Дмитрий Ульянов

И мать не опускает руки, пытается вырвать из тюрьмы пока хотя бы сына. И снова (в который раз!) садится за прошение.

«У сына при обыске отобрана писанная кем-то и данная ему на хранение программа занятий с рабочими.

Полагаю, что семимесячным заключением, полтора месяца из них он был даже продержан в крепости, сын мой достаточно уже наказан за имение при себе этого листка…

…В Киевском жандармском управлении мне указали на старшего сына, прибавив, что он сильно скомпрометирован.

Старший сын мой живет уже более 10 лет отдельно от семьи и несколько лет за границей, и если он и действительно скомпрометирован, то я не думаю, чтобы сестры и брат его должны были отвечать за его поступки».

Да, родственные узы с Лениным — это, пожалуй, и была самая весомая «улика». Серьезных же доказательств у охранников не было.

Дмитрий Ильич настаивает, чтобы ему предоставили возможность заниматься самообразованием. Но книгами пользоваться ему не разрешили. Не давали и газет. Однако до него донеслись вести о начале русско-японской войны. Узнал он также о том, что рабочие «Арсенала» потребовали освободить всех политических заключенных. Оставшиеся на воле товарищи по партии всячески его поддерживали.

Под нажимом рабочих царское правительство вынуждено было выпустить из тюрьмы первую группу заключенных, в том числе и Марию Ильиничну.

«Большущий привет Маняше и поздравление с свободой», — пишет 2 июля Владимир Ильич из Лозанны[17].

Вот уже на воле и Анна Ильинична. Немного придя в себя, она уезжает к мужу в Петербург, но ей отказывают в праве жительства в столице. Тогда Марк Тимофеевич снимает квартиру в поселке Саблино, в тридцати минутах езды от Петербурга. Анна Ильинична пишет матери, приглашает в Саблино. Но пока Митя в тюрьме, она никуда не поедет, хотя ей так необходим отдых. Это чувствовал Владимир Ильич: «Дорогая мамочка!.. Тебе надо непременно отдохнуть летом. Пожалуйста, переберитесь куда-нибудь на лоно природы»[18].

Положение матери беспокоит и Дмитрия Ильича. Из тюремной камеры он обращается к прокурору Киевской судебной палаты: «…Полное одиночество, которое создано для моей матери после ареста меня с женой и обеих моих сестер, действуют на нее, особенно в последнее время, когда у нее появились признаки старой болезни, прямо убийственным образом… Крайне затруднительны свидания за решеткой как вследствие того, что среди шума и разговоров со всех сторон она плохо слышит и сама не может говорить достаточно громко, так и потому, что ей тяжело подолгу стоять». Он просит пощадить его мать. В ответ — молчание.

И все же настал день, когда перед Дмитрием Ильичом открылись тюремные двери.

Теперь мать с младшей дочерью могла спокойно ехать в Саблино. Для Дмитрия Ильича о службе, о жительстве в Киеве не могло быть и речи. Но он готов ехать в любое место, куда пошлет партия, где он нужен для революционной работы. По выходе из тюрьмы ему удается связаться с товарищами. Новости ободряющие: ни один из членов Центрального Комитета, работавших в России, в лапы охранки не попал. Большинство местных комитетов, в том числе и Киевский, активно готовится к съезду.

В России все явственнее чувствовалась надвигающаяся революция.

НА ВОЛНЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО ПОДЪЕМА

Газеты пестрели статьями о боевых действиях в Маньчжурии. Однако в этой обстановке всеобщего военного психоза нет-нет да и пробивались заметки о рабочих демонстрациях, митингах…

Нарастание революции не на шутку пугало самодержавие, и оно принимало все меры, чтобы оградить рабочие массы от влияния социал-демократов.

На этот раз, выйдя из тюрьмы, Дмитрий Ильич был не только оставлен под гласным надзором, но и был строго предупрежден: из города не отлучаться — может понадобиться для допросов.

А работа? Политически неблагонадежному нет службы ни в Киеве, ни в Киевской губернии. На какие же средства жить? Это охранку не интересовало.

Получался заколдованный круг. Как из него вырваться?

Просматривая газеты, Дмитрий Ильич узнал, что в районе Акмолинска вспыхнула эпидемия холеры. Срочно требовались опытные врачи и фельдшера. Он — врач, жена — фельдшерица. Решили вдвоем ехать на восток. А там видно будет, в каком городе обосноваться.

Обратились в главную врачебную инспекцию, ведавшую посылкой медперсонала в районы эпидемий. Ответа не последовало. Отчаявшись ждать, Дмитрий Ильич без разрешения властей выезжает в Петербург, просит удовлетворить его просьбу. Ему обещают, но в столице задерживаться не советуют. Город, по существу, на военном положении.

Власти были встревожены лавинообразным ростом политических стачек. Бастовали не только рабочие Донбасса и Центрального промышленного района. Поднимался на борьбу пролетариат Питера. И царизм со всей решительностью готовился расправиться с рабочим движением. К столице заранее были стянуты войска. Царизм ждал повода. И такой повод представился. 9 января 1905 года на Дворцовой площади была расстреляна мирная демонстрация. В ответ пролетариат Питера стал возводить баррикады.

В России началась революция.

В Саблине, где Дмитрий Ильич сделал кратковременную остановку, Анна Ильинична рассказала некоторые подробности Кровавого воскресенья. В Питере повсюду митинги. Даже либералы возмущаются хладнокровным убийством сотен безоружных людей. Особенно много усердствует поп Гапон, который, как заметила Анна Ильинична, «все же как будто не темная личность». Гапон пользовался у рабочих авторитетом. К нему стекались огромные пожертвования. На эти деньги он закупил в Англии большую партию оружия. Однако зафрахтованный им пароход, якобы по недосмотру капитана, около Питера попал на отмель, и оружие оказалось в руках полиции. Тогда даже многие большевики искренне считали, что делу помешала непредвиденная случайность, а не тонкий расчет провокатора.

Из рассказов родных и знакомых Дмитрий Ильич знал, что Гапон проявляет слишком большую активность, интересуется делами большевиков, особенно их взглядами на будущую революцию. Эта «активность» вызывала подозрение. Дмитрий Ильич считал его темной личностью и, как потом оказалось, в своем подозрении не ошибся.

В феврале пришла весточка из Симбирска. Друзья сообщали: в уезде есть вакансия санитарного врача.

Для выезда Ульянова в Симбирск в Киевском жандармском управлении возражений не было.

Губернское земство определяет Дмитрия Ильича санитарным врачом Симбирского уезда. За несколько лет скитаний впервые появился постоянный заработок. До недавнего времени такой должности в уездах вообще не было, и только благодаря революции земство разрешило «нововведение». «В это время, — объяснял Дмитрий Ильич, — в конце 1904 года и начале 1905 года — был подъем либерального движения в России. И вот Симбирское земство решило ввести санитарных врачей с целью улучшить медицинскую обстановку в деревне, хотя в душе земцы в громадном большинстве считали, что для лечения крестьян вовсе не нужно врачей, а достаточно фельдшеров. Но под влиянием либеральных настроений они подумали ввести две должности санитарных врачей».

Одну из этих должностей занял Дмитрий Ильич, вторую — Зиновий Петрович Соловьев, социал-демократ, решительный сторонник Ленина. Соловьев стал заместителем заведующего санитарным отделом губернии и, несмотря на молодость, блестяще справлялся со своими обязанностями, успевая даже редактировать «Врачебно-санитарный листок Симбирской губернии». При поддержке прогрессивно настроенных медиков, и прежде всего Дмитрия Ильича, он обобщил опыт института санитарных врачей, который уже существовал в Московской губернии и которого еще не было в Симбирске. Некоторые прогрессивные методы обслуживания сельского населения ему удалось ввести и у себя в уезде.

Так, например, в Симбирской губернии была расширена сеть фельдшерских пунктов, для работы в этих пунктах стали шире привлекаться врачи. Они поочередно объезжали деревни, консультируя младших коллег и принимая больных. Конечно, это не могло коренным образом улучшить медицинское обслуживание крестьян. Симбирская губерния раскинулась на 43 491 квадратную версту, на ее территории проживало полтора миллиона человек. А врачей — не больше десятка. Чтобы обслужить хотя бы малую долю больных, нужно было исколесить не одну сотню верст. Как ни стремились врачи всюду поспеть, они были в фельдшерском пункте редкими гостями. Население в большинстве случаев занималось самоврачеванием.

Время от времени губернию потрясали губительные нашествия холеры, чумы, сибирской язвы. Только эпидемия 1892 года унесла в могилу тысячи симбирцев. Брошенные на ее ликвидацию со всей России врачи-добровольцы мало что смогли сделать. Люди, в абсолютном большинстве неграмотные, предпочитали по старинке обращаться к знахарям и священникам, на последние гроши заказывали молитвы, кропили избы «святой» водой, но следовать советам врачей не хотели.

Весна и лето 1905 года прошли для Дмитрия Ильича в частых разъездах. Пришлось побывать в самых дальних уголках губернии, налаживать работу фельдшерских пунктов, а заодно собирать данные об эпидемиях. Выяснилось, что холера и чума появляются через определенные промежутки времени. Для Дмитрия Ильича, так же как и для всех эпидемиологов того времени, такая цикличность оставалась загадкой. И еще характерное наблюдение — эпидемия, как правило, долго держится в тех волостях, где крестьяне особенно разорены, не имеют возможности соблюдать элементарные правила гигиены (избы курные, земляные полы, зимой в большинстве случаев скот и птица находятся в избах). Но самое главное — голодная и полуголодная жизнь, особенно весной и в начале лета. Именно в этот период, когда жара доходит до тридцати градусов, эпидемия распространяется чрезвычайно быстро. Тогда говорили «вспыхнула». И в самом деле, она распространялась мгновенно, как пожар по сухостою. «Тушить» примитивными средствами (карболкой и сулемой), имевшимися на фельдшерских пунктах, было почти невозможно. Удавалось лишь локализовать эпидемию, выставить до осени санитарные кордоны — с понижением жары эпидемия шла на убыль.

Эти и другие свои соображения Дмитрий Ильич с согласия и при поддержке Зиновия Петровича изложил на страницах «Врачебно-санитарного листка Симбирской губернии». Печальная статистика, наглядно отображающая бедственное положение крестьянства, а главное, выводы о том, что «вопрос о необходимости изменения в общих условиях народной жизни» давно назрел, не прошли мимо внимания жандармского управления. Зиновий Петрович, как редактор листка и заместитель заведующего санитарным отделом губернии, был предупрежден, что автор статьи «О холерной эпидемии 1892 г. в Симбирском уезде» является поднадзорным, человеком, близким к большевистскому подполью, и что его статья может вызвать нездоровые настроения среди определенной части крестьянства. В жандармском управлении редактору посоветовали воздержаться от дальнейших публикаций подобного рода.

Охранка «советовала»! Случись такое даже год назад, «Врачебно-санитарный листок» закрыли бы без всякого напоминания, а редактора наверняка бы сослали в ссылку.

Жандармы не посмели закрыть издание. В Симбирске уже слышалась могучая поступь революции. Рабочий класс России решительно готовился к открытому бою с самодержавием. Что же касается статьи о холерной эпидемии, чиновники жандармского управления оценили ее как своего рода прокламацию. Другой она и не могла быть. Ее писал врач-гуманист, и, как большевик, понимающий законы общественного развития, он подводил читателя к выводу, что капиталистическая действительность — сила, враждебная всем трудящимся. Капиталисту, если он не видит для себя личной выгоды, нет дела до того, в каких условиях живет рабочий и крестьянин. Равнодушие властей, вершивших волю помещиков и капиталистов, привело к тому, что, по существу, не принималось никаких мер против эпидемий. Более того, темнота и забитость крестьян способствовали беспрепятственному распространению многих болезней. В небольшом селе Хохловка в течение одного месяца заболело 137 человек, то есть каждый пятый житель. Некоторых можно было спасти, но крестьяне не разрешали делать у себя дезинфекцию, не брали у медиков лекарства, не пускали их к больным.

Такая картина наблюдалась не только в Хохловке. Вывод напрашивался один — надо коренным образом менять социальные условия жизни. А пока хотя бы немного облегчить положение «низших классов», для которых «холера вообще является бичом». Дмитрий Ильич составляет доклад врачебному совету губернии, выдвигая на первый план идею профилактики. «Современная медицина, — писал он в докладе, — не может ограничиваться только лечением болезней; в тех случаях, где причины болезни известны, приходится прибегать к мерам предупреждения, к устранению этих вредных причин — в этом задача общественной санитарии».

Поездки по уезду и губернии не оказались бесплодными. Обобщенный материал обсуждался на заседаниях различных врачебных комиссий. Многим врачам импонировало то, что Ульянов не побоялся резко выступить против местных предпринимателей, фабрики которых загрязняли водоемы и почву. Дмитрий Ильич требовал, чтобы владельцы картофелетерочного, кожевенного, скотобойного и других производств строили отстойники и поддерживали бы их в удовлетворительном санитарном состоянии.

Но предприниматели открыто игнорировали предложения врача. Та же Свияга, где еще недавно брали воду для питья, на глазах превращалась в резервуар для стока многочисленных заводов и заводиков, появившихся на ее берегах.

И все же по старой памяти Дмитрий Ильич ходил сюда купаться, любил он и покататься на лодке. Нередко брал с собой Зиновия Петровича Соловьева, большого любителя природы.

С Зиновием Петровичем было интересно. Катаясь по Свияге на лодке, они забирались в камышовые заросли, здесь никто им не мешал беседовать. «Говорили о Втором съезде партии… — вспоминал Дмитрий Ильич, — о разрыве между Лениным и Мартовым, о Плеханове, и я помню, что Зиновий Петрович был всегда на стороне большевиков, был поклонником Ленина».

Дмитрий Ильич рассказывал о том, как двадцать лет назад, еще мальчиком, он часто плавал на лодке по Свияге со своим старшим братом. Как-то зашел разговор о терроре. Мнение друзей было единым: террор выдвигает наиболее крупных и преданных революционеров, но в то же время и отрывает их от рабочих масс. Дмитрий Ильич «тогда совершенно ясно понял, что Зиновий Петрович настоящий ленинец».

Однажды, возвращаясь с женой с речки, они заглянули в бывшую усадьбу Ульяновых, где прошли детские годы Дмитрия Ильича. Жаль было, что многое тут изменилось, и прежде всего дом. Его купил некий барон, «оказавшийся со скверной фантазией». Он вырубил половину сада с Покровской улицы, начал строить новый дом, а старый переделывать.

С грустью и болью Дмитрий Ильич писал младшей сестре в Саблино: «Мы с Тоней как-то заходили, идя с купанья, и осмотрели весь сад и дом, лазили даже наверх, но туда уже проложены другие пути, старых лестниц давно нет…»

Сестра недавно вернулась из-за границы. Она привезла материалы III съезда партии. Дмитрий Ильич знал только, что в апреле состоялся съезд и что большевики почти по всем принципиальным вопросам одержали над меньшевиками внушительную победу. Сейчас его интересовали подробности работы съезда.

И он спрашивал: «Что ты сейчас поделываешь и как чувствуешь себя среди родного дыма?.. Теперь приезжай к нам, — поживешь с нашими в Саблине числа до 20-го, а тогда в Нижний и оттуда пароходом…»

Но Мария Ильинична приехать не смогла: она выполняла срочное задание Владимира Ильича в Петербурге.

Как и предвидел Ленин, выступая на III съезде РСДРП, всенародное вооруженное восстание становилось реальностью. Начинались настоящие уличные сражения — битвы на баррикадах.

Взялись за оружие рабочие Баку.

В Либаве восставшие матросы захватили арсенал.

На броненосце «Потемкин» взмыло красное знамя.

Построили баррикады рабочие Варшавы.

В эти июльские дни 1905 года симбирские большевики получают газету «Пролетарий» с ленинской статьей «Революционная армия и революционное правительство». Это было своего рода инструктивное письмо для социал-демократов. «Сознательные представители пролетариата, — писал В. И. Ленин, — члены РСДРП, должны, — ни на минуту не забывая о своей социалистической цели, о своей классовой и партийной самостоятельности, — выступить перед всем народом с передовыми демократическими лозунгами. Для нас, для пролетариата, демократический переворот только первая ступень к полному освобождению труда от всякой эксплуатации…»[19]

И социал-демократы, сторонники Ленина, воспринимают этот призыв как боевую программу действия. «С осени 1905 года, — писал Дмитрий Ильич, — начались всеобщие забастовки».

В числе первых, кто «свернул» работу в земской управе и всецело отдался революционному движению, оказались Ульянов и Соловьев. Тогда в Симбирске наиболее организованной частью пролетариата были железнодорожные рабочие. Партийный комитет поручает Ульянову и Соловьеву вести кружок политического просвещения железнодорожников. Требовала внимания и молодежь. В городе были семинария, коммерческое училище, гимназия, другие различные школы. Учащихся тоже волновали самые что ни на есть «взрослые вопросы», и первый среди них — о земле — объект многочисленных и жарких дебатов.

И большевики, невзирая на огромные трудности, использовали каждую возможность, чтобы еще раз с марксистских позиций объяснить молодежи цели и задачи большевиков. В силу особенностей развития капитализма в городах Поволжья преобладал средне- и мелкобуржуазный слой населения. Из его социальной среды самодержавие довольно быстро сформировало местные отделения «Союза русского народа» — самой реакционной монархической организации, поставившей себе целью любыми средствами не допустить революции в России. Объединенные в черные сотни, монархисты этого союза, поощряемые полицией, стали воинствующей контрреволюционной силой. В Симбирске, как и в других городах Поволжья, число черносотенцев оказалось довольно внушительным.

В партийном комитете, который целиком являлся большевистским, отдавали себе отчет в том, что черносотенцы, чувствуя себя господами положения, ищут случая сорвать свою злобу на рабочих. Ведь в индустриальных центрах России уже шли уличные бои. Восстали шахтеры Донбасса, металлисты Питера, текстильщики Иваново-Вознесенска. В ожесточенное сражение вступила пролетарская Пресня Москвы.

8 ноября 1905 года из-за границы нелегально возвращается Ленин. 10 ноября в газете «Новая жизнь», которую издавала Мария Федоровна Андреева, появляется его первая статья. Она начиналась словами: «Условия деятельности нашей партии коренным образом изменяются. Захвачена свобода собраний, союзов, печати. Конечно, эти права до последней степени непрочны, и полагаться на теперешние свободы было бы безумием, если не преступлением. Решительная борьба еще впереди…»[20]

Под статьей стояла подпись: «Н. Ленин». «Новая жизнь» была первой легальной большевистской газетой. С приездом Владимира Ильича она стала выходить под его непосредственным руководством, явилась фактически Центральным органом РСДРП. Газета быстро завоевала авторитет. Ее читали во всех губернских городах России. Дмитрий Ильич из статьи понял главное: Владимир Ильич вернулся из эмиграции.

Вскоре Мария Ильинична сообщила, что брат живет в Питере. В Саблине он провел всего лишь одну ночь. За ним сразу же установили слежку. Пришлось скрываться, менять паспорта и конспиративные квартиры.

Дмитрий Ильич решил взять отпуск и съездить в Саблино, повидаться с родными, поговорить с братом. А пока, ожидая официального разрешения земской управы, он ведет активную пропагандистскую работу среди молодежи. Осенью 1905 года при его непосредственном участии создается полулегальная организация под названием «Соединенная группа учащихся средних учебных заведений города Симбирска». В нее вошли прогрессивно настроенные гимназисты, семинаристы, ученики коммерческого училища, решившие изучать марксизм. Несмотря на многочисленный состав (150 человек), группа осталась вне поля зрения охранки. А ведь многие занятия проходили в доме исправника. Правда, блюститель порядка не догадывался, кто у него собирается и какие книги сюда приносят.

В декабре 1905 года в Симбирск пришло известие о зверском подавлении вооруженного восстания в Москве.

Дмитрий Ильич собрался было уже в дорогу, но письмо из Саблина заставило отложить поездку. Началась усиленная счежка за всеми Ульяновыми. Младшая сестра просила повременить, всюду шпики, ищут Ленина. Квартиры питерских знакомых взяты под наблюдение. Но, как и догадывался Дмитрий Ильич, брат не выжидал, активно действовал, строго следуя правилам конспирации. Он участвует в Таммерфорсской конференции в январе 1906 года нелегально приезжает в Москву, посещает места баррикадных боев, проводит заседание литературно-лекторской группы МК РСДРП, едет в Гельсингфорс, руководит работой Петербургской общегородской конференции РСДРП. И почти каждый день пишет статьи по разнообразнейшим вопросам общественной жизни. Именно статьи позволяют Дмитрию Ильичу представить, какую титаническую деятельность ведет Ленин. И большевики Симбирска, руководствуясь ленинскими указаниями, призывают бойкотировать выборы в I Государственную думу.

Но тучи реакции сгущаются над революционными силами Симбирска. Царизм уже торопился отобрать у грудящихся демократические завоевания. «В начале 1906 года в нашем земстве, — вспоминал Дмитрий Ильич, — появились другие веяния, реакционеры подняли голову, как и всюду, и почти единогласно провалили нашу санитарную организацию».

Земские санитарные врачи оказались без работы. Рухнули многие ценные начинания. Мало того, демократически настроенным врачам было отказано в службе вообще. А начальник жандармского управления полковник Ловягин велел передать Ульянову и Соловьеву, что за их безопасность он не ручается. Намек прозрачный. Уж теперь-то охранка повод для расправы найдет быстро.

Обстоятельства вынудили Зиновия Петровича уехать в Самару, но там он был схвачен и выслан в Усть-Сысольск Вологодской губернии. А Дмитрий Ильич решил перебраться на Украину, в Синельниково.

Постоянной работы не нашлось. Временно предложили должность санитарного врача. Дмитрий Ильич согласился. За четыре месяца он объездил многие населенные пункты Екатеринославской губернии. Он изучает целебные свойства черноморских и азовских лиманов, обследует санитарное состояние Геническа.

В Синельникове Дмитрий Ильич близко сошелся с давним знакомым еще по Одессе, губернским санитарным врачом Антоном Андреевичем Дзевановским. Общие научные интересы, беззаветная преданность делу народного здравия, недовольство порядками в медицинском обслуживании трудящихся делали их совместную работу увлекательной и плодотворной. Они задумали разработать проект искоренения эпидемий в Причерноморье. Здесь, как и в Поволжье, свирепствовали холера и чума. Более того, огромное число сезонных рабочих (в иные годы до 50–60 тысяч) разносило болезнь по всей России. Нанимались они в помещичьи и кулацкие хозяйства, занимались разведением трудоемких культур: табака, винограда, лечебных трав, а содержались в самых отвратительных антисанитарных условиях.

Хотя проект по своей социальной сути был утопичным (упор делался на санитарное просвещение масс), Дмитрий Ильич охотно взялся за его реализацию, приступил к сбору необходимых статистических данных.

Но работу не пришлось завершить.

ЛИПИТИНО

От знакомого москвича, гостившего в Синельникове, Дмитрий Ильич узнал, что в селе Липитине Московской губернии есть вакансия земского врача.

Ульянов пишет прошение. Губернское медицинское управление ответило быстро. Да, вакансия есть, а чтобы не терять время на формальности (на утверждение кандидатуры губернатором), Дмитрию Ильичу предлагают немедленно убыть к месту службы: Серпуховский уезд, станция Михнево Рязанско-Уральской железной дороги, Липитинский земский пункт.

В начале июля 1906 года Дмитрий Ильич приезжает в Липитино.

Виктор Порфирьевич Шумов, уездный врач, вводит его в курс дела: знакомит с нехитрым хозяйством амбулаторного пункта, вручает ключи от квартиры, предлагает не мешкать с приемом больных. Что же касается «губернаторского соизволения», Шумов просит не беспокоиться, отказа не будет: хороших врачей сюда калачом не заманишь.

Уже на следующее утро Дмитрий Ильич начал прием больных.

Кажется, все складывалось как нельзя лучше. Село, конечно, не ахти какое: черные, покосившиеся от времени избы, скудные наделы земли, глинистая почва.

Близкое соседство с Москвой радовало Дмитрия Ильича: он стремился восстановить связь с местным партийным комитетом и снова активно включиться в его работу.

Вскоре Мария Александровна получила от сына первую весточку.

«Дорогая мамочка!

Извини, что давно не писал тебе; все был занят перевозкой и устройством на новом месте. Теперь кое-как устроились, приехала Тоня и приводит тут все в порядок; хотя нет еще прислуги, трудно найти теперь, пока полевые работы.

Я уже больше недели как начал прием больных, — пока дело, конечно, только еще налаживается или начинает налаживаться.

Живем посредине села; домик — ничего себе, но все-таки и тесновато и неудобно…

Местность тоже не очень важная, хотя все-таки на пригорке и маленькая речонка есть, так что как-никак можно и купаться…

Теперь жду ответа от губернатора об утверждении меня, вероятно, уже скоро что-нибудь получим. Пока крепко целую тебя и Маню, привет нашим.

Твой Дм.».

Он был уверен, что письмо прочтет не только мать, но и брат. Владимир Ильич, хоть и жил нелегально, время от времени посещал Саблино. Но эти приезды были кратковременными, на час-два, чтоб не успели заметить шпики. Он уже знал, что еще в январе 1906 года полиция послала отношение прокурору Петербургской судебной палаты с предложением арестовать Ленина и содержать его под стражей.

Из-за Владимира Ильича Мария Александровна оставалась пока в Саблине. Зять и старшая дочь уже давно не служили в Питере. Зимой за организацию политической стачки на железной дороге Марк Тимофеевич был арестован. И все же жандармскому управлению не удалось найти улик против Елизарова. Он был выпущен на свободу, однако с работы его уволили. Отныне ему было запрещено служить на железных дорогах. Марк Тимофеевич уехал в Сызрань, где стал редактировать газету «Сызранское утро». Вскоре к нему переехала Анна Ильинична. Из Сызрани они перебрались в Самару, звали к себе Марию Александровну. Мать все откладывала свой отъезд. Ее тревожила судьба всех детей, но больше всего старшего сына. Хорошо, хоть у Мити складывались дела благоприятно. Так она считала…

На самом же деле устройство Дмитрия Ильича затягивалось. Московский губернатор не торопился утверждать врача Ульянова в должности. Он запрашивает Департамент полиции, кто такой Ульянов, благонадежен ли он в политическом отношении? Оттуда ответили, приложив перечень «крамол» с указанием, где и когда этот господин привлекался к ответственности.

Утверждение было отложено. А медицинское управление настаивало все-таки «решить вопрос об Ульянове положительно». Ведь с первого дня новый врач выполняет свои обязанности со знанием дела. О таком специалисте уезд давно мечтает. И тогда управление направляет запрос симбирскому губернатору. Тот — надо отдать ему должное — написал отличную характеристику, а самое важное, удостоверил, что за время службы в Симбирской губернии Ульянов к суду не привлекался. Это и решило исход дела.

На аванс (деньги выплатили за полгода вперед) Дмитрий Ильич покупает ружье и оркестран (гармонику) — вещи, как он считал, необходимые для отдыха сельскому врачу. Уже к осени он обошел многие уголки уезда, особенно полюбились ему окрестные леса, места ягодные и грибные.

Вечерами, когда заканчивался прием больных, он брал в руки оркестран и на слух разучивал мелодии. В большинстве это были русские народные напевы, неторопливые и грустные.

Все, казалось, стало на место. Заработок постоянный. Квартира казенная. Питание хорошее. И Москва рядом.

В один из воскресных дней Дмитрий Ильич сделал первую вылазку в столицу. У него был конспиративный адрес, который ему передала Анна Ильинична, — к связной Московского комитета РСДРП Софье Николаевне Смидович. Член партии с 1898 года, стойкая большевичка, Смидович работала пропагандистом в рабочих кружках Москвы, выполняла ответственные поручения Ленина. От нее Дмитрий Ильич надеялся получить исчерпывающую информацию о деятельности партии, чтобы сразу же после вынужденного перерыва вернуться к партийной работе.

Приезд в Москву оказался в общем-то удачный. Софья Николаевна только что вернулась из Питера, виделась с Владимиром Ильичем, получила для комитета инструкции о действиях большевиков по отношению ко II Государственной думе.

Она предложила Дмитрию Ильичу собрать данные о нуждах крестьян Московской губернии, чтобы затем подготовить текст листовки. В России поднималась волна крестьянских выступлений. Всюду им нужно было придать организованный характер. Российский крестьянин прозревает, тянется к политике. Эсеры пытаются укрепить свое влияние на крестьянство. Поэтому нужна боевая, наступательная пропаганда идей большевизма на селе. Первой ласточкой в этом деле стала брошюра Ленина «О нашей аграрной программе».

Софья Николаевна назвала Дмитрию Ильичу адрес, где он мог бы брать литературу для крестьян. По этому адресу он и отправился. Но нужного человека на месте на оказалось. Мало того, на Павелецком вокзале он обнаружил за собой «хвост». Пришлось возвращаться в город, менять извозчиков, отрываться от шпика.

Спустя неделю земский врач Ульянов был вызван в Серпухов. Уездный исправник полковник Плысковский объяснил, что люди с чистыми намерениями, будучи в столице, побеги с вокзалов не устраивают. Исправник предупредил, что он не намерен играть в «кошки и мышки» и если господин Ульянов желает сохранить за собой должность земского врача, о недозволенной властями деятельности должен забыть раз и навсегда.

В душе Дмитрий Ильич поблагодарил исправника за столь своевременное предупреждение. Он выполнил задание Софьи Николаевны, а заодно передал, что за пунктом хранения нелегальной литературы установлена слежка, может, неопытный связной провалил дело, а может, что еще хуже, в организацию внедрен провокатор. Тогда Дмитрий Ильич мог только догадываться о провокаторстве. Как выяснилось позже, в Московский комитет в ту пору под видом рабочего-большевика проник секретный агент царской охранки Малиновский, который раскрыл фактически всю партийную организацию с ее базами, явками, связными.

По случайности Дмитрий Ильич избежал ареста, но в досье московской охранки появилась запись о том, что, проходя земскую службу в Липитине, Ульянов «находился в постоянной связи с центром большевистской организации».