавляться Пажом Мечей, весьма схожим с ним самим, и Шестеркой Палиц; он разместил их подле Семерки Монет и Звезды, как будто собирался выстроить собственный вертикальный ряд.

Возможно, для этого воина, заблудившегося в чаще леса, карты, сопровождаемые Звездой, означали мерцание, блуждающий огонь, который привел его к лесной поляне, где в свете звезд явилась ему юная дева, идущая сквозь ночь в одной сорочке, с распущенными волосами, высоко неся зажженную свечу.

Как бы там ни было, он продолжал невозмутимо выстраивать вертикальную линию. Он положил две карты Мечей – Семерку и Королеву, комбинацию, трудную для истолкования без пояснений. Возможно, она означала примерно такой диалог-.

– Доблестный рыцарь, умоляю, сними свое оружие и панцирь, позволь мне облачиться в него. (На миниатюре Королева Мечей была в доспехах – набедренник, налокотник, рукавицы были спрятаны под расшитыми белыми шелковыми одеждами.) Потеряв рассудок, я пообещала себя тому, чьи объятья ныне мне противны. Сегодня он придет требовать исполнения обещанного! Если я буду вооружена, он не сможет овладеть мною. Молю, спаси меня!

Рыцарь согласился немедля. Итак, облачившись в стальные доспехи, несчастная девица превратилась в воинственную королеву, величавую и горделивую. Улыбка плотской радости осветила ее лицо.

Далее все снова зашли в тупик, пытаясь понять, что кроется за расположением этих глупых карт: Пара Палии (знак перекрестка, выбора?), Восьмерка Монет (тайный клад?), Шестерка Кубков (любовное свидание?)

– Твоя учтивость заслуживает награды, – сказала, должно быть, лесная незнакомка. – Выбирай, что предпочесть: могу одарить тебя золотом, или же…

– Или же?…

– …Я могу одарить тебя собой.

Рука воина пододвинула Кубки: он выбрал любовь.

Закончить картину должно было наше воображение: он был уже наг, она начала снимать доспехи и под медной кирасой он сжал округлую, упругую и нежную грудь, скользнул рукой меж стальных набедренников и почувствовал теплое бедро…

Сдержанный и скромный от природы, воин не вдавался в подробности: он сказал, что хотел, в задумчивости положив рядом Кубки и еще одни золотые Монеты, как будто хотел воскликнуть: «Я думал, что вошел во Врата Рая…»

Карта, которую он положил затем, подтвердила это ощущение, но в то же время бесцеремонно прервала его сладострастный восторг: то был Папа, первосвященник со строгой белой бородой, как и первый из пап, ныне стражник Райских Врат.

– Кто осмеливается упоминать Небеса? – высоко над лесом явился тронный святой Петр, громогласно восклицая: – Для нее наши врата закрыты во веки веков!

То, как стремительно, прикрыв глаза рукой, наш рассказчик положил новую карту, держа ее закрытой, подготовило нас к откровению, которое испытал он сам, когда опустив свой взор от грозных преддверий Небес, он взглянул на деву, в чьих объятиях лежал, и узрел, что уста возлюбленной – более не кораллы, нет прелестных ямок на ланитах, нет точеного носа, а вместо прекрасного лица – частокол зубов без десен и губ, два провала ноздрей, пустые глазницы черепа, и почувствовал, что члены его сплетены с конечностями трупа.

Страшный вид Тринадцатого Аркана (надпись Смерть не фигурирует в колодах, чьи старшие карты несут на себе надписанное имя) возбудил у нас нетерпеливое желание узнать окончание истории. Была ли Десятка Мечей заслоном из архангелов, заступивших проклятой душе доступ на Небеса? Знаменовала ли Пятерка Палиц путь сквозь лес?

В этом месте вереница карт вновь достигла Дьявола, оставленного там предыдущим рассказчиком.

Мне не пришлось долго ломать голову, чтобы понять, что из леса явился тот жених, которого так боялась потусторонняя невеста: это был Вельзевул, воскликнувший: «Что ж, моя отважная красавица, вот и конец тасованию карт! Я не дам и двух ломаных грошей (Пара Монет) за все твое оружие и доспехи (Четверка Мечей)\» И с этими словами он увлек ее вниз, в глубины пропастей земных.

Повесть грабителя могил

Я все еще чувствовал холодный пот на спине, как уже был вынужден следовать за другим соседом, в котором четырехугольник из Смерти, Папы, Восьмерки Монет и Пары Палии, казалось, пробудил иные воспоминания, но, судя по блуждающему взору и наклону головы, он как будто не был уверен, с какой стороны подойти к делу. Когда же он положил рядом Пажа Монет, в котором без труда можно было узнать его дерзкие и вызывающие манеры, я знал, что он также желает поведать нам о чем-то, начинавшемся здесь, и я знал – то его собственная история.

Но что общего этот беззаботный юнец имел с жутким царством скелетов, вызванным к жизни Тринадцатым Арканом? Без сомнения, он не принадлежал к числу блуждающих по кладбищам романтических натур, если, конечно, его не привлекло туда какое-то нечестное намерение: к примеру, вскрывать могилы и красть у мертвых ценные вещи.

Великих мира сего обычно погребают с атрибутами их власти: золотыми венцами, перстнями, скипетрами, в златотканных одеждах. Если этот молодой человек действительно был грабителем могил, он, должно быть, отправился на кладбище в поисках наиболее богатых погребений, гробницы Папы, например, поскольку первосвященники обычно сходят в могилу во всем великолепии своего убора. Вероятно, безлунной ночью вор приподнял тяжелую плиту склепа (Две Палииы служили ему рычагами) и проскользнул внутрь.

А затем? Рассказчик положил Туза Палии и сделал жест, как бы указывая на что-то растущее: на мгновение я подумал, что вся догадка моя ложна, настолько этот жест противоречил образу спускающегося в папский склеп грабителя. Наконец я предположил, что как только склеп был вскрыт, возник прямой и очень высокий ствол дерева, и что грабитель вскарабкался на него или же оказался вознесенным к ветвистой и густой кроне.

Он, конечно, был висельником, но. к счастью, в своем повествовании не ограничивался лишь добавлением одной карты таро к другой (он продвигался парными сочетаниями карт в двойной горизонтальной линии, слева направо), но помогал себе расчетливой жестикуляцией, несколько упрощавшей нашу задачу. Таким образом, мне удалось понять, что Десяткой Монет он хотел описать вид кладбища сверху, как он созерцал его с верхушки дерева, со всеми памятниками, возведенными на пьедесталах вдоль дорожек. Тогда как Арканом, известным как Ангел либо же Страшный Суд (на котором ангелы подле небесного трона издают трубный глас, отверзающий могилы), он, возможно, только хотел обозначить, что смотрел на могилы сверху, как станут смотреть обитатели Небес в час Судного Дня.

Карабкаясь к вершине дерева, наш герой достиг висящего города. Во всяком случае так я растолковал величайший из Арканов, Мир, который в этой колоде изображал город, плывущий на волнах или облаках, несомый двумя крылатыми херувимами То был город, чьи крыши касались небесного свода, как некогда Башня Вавилона, что было подтверждено следующим Арканом.

«Тот, кто пал в бездну Смерти и вновь вскарабкался по Древу Жизни, – так я вообразил себе слова, которыми был встречен наш невольный пилигрим, – прибыл в Град Возможного, откуда созерцается Всеобщность и где определяются Жребии».

Мимика рассказчика не помогала нам более, и мы вынуждены были вновь прибегнуть к воображению. Можно было предположить, что, войдя в Град Всеобщего и Частей, наш негодяй услышал следующее:

– Желаешь ли ты богатства (Монеты), или власти (Мечи), или мудрости (Кубки)? Выбирай немедля!

То вопрошал архангел в сиянии и силах (Рыцарь Мечей), и наш герой не задумываясь воскликнул: «Я выбираю богатство (Монеты)!»

– Но обряшешь Палицы! – таков был ответ конного архангела, когда город и древо растворились в дыму, и вор стремительно провалился сквозь ветви и заросли в чашу леса.

Повесть о Роланде, одержимом любовью