Помоги проекту - поделись книгой:
Охранке удается перехватывать некоторые письма. Большинство их идет по известному адресу: Ульянову, или Крупской, или же сестрам Ульяновым. Опытный конспиратор, Дмитрий Ильич не давал повода заподозрить себя в том, что его письма касаются партийных дел.
29 ноября 1906 года он пишет старшей сестре, приехавшей в Саблино навестить мать:
«Дорогая Анечка!
Большое спасибо тебе за присылку «Газеты Шеб.». Я получаю «Век» (вместо «Пути»), это лучшая газета в Москве.
В Москву часто ездить не удается, раз, редко
Последнее время меня то и дело куда-нибудь таскают: вечером услышишь стук в дверь и вздрогнешь, как виноватый, так и знай, куда-нибудь ехать; как-то в 3 часа ночи позвали, — я зачитался, только потушил свечу и уже заснул — на роды; к счастью, все обошлось благополучно. Так вот постоянно бывает, — временами как будто и дела совсем нет, скучаешь; а то и сразу и туда и сюда и приемы большие. Нет, скверно зимой в деревне в общем…
Вашим письмам бываю очень рад, не поленитесь как-нибудь подробнее написать о себе и своих делах.
Маня пусть напишет и не сердится на меня, что я ей не пишу нынче особо; о чем же писать? Ведь здесь деревня на симбирскую и самарскую непохожа, совсем другой тип — подмосковной грязной слободки.
Целую тебя и Маню. Тоня тоже.
Желаю всего лучшего. Твой
Весной 1907 года в Липитино приехала погостить Мария Александровна. С ней была Анна Ильинична. Мать и сестра общими усилиями навели в квартире порядок и уже спустя несколько дней знакомились с окрестными полями и лугами.
Пока гостили мать и старшая сестра, Дмитрий Ильич съездил в Москву, привез велосипед. Он так увлекся этой покупкой, что, казалось, ничего не замечал вокруг. Строил планы объехать чуть ли не полгубернии: Хатунь, Серпухов, Подольск. Благо уже кое-где есть шоссейная дорога.
В это время Владимир Ильич вернулся из Лондона, где участвовал в работе V съезда партии, и теперь с Надеждой Константиновной отдыхал около Выборга, на даче профессора H. M. Книповича. Узнав, что мать гостит у брата, он пишет в Липитино:
«Дорогая мамочка! Давно не писал тебе ничего. Анюта рассказала, верно, про наш план устройства на отдых. Я вернулся страшно усталым. Теперь отдохнул вполне. Здесь отдых чудесный, купанье, прогулки, безлюдье, безделье. Безлюдье и безделье для меня лучше всего. Еще надеюсь пробыть недели две, а потом вернуться за работу. Надя и Елиз. Вас. здоровы и отдыхают чудесно. Как вы там все устроились? Здорова ли ты? Виделась ли с Анютой и где она, у вас или у Марка теперь? При случае черкни мне или попроси Митю черкнуть несколько слов.
Крепко обнимаю тебя. Твой
Мите и его жене большой привет от меня»[21].
И ни слова о съезде. Но между строк все же о главном («вернулся страшно усталым» и «отдых чудесный»): съезд был трудный, но почти по всем вопросам повестки работы съезда победили большевики, иначе ни о каком чудесном отдыхе не могло быть и речи.
Около Выборга Владимир Ильич отдыхал недолго. Охранка выследила его и потребовала от правительства Финляндии выдачи Ленина.
В Москве следствие также занималось Лениным. Его искали в Московской губернии, в том числе у брата. Но тщетно. «Владимир Ильич Ульянов на жительстве в Москве не значится».
Прошла осень. Наступил декабрь. Ударили морозы. Мария Александровна переехала в Питер. Там уже находились ее дочери.
Дмитрий Ильич спешит им выслать немного денег, благо теперь заработок у него приличный.
«Дорогая мамочка!
Вот я уже опять за своими делами. Пробыл 3 дня в Серпухове, затем ездил в Хатунь и Турово к Екатерине Андреевне (двоюродной сестре. —
На днях освободится и приедет Тоня. Как вы живете там в своей квартире? Здесь продолжаются холода — у нас по утрам в столовой 7°, в маленьких комнатах еще холоднее, продувает невероятно.
На первый и второй праздники собираюсь ехать в Хатунь; там устроили каток и все катаются на коньках…
Получила ли деньги, я не имел еще письма от тебя и не знаю.
Целую тебя и Аню с Маней, привет нашим (Владимиру Ильичу и Надежде Константиновне.
Твой
«Привет нашим» передать уже было почти невозможно. В России наступала реакция. В петербургских газетах объявлен розыск Ленина-Ульянова. Владимир Ильич вынужден в конце 1907 года перебраться в Женеву. С болью в сердце покидал он Россию, ощущая всю горечь поражения революции.
Но отчаиваться было нельзя и некогда. Вскоре он принимается за разгром махистов — пишет «Материализм и эмпириокритицизм».
Книгу требовалось издать как можно быстрее. Ускорить издание могла Анна Ильинична. По просьбе брата осенью 1908 года она поселяется в Москве, начинает переговоры с книгоиздателями.
Близкое соседство с Липитином придавало ей силы. Как поднадзорному, Дмитрию Ильичу трудно было делать наезды в Москву, но он всегда ждал сестру. И не только он. Здесь все лето жила Мария Александровна. Она знала, что в настоящее время больше всего в ее присутствии нуждается младший сын. И тем не менее: «Теперь будем перебираться в Москву…» — пишет она в Женеву и тут же словно оправдывается: «Кочую я все это последнее время, ну, да это все пустяки…» Она советует сыну не слишком много сидеть за работой: «Это вредно для тебя, надо больше отдыхать, гулять, не забывай этого, прошу тебя».
И сын ее успокаивает: да, он отдыхает. Мало того, собирается прокатиться в Италию, да не один, а дождавшись Маняшу. И здесь же спрашивает: «Почему бы и Мите не приехать сюда? Надо же и ему отдохнуть после возни с больными. Право, пригласи его тоже, — мы бы великолепно погуляли вместе. Если бы затруднились из-за денег, то надо взять из тех, которые лежат на книжке у Ани. Я теперь надеюсь заработать много.
Отлично бы было погулять по итальянским озерам. Там, говорят, поздней осенью хорошо. Анюта приедет к тебе, верно, скоро, и ты тогда посылай и Маняшу и Митю»[22].
Предложение было заманчиво. Конечно, недурно вырваться за границу, отдохнуть. Но работа… К этому времени Дмитрий Ильич по совету Зиновия Петровича Соловьева (он изредка присылал письма), а также по настоянию Антона Андреевича Дзевановского (обосновавшегося в Крыму) продолжил бактериологические исследования, на этот раз на основе статистических данных по Московской губернии. Выяснилось, что холера и чума периодически обрушиваются на районы Центральной России, особенно в жаркие сухие месяцы. Результаты исследований и предварительные выводы Дмитрий Ильич изложил в служебной записке губернскому медицинскому управлению. Запиской заинтересовались. Пообещали поддержать…
А что же касается поездки в Италию, то с собой нужно было везти уйму денег. А такой роскоши Дмитрий Ильич себе позволить не мог. В этот год расходы были слишком велики. Предполагавшаяся поездка в Женеву и Париж младшей сестры, устройство в Москве старшей. Раньше большую часть расходов брал на себя Марк Тимофеевич, но сейчас у него у самого безденежье; после газеты он работал разъездным страховым агентом.
28 сентября 1908 года Дмитрий Ильич пишет в Женеву:
«Дорогой Володя!
Ты зовешь меня вместе с Маней попутешествовать по Северной Италии; большое спасибо — конечно, это было бы весьма недурно, но мне не удастся. Отпуск могу взять только в ноябре и, вернее всего, поеду в Екатеринослав — отпуск только на один месяц.
В январе 909-го года мне разрешено воспользоваться трехмесячной научной командировкой — проектирую заняться в Москве бактериологией и чем-нибудь попутно еще.
Что касается всевозможных прогулок, то об этом почаще надо думать вам с Н. К. и Мане, а для меня в этом недостатка нет, — уж что другое, а гуляю-то вдоволь и с ружьем и на велосипеде. Нынешнее лето изъездил на велосипеде по своему циклометру тысячу верст, из которых %-ов 70 по проселкам. Теперь и холодно и грязновато, больше с ружьем, хотя дичи здесь мало и достается не без труда.
Крепко жму руку и желаю получше отдохнуть, привет Надежде Константиновне и Е. В.
Твой
Дмитрий Ильич стал чаще вырываться в Москву. Теперь у него был веский повод: проведывал родных. Той же осенью он прочитал в рукописи новую книгу брата. Идеи книги были ему близки и понятны. Почти десять лет назад, в письме из Шушенского, Владимир Ильич посоветовал брату обратить внимание на «эмпириомонизмы» Богданова. С тех пор «новейшие течения в философии» не исчезают из поля зрения Дмитрия Ильича.
Зима 1909 года выдалась неустойчивой. Частые оттепели способствовали широкому распространению инфекционных заболеваний. Особенно свирепствовала инфлюэнца (вид гриппа. —
А научно-исследовательская работа не продвигалась. Зато, поощряемый Софьей Николаевной Смидович, он собирает материалы о революционной деятельности брата Александра. Появилась возможность издания их отдельной брошюрой.
И вдруг 11 мая — среди ночи обыск. Впрочем, обыск был не «вдруг». Дмитрий Ильич ждал незваных гостей к 1 мая. В Серпуховском уезде появились прокламации, призывавшие отметить день Международной солидарности трудящихся. Уездный исправник решил «тряхнуть» земского врача Ульянова.
Обыск, по существу, ничего не дал. В квартире были обнаружены политические книги и брошюры в количестве 127 экземпляров, но их нельзя было причислить к нелегальным — когда-то они продавались свободно. И все же одна улика давала полиции основание доложить московскому губернатору: «Врач Ульянов производит впечатление человека безусловно политически неблагонадежного и крайне конспиративного». Такой уликой явились два листа корректуры (без указания типографии) «Жизнь Александра Ильича Ульянова».
Теперь охранка слежку вела открыто. Каждая поездка в Москву фиксировалась, даже каждый выезд на велосипеде куда-нибудь в Хатунь или Подольск отмечался уездным исправником.
Демонстративное преследование выводило из равновесия. Крепло неодолимое желание сменить место жительства. Где-то в Царицыне появилась вакансия санитарного врача. Он пишет прошение. Краем уха услышал, что требуется врач в Саратове. И туда пишет. Написал в Синельникове Но отовсюду отказы.
Неважное настроение усугубило письмо младшей сестры: она почувствовала себя плохо, просила назначить ей лечение.
Затем пришло письмо от Володи.
«Дорогой Митя! Маняша уже писала тебе о своей болезни. Хочу посоветоваться и я. Доктора нашли у нее воспаление отростка слепой кишки (аппендицит, — кажись, так?). Спросил очень хорошего здешнего хирургу Подтвердил: аппендицит. Советует операцию. Говорят все, что безопасно и излечивает радикально.
Этот хирург… всеми восхваляется. Недавно сделал операцию (ту же) жене приятеля — превосходно; чайная ложка крови; через 8 дней вставать начала. Лечебница хорошая.
Припадок сейчас несильный. Повышения температуры
Что операцию сделают здесь хорошо, это несомненно. Ехать куда-либо до операции доктор не советует.
Маме не пишу, ибо боюсь напугать ее зря. Опасности никакой, — Маняша даже не лежит все время, — Анюте тоже не пишу, ибо мама может прочесть.
Напиши, пожалуйста, Марку и — через него (если можно так, чтобы не пугать маму) — Анюте. Но лучше, пожалуй, в Крым не писать вовсе, ибо они перепугаются.
Итак, жду ответа: советуют ускорить операцию здесь. Советуешь ли и ты.
Жму руку. Твой
Дмитрий Ильич немедленно садится за ответ и, к счастью, успевает. Уже во второй половине июля Мария Александровна получает в Алупке разъяснительное и успокоительное письмо от Владимира Ильича.
«Дорогая мамочка!.. Мы едем да отдых в Бретань, вероятно, в эту субботу… Маняша поправляется быстро: теперь я могу тебе рассказать про
Не сердись, что не писал сразу о Маняше.
Твой
До сих пор Дмитрий Ильич врачевал всех Ульяновых, а в январе самому и надолго пришлось лечь на больничную койку.
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ
У высокого крыльца амбулаторного пункта незнакомый кучер осадил разгоряченную лошадь.
— Беда, Митрий Ильич, беда! — и стал сбивчиво объяснять, что от дифтерии умирает дочь начальника железнодорожной станции.
Спустя несколько минут Ульянов уже сидел в санях. Мороз обжигал щеки, забивал дыхание. В трех верстах от станции Михнево на крутом повороте сани опрокинулись, и кучер вместе с врачом полетели в овраг…
Очнулся Дмитрий Ильич уже в больнице, попытался приподняться — острая боль обожгла тело. И вспомнил, как торопился на вызов.
В палату вошел Виктор Порфирьевич Шумов. Без всяких околичностей он объяснил, что сломана нога и вывихнута ключица. Но шины наложены хорошо, можно надеяться, что кости срастутся.
— Что с кучером? — спросил Дмитрий Ильич.
— Кучер ваш целехонек.
О несчастье с младшим братом стало известно Анне Ильиничне, и она немедленно сообщила об этом Владимиру Ильичу по его новому адресу — в Париж. Владимир Ильич прислал в Липитино ободряющее письмо.
«Дорогой Митя! Получил довольно давно твое письмо (а потом и «Ниву» с задачкой) и, к стыду моему, опоздал ответом. Как идет твое выздоровление? Надеюсь, врачи-то уже бывают осторожны и не позволяют себе браться за дела раньше полного выздоровления? Я здесь частенько думал об опасности аварий, когда на велосипеде ездил по центру Парижа, где движение дьявольское. Но в деревне, зимой вывалиться так, как ты! Должно быть, лошадь совсем бешеная и езда была бешеная тоже?
Черкни как-нибудь, вполне ли поправился. Анюта писала, что ногу надеются вылечить (вполне ли? можно ли будет ездить на велосипеде?), а плечо нет. Так ли это? Мне что-то не верится, чтобы вообще нельзя было вылечить сломанную лопатку. Надо уже основательно взяться за лечение и вылечиться до конца.
Насчет Маняши думаю, что хорошо бы ей летом отдохнуть подольше. Мама тоже про это пишет, но боится, что не вытащит ее… А следовало бы.
У нас все по-старому. Жизнь тихая. Погода стоит такая хорошая, что я собираюсь взяться опять за велосипед…
Жму крепко руку. Выздоравливай скорее и основательнее. Наши все шлют привет.
Твой
Письмо было датировано 13 февраля 1910 года. Его привез сам лачальник станции, чью дочь ехал спасать врач Ульянов. Ульянов напомнил гостю, что за корреспонденцией подобного рода следят и поэтому ему, государственному чиновнику, рисковать не стоит. Гость согласился, но тем не менее предложил свои услуги в случае надобности.
После его ухода Дмитрий Ильич еще долго не гасил лампу, составлял шахматные задачи. Это занятие немного отвлекало от ноющей боли. Дмитрий Ильич вспомнил одно женевское кафе, где четыре часа подряд они с Владимиром Ильичем сидели за одной партией. «Играет ли сейчас Володя?»
Вскоре пришло еще одно письмо из Парижа.
«Дорогой Митя, — писал Владимир Ильич. — Получив твою задачку, я чуточку «раззадорился» на шахматы, — а то было совсем, совсем все перезабыл. Не играл, кажись, год, а всего за последние годы сыграл несколько «гусарских» и полугусарских партий. Задачку твою я решил легко…
Ну, как идет выздоровление? Вполне ли выправилась нога и лопатка? Скоро ли опять ходить и ездить будешь?
Жму руку. Твой
На этот раз письмо доставил станционный кучер. Он поблагодарил Дмитрия Ильича за внимание к нему, справился о здоровье и, узнав, что у того все еще болит нога, посоветовал податься в Бессарабию или в Таврию. Об этом Дмитрий Ильич сам подумывал.
Своими соображениями он решил поделиться с Анной Ильиничной. Гуляя на Воробьевых горах, они обсудили план поездки в Таврию.
Из сообщений агентов ЦК, побывавших в Крыму, Анна Ильинична знала, что таврические большевики понесли огромные потери. Разгромлены типографии в Керчи и Евпатории. Прекратила свое существование газета «Солдат», выходившая в Севастополе. Несколько товарищей в глубоком подполье работают в Симферополе. К одному из них у Анны Ильиничны имелся пароль. Этот пароль она и сообщила брату. Но чтобы успешнее действовать, нужно надежное прикрытие — работа по специальности.
Дмитрий Ильич пишет Дзевановскому: есть мысль выехать в Крым, поправить здоровье, а заодно потрудиться на врачебном поприще. Антон Андреевич с ответом не задержался. Он сообщил, что Таврическому земству нужен санитарный врач.
Дмитрий Ильич написал прошение с просьбой разрешить выезд из Серпуховского уезда. Тут последнее слово за охранкой. Досье пухло от всевозможных характеристик, вроде той, которую совсем недавно дал местный пристав: «врач Серпуховского уездного земства Дмитрий Ильич Ульянов поведения и нравственных качеств хороших, но в политическом отношении неблагонадежен…»
Дмитрий Ильич пишет на имя начальника Московского жандармского управления генерал-лейтенанта Черкасова. Серпуховский исправник полковник Плысковский вызвал к себе Дмитрия Ильича и, не пряча злорадной усмешки, заявил, что цель выезда ему понятна — освободиться от внимания полиции. Но полковник тем не менее пообещал, что прошение будет рассмотрено и осенью или зимой, а вероятнее всего, весной следующего года власти разрешат выезд.
И Дмитрий Ильич стал ждать. Когда наступила долгожданная весна «следующего года», Плысковский снова пригласил поднадзорного на беседу. И на этот раз полковник ничего не сказал обнадеживающего, но дал совет, как он сам считал, чрезвычайно дельный: отказаться от идей социализма — и тогда будет обеспечено место врача хоть в самой столице Российской империи. Только одно условие: выступить публично.
Дмитрий Ильич с явным интересом, внешне хладнокровно, выслушал Плысковского, на предложение ответил вопросом:
— Вот вы, господин полковник, могли бы отказаться от генеральского звания?
— Так у меня его нет! — воскликнул Плысковский.
— А зачем же вы мне предлагаете невозможное?
«Делового разговора» не вышло. Ульянов опять напомнил, что ему совершенно необходимо выехать в Крым на лечение. Плысковский посоветовал набраться терпения и ждать, ведь о нем не забывают. О нем справляются даже высокие начальники: как, мол, ведет себя после обыска.
Земского врача Ульянова действительно вспоминали в Московском жандармском управлении всякий раз, когда удавалось перехватывать письма Ленина. Охранка пыталась расшифровать истинное содержание ленинских посланий. Многих писем не получила Мария Александровна, а ведь она больше всех ждала весточки из-за границы.
«Дорогая мамочка! — писал Владимир Ильич в Саратов. — Сейчас получили твое письмо. Надя очень благодарит и шлет привет. Что до меня касается, то я тороплюсь исправить недоразумение, которое, оказывается, невольно вызвал. Пожалуйста, не посылай мне денег. Теперь нужды у меня нет. Я писал, что не устраивается ни книга, ни статья — в одном из последних писем. Но в последнем письме я уже писал, что статью, говорят, принимают. О книге я написал Горькому и надеюсь на благоприятный ответ. Во всяком случае
Поделиться книгой: