Мамай. История «антигероя» в истории

В эпоху «Великой замятии» связи Золотой Орды с Египтом стали осуществляться лишь эпизодически. Так, после победной реляции Джанибека египетскому султану о триумфе золотоордынского хана над азербайджанским правителем Маликом Ашрафом от 1357 г. следующий контакт состоялся только через шесть-семь лет: под 765 г. х. (1363/1364 г.) арабские историки сообщают о переписке канцелярии султана Египта с неким Ходжой Алибеком «в землях Узбековых»;[208] идентифицировать этого сановника не представляется возможным, поэтому мы не можем утверждать, имел ли он отношение к Мамаю и «его» хану Абдаллаху.[209] Затем в ордынско-египетских отношениях наступил перерыв еще приблизительно на семь лет, и возобновить их сумел именно Мамай, который в 1371 г. отправил посольство ко двору султана, которым в это время был ал-Ашраф Насир ад-Дин Хасан Шабан II из династии Бахри (1363-1376).[210] Полагаем, что поводом для отправки послов явилось известие о воцарении Мухаммад-хана, которого Мамай как раз в этом году возвел на трон. Однако истинной причиной, по-видимому, являлось желание получить международное признание Мухаммада как хана, а самого Мамая, соответственно, как его бекляри-бека.

Египетские сановники и дипломаты, надо полагать, внимательно следили за карьерой Мамая с самого ее начала: о его значении в политике Золотой Орды сообщает целый ряд египетских историков XIV-XV вв., которые сами участвовали в политической жизни султаната мамлюков — военный интендант ал-Мухибби, везир Ибн Халдун, придворные секретари ал-Калкашанди, Ибн Тагриберди и ал-Аскалани.[211] Не случайно имя бекляри-бека оказалось запечатлено в трудах многочисленных средневековых египетских историков — в отличие от многочисленных государственных деятелей и даже ханов Золотой Орды эпохи «Великой замятии», совершенно не известных египтянам.[212] Не приходится сомневаться в том, что египетские власти прекрасно представляли себе влияние бекляри-бека, поэтому неудивительно, что ордынское посольство было радушно принято султаном и привезло его дружеский ответ Мамаю.[213] Обращение к Мамаю в султанском послании выглядело весьма впечатляюще: «да увековечит Аллах Всевышний благодать его степенства эмирского, великого, ученого, воинствующего, поддерживателя, единственного, пособника, помощника, многозаботливого, предводительствующего, нойона, ас-сайфи, славы ислама и мусульман, главы эмиров двух миров, пособника воителей и борцов, вождя ратей, сокровища государства, подпоры царей и султанов, меча повелителя правоверных».[214]

Таким образом, инициатива Мамая оказалась успешной: в 776 г. х. (1374/1375 г.) на имя Мухаммад-хана пришло очередное послание Шабана с богатыми подарками. Согласно египетскому автору ал-Мухибби, лично составлявшему это послание, султан оправдывал задержку своего ответа непрерывной борьбой с «франками» и выражал удовлетворение тем, что в Золотой Орде «опасные пути стали безопасными», а сам хан выказывает справедливость к подданным и поддерживает союз с Египтом «по обычаю предков».[215] Впрочем, столь блистательно начавшаяся переписка, по-видимому, вскоре была прекращена: в том же 1374 г., как мы помним, Мухаммад-хан и Мамай были вытеснены из Сарая Урус-ханом и, возможно, потерпев поражение, перестали представлять интерес для египетских правителей. Скоротечность правления Мухаммада в Сарае в течение 1374-1375 гг. подчеркивает сообщение египетского автора начала XV в. ал-Калкашанди, который даже «поправляет» ал-Мухибби, заявляя, что между золотоордынскими правителями «нет такого, имя которому Мухаммад. В упомянутом 776 году (12 июня 1374 — 1 июня 1375 г.) в этом царстве правил уже человек по имени Урус… Может быть, Мухаммад — имя его, а Урус — прозвище…»[216]

Несмотря на то что переписка Мамая с Египтом оказалась довольно скоротечной и была быстро свернута, его усилия, по всей видимости, не пропали даром. Ханам, вступившим на трон после «Великой замятии», было гораздо легче вновь наладить связи Золотой Орды с Египтом во многом благодаря дипломатической деятельности Мамая.

О том, как Мамай то воевал, то мирился с итальянскими торговцами в Причерноморье

Не менее важным внешнеполитическим партнером Мамая стали итальянские колонии Причерноморья. Двойственный статус этих территорий (фактически — их двойное подданство) влек уплату ими налогов как собственным «метрополиям» Венеции и Генуе, так и Золотой Орде,[217] а соответственно, они являлись постоянным источником немалых доходов для Мамая, в сферу влияний которого входили Крым, Северное Причерноморье и Северный Кавказ.[218] Соответственно, любое ухудшение отношений с итальянскими колониями влекло уменьшение этих доходов и, как следствие, уменьшение лояльности к Мамаю со стороны эмиров и военачальников, которые готовы были служить тому хану или временщику, который больше заплатит. В результате бекляри-беку приходилось постоянно лавировать между венецианцами и генуэзцами, чтобы сохранять с ними дружеские отношения. А это было не всегда легко.

Так, с венецианцами Мамай поначалу не смог найти общего языка, поскольку представители венецианской торговой колонии Таны в Азове поддержали (и, видимо, финансировали) авантюру лже-Кильдибека. Когда Мамай покинул этого претендента на трон и провозгласил ханом Абдаллаха, они поплатились за это: как мы помним, едва ли не первым «подвигом» нового хана и его бекляри-бека стала расправа с правящей верхушкой Таны, когда погиб и Якопо Корнаро, консул Таны. Такое начало не могло способствовать установлению дружеских отношений Мамая с Венецией. Поэтому временщику, чтобы изгладить первое негативное впечатление, пришлось пойти на определенные уступки влиятельным венецианским торговцам. В 1362 г. хан Абдаллах выдал им ярлык, в котором снижал налог с продаж с 5% (как было установлено при Джанибеке в 1347 г.) до 4%.[219]

В 1369 г. в результате переговоров с венецианцами Мамай был вынужден снизить торговый налог с 4 до 3%,[220]восстановив, таким образом, ставку налога, существовавшую во времена Узбека и Джанибека (до войны с итальянскими колониями в 1344-1346 гг.).[221] Вероятно, и это было сделано для того, чтобы окончательно обеспечить признание венецианцами власти Мамая и его ставленника-хана, а не их сарайских конкурентов. В 1370-е гг. Тана, находившаяся под контролем бекляри-бека, вела активную торговлю, причем не только через венецианских, но и через греческих купцов.[222]

По-видимому, тогда же Абдаллах-хан и Мамай были вынуждены пойти и на другую серьезную уступку — предоставили венецианцам право возводить в Тане укрепления.

Уже в 1370 г. венецианский Сенат своим постановлением выделил средства на постройку в городе небольшой крепости. В 1375 г. укрепленная территория венецианской колонии была значительно расширена: венецианцы оправдывали эти действия желанием защититься от посягательств со стороны генуэзцев, также имевших колонию в Азаке.[223] Этот аргумент, надо думать, убедил Мамая и сделал его сговорчивым: ведь именно в этом году, как мы увидим ниже, он и сам вступил в конфликт с генуэзскими владениями в Крыму.

Больше в источниках нет каких-либо упоминаний о конфликтах Мамая с венецианскими факториями в Причерноморье. Впрочем, нет сведений и о тесных контактах между ними: возможно, кровь Корнаро, пролитая Мамаем и Абдаллах-ханом, так и не позволила перерасти их отношениям с венецианцами в тесный союз и конструктивное сотрудничество.

Более активно Мамай взаимодействовал с генуэзцами, имевшими торговые фактории на южном берегу Крымского полуострова, на котором располагались родовые владения самого Мамая и области, управляемые его основными союзниками в Крыму — Кутлуг-Буги, Хаджи-бека и мангупского князя Дмитрия. Отношения бекляри-бека с генуэзскими колониями также носили противоречивый характер.

Так, еще в первой половине 1370-х гг. Мамай поддерживал вполне миролюбивые отношения с генуэзскими факториями в Крыму, а в 1374 г. лично посетил Кафу (современная Феодосия), где был с почетом принят местной администрацией, а несколько месяцев спустя получил от кафинцев дары — богатые одежды и другие подарки. Сын Мамая и викарий Кафы дают в честь друг друга торжественные обеды и т. д.[224]

Между тем уже в 1365 г. генуэзцы Кафы захватили у княжества Феодоро город Солдайю (современный Судак) с прилегающей к нему округой. Это княжество являлось вассалом Золотой Орды, и формально Мамай должен был бы защищать его в конфликте с внешними врагами. Однако бекляри-бек предпочел закрыть глаза на действия генуэзцев, поскольку сотрудничество с ними было для него более выгодным, чем защита интересов маленького греческого государства. Последствия его вероломного поведения по отношению к феодоритам стали очевидны только к 1375 г., когда Мамай, как мы помним, был окончательно вытеснен из Сарая и стал больше внимания уделять владениям, оставшимся под его контролем, в том числе — Крыму. Неожиданно для себя он обнаружил, что за десять лет, прошедшие с захвата генуэзцами Солдайи, их владения подобрались едва ли не вплотную к его собственной ставке в Солхате, а сами Кафа и Солдайя превратились в хорошо укрепленные крепости!

Бекляри-бек в полной мере понимал опасность, которой ему грозило наличие почти в сердце его владений двух хорошо укрепленных генуэзских крепостей. И чтобы обезопасить себя, принял весьма решительные меры. Прежде всего он конфисковал у генуэзцев 18 селений Судакской долины, которые были захвачены ими в 1365 г. у княжества Феодоро вместе с самим Судаком.[225] Таким образом, Мамаю удалось отодвинуть генуэзские владения от своей ставки в Солхате. Кроме того, он распорядился обнести крепостными стенами город Солхат, что само по себе являлось актом беспрецедентным, ибо золотоордынские города традиционно стен не имели. Причем, по некоторым сведениям, Мамай повелел везти камень для строительства стен из Судака, откуда генуэзцы доставляли его для собственных нужд![226]

Не ограничиваясь силовыми действиями против генуэзцев, Мамай решил ограничить их влияние и экономическими мерами, поскольку прекрасно осознавал монополистические устремления итальянских купцов в золотоордынской торговле. Так, он еще в 1372 г. от имени «своего» хана Мухаммада выдал ярлык торговцам польского города Кракова, предоставив им существенные льготы в торговле с Золотой Ордой. А в 1379/1380 г. аналогичный ярлык был пожалован и купцам Львова — главного конкурента Кракова.[227] Таким образом, Мамай существенно активизировал сухопутную торговлю Золотой Орды с Европой, уменьшив зависимость ордынской экономики от воли итальянских торговых республик. А чтобы еще больше уменьшить торговое значение генуэзских (а заодно и венецианских) факторий в Причерноморье, Мамай поддержал существование Порто-Пизано, принадлежавшего, как это следует из названия, еще одной итальянской торговой республике Пизе. Этот порт был почти до основания разрушен ханом Джанибеком во время войны с венецианцами в 1344 г.,[228] однако известно, что еще в 1373 г. он функционировал и просуществовал до первой половины XV в.[229] По-видимому, его возрождение было связано именно с деятельностью Мамая.

В таких условиях генуэзцам приходилось смириться с аннексией бекляри-беком поселений Судакской долины и поддерживать с ним добрососедские отношения.

О противостоянии Мамая с литовскими князьями

Деятельность Мамая пришлась на время, когда могущество Золотой Орды ушло в прошлое. Государства, еще сравнительно недавно трепетавшие перед ордынскими ханами и являвшиеся всего лишь пассивными жертвами набегов ханских войск, теперь получили возможность отплатить за прежние обиды и сами перешли в наступление.

Одним из таких государств, имевших давние претензии к Золотой Орде, стала Литва — вернее, Великое княжество Литовское, в течение всего лишь нескольких десятилетий правления князей Гедимина и его сына Ольгерда превратившееся из небольшого владения в огромную державу «от моря до моря». Отношения Литвы с Золотой Ордой, напряженные еще с конца 1340-х гг., со времени правления хана Джанибека, десятилетие спустя переросли в откровенно враждебные.[230] С литовскими-то князьями и пришлось столкнуться Мамаю практически уже в самом начале своей деятельности на посту бекляри-бека.

«Великая замятия» в Золотой Орде дала князю Ольгерду шанс расширить свои владения за счет золотоордынских областей. Воспользовавшись тем, что в 1362 г. Мамай со «своим» ханом Абдаллахом увел войска юго-западных и южных ордынских наместников в поход на Сарай, литовский правитель осуществил масштабное вторжение в западные пределы Золотой Орды. Кульминацией этого вторжения стала вышеупомянутая битва на р. Синие Воды осенью того же года, в которой Ольгерд разгромил кыркерского даругу Хаджи-бека, солхатского даругу Кутлуг-Бугу и вассала ордынских ханов князя Дмитрия — правителя княжества Феодоро.[231] В результате под контроль литовцев попали южнорусские степи от Днестра до западного побережья Днепра.

Удар литовского князя по владениям Мамая оказался весьма значительным. Причем дело было не только в поражении войск Золотой Орды и даже утрате ордынских территорий — речь шла о существенном сокращении источников дохода. Как сообщают русские летописцы, ордынские эмиры, разгромленные в битве на Синих Водах, отвечали за сбор «выхода» с Подолии, куда направляли своих баскаков. Теперь же литовцы ордынских баскаков вытеснили, а ответственных за сбор выхода «атаманов» (которые были поставлены теми же эмирами-даругами) привлекли на свою сторону.[232] Ольгерд передал захваченные земли под управление сыновей своего брата Кориата, которые в летописных источниках титулуются правителями Подолии.[233] Западнорусские летописцы сообщают, что князья Юрий, Александр и Константин Кориатовичи захватили Подольскую землю, начали возводить укрепления «и баскакомъ выхода не почали давати». В течение короткого времени ордынские наместники оказались окончательно вытеснены из всей Юго-Западной Руси, в которой они присутствовали еще со времен Бату и Берке.[234]

Источники ничего не сообщают об ответных действиях Мамая, однако косвенные сведения позволяют сделать некоторые предположения. Как мы уже отмечали выше, вероятно, именно результаты битвы на Синих Водах заставили бекляри-бека оставить недавно захваченный Сарай и во главе основных сил поспешить на запад своих владений. Хан Абдаллах, оставшийся лишь с небольшим количеством воинов, вскоре был вытеснен из Сарая своим соперником Мюридом. Однако Мамаю удалось хотя бы частично восстановить свои позиции на Западе. Исторические хроники и летописи не сообщают о каком-либо сражении между войсками Мамая и Ольгерда — полагаем, что самого факта прибытия бекляри-бека с многочисленным войском оказалось достаточным, чтобы литовский государь отвел свои войска из Причерноморья, вернув ордынцам часть только что завоеванных у них земель. Однако Подолия осталась под контролем литовцев: только в начале 1390-х гг. хану Токтамышу удалось достичь соглашения с великим князем Ягайло, сыном и преемником Ольгерда, о «выходе» с этих спорных территорий.[235]

Понимая, что успехи, достигнутые в результате победы на Синих Водах, могут оказаться кратковременными, литовские правители постарались создать на захваченных землях такие условия, чтобы ордынцы не смогли (или не захотели) вернуться на них. Ордынские города на захваченных территориях подверглись запустению, что привело к разрушению экономики региона.[236] Ослабление позиций Золотой Орды на западе красноречиво подтверждает переход многих ордынцев (вероятно, как раз из западных улусов) на службу к литовскому великому князю.[237]

Как мы уже не раз отмечали, Мамай был опытным политиком и прекрасно понимал, что мощь государства базируется не только на военной силе, но и на экономике. Поэтому, наряду с вооруженным противостоянием, он использовал в борьбе с Литвой и экономические меры. Так, исторически сложилось, что практически вся сухопутная торговля с Золотой Ордой велась через город Львов, который принадлежал в это время Литве (морская осуществлялась через итальянские колонии в Причерноморье). Чтобы лишить враждебных ему литовских правителей торговых преимуществ, Мамай от лица «своего» хана Мухаммада в 1372 г. выдал ярлык с предоставлением торговых льгот польскому городу Кракову — главному конкуренту Львова в торговле с Золотой Ордой.[238]

Большую поддержку литовским правителям в их борьбе за западные территории Золотой Орды оказывало также и коренное население Молдавии и Валахии, которое в течение первой половины XIV в. упорно боролось против ордынского влияния. Молдавия, которая уже с 1359 г. приобрела статус фактически независимого государства,[239] и Валахия, которые ранее находились под контролем ордынских ханов, также попали в сферу влияния Литвы. Не случайно около 1373-1374 гг. воеводой Молдавии и господарем Валахии стал Юрий Кориатович, племянник Ольгерда, который начал активные военные действия с целью вытеснения ордынцев из Приднестровья, широко задействуя в них и своих новых подданных.[240] Вероятно, он и совершил вышеупомянутый поход против ордынского эмира Тимура в 1374 г.[241] Не исключено, что от окончательной потери остатков своих владений в Западном Причерноморье Мамая спасло только то, что валахи вскоре сами отравили своего слишком уж деятельного правителя-литовца.[242]

Военные действия между Ордой, подконтрольной Мамаю, и Литвой то затухали, то снова возобновлялись — причины тому, вероятно, следует искать не только в ордынской, но и литовской смуте, последовавшей вскоре после смерти великого князя Ольгерда, когда в 1379 г. в борьбе за власть сошлись Ягайло Ольгердович и его дядя Кейстут Гедиминович.[243] Мамай, по-видимому, сумел воспользоваться ситуацией нестабильности в литовских владениях и, в свою очередь, нанес удар: белорусско-литовские летописи под 1380 г. сообщают о гибели в бою с татарами подольского князя Александра Кориатовича.[244]

Соперничество с дядей Кейстутом заставило Ягайло пойти на мир и союз с давним врагом Мамаем. По-видимому, именно к этому времени относится поездка к бекляри-беку литовского дипломата чешского происхождения Бартяша (Бортеша), которому автор «Сказания о Мамаевом побоище» приписал словесный портрет Мамая.[245] В результате переговоров литовский князь и золотоордынский бекляри-бек заключили союзный договор, включавший ряд условий. Видимо, именно после этих переговоров крупнейший литовский торговый город Львов около 1380 г. получил привилегии в торговле с Золотой Ордой — такие же, как в 1372 г. получил его конкурент Краков.[246]

Согласно русской историографической традиции, одним из главных условий вновь заключенного литовско-ордынского соглашения являлась военная взаимопомощь. По сведениям русских средневековых источников, бекляри-бек и литовский князь намеревались совершить совместный поход на Русь, который предотвратила русская победа на Куликовом поле.[247] Не исключено, что между ними был заключен договор, согласно которому каждый обязывался помочь своему новоприобретенному союзнику: сначала Ягайло должен был помочь Мамаю в борьбе с мятежными русскими вассалами, затем — ордынский бекляри-бек литовскому князю в борьбе с дядей-соперником. Однако дальше переговоров дело не пошло: как известно, Ягайло так и не принял участия в борьбе Мамая с русскими князьями,[248] а сам бекляри-бек не успел никак отреагировать на вероломство вновь обретенного союзника, поскольку после куликовского разгрома уже не имел возможности сосредоточиться на литовских проблемах.

В целом внешнеполитическая деятельность Мамая была достаточно удачной и позволила ему укрепить свой престиж на международной арене и к середине 1370-х гг. и обеспечить относительную безопасность территорий Золотой Орды, которые он контролировал. Однако главной целью Мамая по-прежнему оставалось восстановление власти над всей Золотой Ордой потомков Бату, которых сам он по-прежнему намеревался контролировать. Поэтому бекляри-беку необходимы были крупные средства — на содержание войск, подарки и пожалования своим эмирам, подкуп эмиров соперничающих Чингизидов и пр. Эти средства Мамай не мог получить ни в результате обмена дружескими посланиями с египетскими султанами, ни даже в виде налоговых поступлений от торговли с европейскими странами через Крым и Литву. Поэтому не менее важным, чем поддержание связей с иностранными государствами, для бекляри-бека было и сохранение сюзеренитета над русскими землями. А вот в отношениях с Русью-то в это время у него как раз и начались проблемы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

МАМАЙ И РУСЬ

О том, как Мамай помогал митрополиту Алексию и о «докончании» бекляри-бека с Москвой

Ранее мы уже отмечали, что одним из первых действий Мамая, которые он предпринял, заняв пост бекляри-бека еще при хане Бердибеке, в 1359 г., стало посольство в Москву, упомянутое в Львовской летописи. О целях этого посольства русские летописцы умалчивают, однако современный молодой исследователь А.А. Каурцев высказал по их поводу интересную и, на наш взгляд, небезосновательную гипотезу. Сопоставив сообщение Львовской летописи с другими источниками (в том числе и более позднего времени), он предположил, что Мамай мог способствовать освобождению митрополита Алексия, который в 1358-1359 гг. находился в литовском плену в Киеве, а затем принять его у себя в крымских владениях. Автор гипотезы отмечает, что Киев, фактически находясь под властью литовского великого князя Ольгерда, вместе с тем формально все еще состоял под юрисдикцией Золотой Орды (там даже находился ордынский баскак). Поэтому приказ Мамая киевскому князю Федору об освобождении митрополита не мог быть им проигнорирован — ведь Мамай действовал от имени хана Бердибека, который, кстати, сразу после своего вступления на трон в 1357 г. выдал митрополиту Алексию свой подтвердительный тарханный ярлык. Согласно Г.К. Котошихину, подьячему Посольского приказа при царе Алексее Михайловиче, «к крымскому хану… посылают с посланники шубы собольи, куньи, бельи… А уложил те поминки давать Алексей, митрополит Московской, после того времяни, как он был в Крыму в полону, тому много лет назад».[249] А.А. Каурцев полагает, что эти «поминки» могли быть установлены Алексием после того, как он при помощи Мамая освободился из киевского плена и уже в 1360 г. вернулся в Москву.[250]

В полной мере соотносятся такие действия Мамая и с тем, что в это время Золотая Орда занимала крайне враждебную позицию по отношению к Великому княжеству Литовскому. Для золотоордынских политиков не было секретом, что великий князь Ольгерд стремился расколоть православную церковь, поставив в Юго-Западной Руси собственного митрополита — Романа, ставленника Тверского княжеского дома, состоявшего в родстве с литовскими князьями.[251] Естественно, намерение Ольгерда шло вразрез с интересами ордынских правителей, которые благодаря покровительству русским митрополитам (общим для Руси и Литвы) могли в какой-то степени влиять и на литовские дела.

Версия А.А. Каурцева, на наш взгляд, лучше всего подкрепляется тем фактом, что в 1363 г. именно с Мамаем и «его» ханом Абдаллахом митрополит Алексий вступил в переговоры. Их итогом стало признание Абдаллах-ханом прав юного московского князя Дмитрия Ивановича на великокняжеский титул, а московский государь, в свою очередь, признавал законным ханом ставленника Мамая и обязывался платить «выход» ему, а не сарайскому хану Мюриду. По-видимому, в рамках этого же «докончания» Мамай и Абдаллах окончательно признали за Москвой право на Ростовское княжество, которое Иван Калита еще в 1330-е гг. «купил» у хана Узбека, а в 1360 г. вновь захватил Константин, представитель рода прежних ростовских князей.[252]

Переговоры Мамая и митрополита имели весьма важное значение для истории развития русско-ордынских отношений. Во-первых, впервые за всю историю зависимости русских княжеств от Орды не русский князь прибыл за ярлыком в ханскую ставку, а ханский посол привез ярлык русскому правителю: «прииде к нему посол изъ Орды от царя Авдуля из Мамаевы орды съ ярлыкы на великое княжение».[253] Во-вторых, впервые помимо выдачи ярлыка в отношениях московского государя с ханом Золотой Орды стал фигурировать и договор, «докончание», что в принципе не соответствовало отношениям «вассал — сюзерен», существовавшим между Русью и Ордой.

Ряд исследователей полагает, что с 1363 г. русско-ордынские отношения перешли на новый формат — фактически равноправных партнеров, а не прежних вассалов и сюзеренов,[254] однако это предположение опровергается вышеприведенным летописным упоминанием о ханском ярлыке великому князю Дмитрию Ивановичу. Мы считаем, что в 1363 г. великий князь, как и прежде, получил ханский ярлык, а вот между митрополитом Алексием (как правителем-регентом) и бекляри-беком Мамаем было заключено соглашение («докончание») как между двумя государственными деятелями, равными по статусу.

Налаживание Москвой отношений с Мамаем, как мы помним, очень не понравилось хану Мюриду, правившему в это время в Сарае. Он тут же выдал ярлык сопернику Дмитрия Московского — Дмитрию Суздальскому, однако зимой 1363/1364 г. сарайский хан умер, и его ярлык фактически стал недействительным — в отличие от ярлыка хана Абдаллаха московскому князю.

Союзные отношения Мамая с Москвой проявлялись не только во взаимном признании хана Абдаллаха и великого князя Дмитрия Ивановича, но и в поддержке Ордой союзников Москвы. Так, в 1365 г. скончался нижегородский князь Андрей Константинович, не оставивший наследников. На Нижний Новгород, оставшийся выморочным, тут же предъявили права два брата покойного князя — Дмитрий Суздальский и Борис Городецкий. Новый сарайский хан Азиз-Шейх поддержал претензии Бориса Константиновича, и Мамай тут же поддержал претензии его брата-соперника Дмитрия: во-первых — «в пику» сарайскому монарху, во-вторых — потому что суздальский князь к этому времени перестал претендовать на великокняжеский титул, помирился с Дмитрием Московским и вскоре выдал за него замуж свою дочь Евдокию.[255]

Оказывая подобного рода услуги своим русским вассалам-союзникам, Мамай не забывал требовать от них и плату за них. Следуя примеру прежних ордынских правителей, он прибегал даже к их военной помощи, задействуя русские войска в своей борьбе за объединение Орды. Так, в 1370 г. Мамай отправил на Русь своего посла Хаджи-Ходжу, привезшего русским вассалам приказ хана Мухаммада, исполняя который, дружины суздальско-нижегородского князя Дмитрия Константиновича выступили в поход на Булгар и заставили местного правителя Асана признать себя подданным Мухаммад-хана.[256] Казалось, между Мамаем и русскими князьями царило полное взаимопонимание и обоюдовыгодное сотрудничество.

О том, как и почему Мамай помогал Михаилу Тверскому стать великим князем владимирским

Однако в том же 1370 г. произошло загадочное событие: юный Мухаммад-хан с подачи своего бекляри-бека вдруг выдал ярлык на владимирское великое княжение Михаилу Александровичу Тверскому — сыну и внуку великих князей эпохи хана Узбека и потомственному противнику московского правящего дома.[257] Что же заставило Мамая забыть о союзе с московскими князьями и лишить их великого княжения? С формальной точки зрения вновь вступивший на трон хан Мухаммад мог выдать великокняжеский ярлык любому князю-Рюриковичу, имеющему легитимное право на великий стол, — таковыми являлись и Дмитрий Московский, и Михаил Тверской. Фактически же Мамай проявил по отношению к своему верному союзнику Дмитрию Московскому вероломство, причины которого достаточно ясно просматриваются в последующих событиях.

Михаил Тверской очень недолго наслаждался положением великого князя: когда он вместе с ханским послом Сары-ходжой и ярлыком на великое княжение возвращался на Русь, Дмитрий Московский не только не отказался от великого стола, но и послал свои войска перехватить Михаила. Тверскому князю ничего не оставалось, как бежать в Литву к своему зятю, литовскому великому князю Ольгерду (он был женат на Ульянии, сестре Михаила), и просить его помощи в борьбе за великое княжение. Ольгерд и его брат Кейстут с войсками двинулись на Москву и даже осадили ее в начале декабря 1370 г. Однако уже через неделю на помощь осажденному Дмитрию Московскому подошли войска его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского и рязанские союзники под командованием Владимира Дмитриевича Пронского. Ольгерд поспешил снять осаду и вернуться в свои владения. Михаил Тверской, несолоно хлебавши, вновь отправился в Орду.[258]

В начале 1371 г. он опять был у Мамая и сумел повторно получить ярлык Мухаммад-хана на великое княжение. Благосклонность хана и бекляри-бека обошлась ему в весьма круглую сумму, причем денег князю не хватило, и ему пришлось оставить в залог собственного сына — княжича Ивана. Однако и на этот раз Михаил Тверской не сумел восторжествовать над Москвой. Когда он прибыл к Владимиру, великокняжеской столице, жители отказались впустить его в город, а Дмитрий Московский в ответ на грозное послание Сары-ходжи с приказом явиться на поклон к новому великому князю, заявил: «К ярлыку не еду, а на великое княжение не пущу, а тебе, послу, почесть». Он, в свою очередь, пригласил посла приехать в Москву, где принял его с большой честью и вручил немалые дары, после чего эмиссар Мамая вернулся в ставку бекляри-бека — надо полагать, представив свою версию событий. Понимая, что надо ковать железо, пока горячо, Дмитрий Иванович и сам вскоре прибыл к хану Мухаммаду и Мамаю с богатыми дарами и получил новый ярлык, подтверждающий его права на великое княжение. Более того, московский князь также выкупил ордынского заложника — тверского княжича Ивана, что послужило хотя бы временной гарантией миролюбивых намерений его отца, князя Михаила Александровича.[259]

Как видим, борьба за ярлык на великое княжение в 1370-1371 гг. превратилась в откровенную торговлю: нет сомнения, что Мамаю срочно требовались крупные средства для дальнейшей борьбы за Сарай и Поволжье, и он фактически устроил «аукцион» среди русских князей, выдавая ярлыки тому, кто готов был дать больше денег.[260] И хотя в конечном счете в выигрыше остался Дмитрий Московский, Мамай умудрился получить немалые средства и с Твери, и с Москвы, причем отнюдь не собирался возвращать Михаилу Тверскому деньги, когда тот потерпел поражение в борьбе с Москвой! Более того, Мамай постарался представить ситуацию так, что виноватым оказался сам тверской князь: согласно летописному сообщению, бекляри-бек заявил Михаилу, что «дали бы есми тебе княжение великое, и рать есми тебе давали, и ты не захотел, и реклся есть сести своею силою; и ты сяди с кем ти любо».[261] Таким образом, Мамай поставил князю в упрек даже его отказ от очередного «наведения татар на Русь»!

Как видим, причиной вероломных действий бекляри-бека в отношении русских вассалов стали его денежные затруднения, которые он стремился уладить любым способом. Однако нельзя также не принять во внимание и возможные опасения Мамая относительно усиления Москвы и решительной политики великого князя Дмитрия по консолидации русских земель. Так, например, когда нижегородские дружины вместе с ханским послом подчиняли Мухаммад-хану и Мамаю Волжскую Булгарию, московские дружины не ходили в этот поход, а по приказу своего князя сражались под Брянском.[262] Мамай вполне мог усмотреть в этих действиях Дмитрия Московского акт неповиновения. Отказ Дмитрия Ивановича «ехать к ярлыку», который привез посол Сары-ходжа, сопровождавший Михаила Тверского, еще в большей степени усилил беспокойство бекляри-бека. Своевременный приезд московского князя в Орду несколько ослабил опасения, Мамая, но не устранил их окончательно.

Подозрения Мамая нуждались в проверке, которую он не преминул вскоре произвести.

Так, в 1373 г. войска Мамая совершили карательный рейд против Рязани, правители которой постоянно воевали с поволжскими вассалами Мухаммад-хана — Тагаем и Сегиз-беем. Ордынские отряды опустошили рязанские волости и дошли до Оки, на противоположном берегу которой выстроились московские дружины. Поскольку военачальники Мамая не получили от него прямых указаний воевать с москвичами, они отступили. Мамай постарался убедить себя, что Дмитрий сохранил лояльность Орде и не осмелился бросить вызов хану, бекляри-беку и их многочисленным войскам. Учитывая, что Дмитрий Московский в это время считался союзником Олега Рязанского и не пришел ему на помощь, Мамай имел некоторые основания сделать такой вывод.[263]

О «розмирье» Дмитрия Московского с Мамаем и его последствиях

Последующие события показали, что Мамай все же оказался прав в своих подозрениях относительно Дмитрия Московского: под 1374 г. летописцы сообщают о «розмирье» великого князя с Мамаем.[264] Несомненно, столь решительные действия Дмитрия Ивановича объясняются тем, что на Руси стало известно о поражении Мамая и Мухаммад-хана в борьбе за Сарай и усилении Урус-хана.[265] Кроме того, в это время «у Мамаа тогда во Орде бысть моръ великъ»,[266] т. е. очередная вспышка эпидемии чумы. Это, конечно же, существенно уменьшило силы бекляри-бека, что также могло подтолкнуть московского князя к разрыву с ним. Наконец, существует весьма обоснованное предположение, что отказ Дмитрия Московского выплачивать «выход» мог быть связан с сокращением доходов самого великого князя: незадолго до «розмирья», в июне 1373 г., Ганза приняла решение ограничить ввоз серебра с Руси, что не могло не сказаться на экономике Москвы и всей Руси, подвластной Дмитрию Ивановичу.[267]

Разрыв с Москвой означал не только прекращение обильного потока русского серебра в казну Мамая. Убедившись, что бекляри-бек не имеет сил и возможностей наказать москвичей за непослушание, союзники Дмитрия Московского также подняли головы. Так, например, в Нижнем Новгороде в 1374 г. было схвачено и перебито посольство Мамая, а сам посол Сары-ака с несколькими спутниками взят в плен. В следующем, 1375 г. он погиб при довольно туманных обстоятельствах: согласно официальной летописной версии, посла и его свиту решили заточить по отдельности, а они забаррикадировались на епископском дворе и оказали сопротивление, в ходе которого были все перебиты.[268]

Подобный вызов нельзя было оставлять без ответа, и Мамай немедленно выступил против строптивых вассалов, причем по нескольким направлениям сразу. В том же 1375 г. его войска совершили карательный рейд на Киш и Запьянье — владения Дмитрия Суздальско-Нижегородского, допустившего убийство ордынских послов. Также Мамай приказал разорить Новосиль: этот город был союзником Москвы, и его разгром должен был стать грозным предупреждением великому князю.[269]

Не ограничиваясь прямыми военными действиями, Мамай решил выставить против московского князя его давнего соперника — Михаила Тверского, которому в том же богатом событиями 1375 г. в очередной раз выдал ярлык на великое княжение. Однако лучше ему было этого не делать: Дмитрий Московский созвал всех союзных ему князей Северо-Восточной Руси и во главе объединенного войска осадил Тверь. После длительной осады Михаил Александрович был вынужден заключить мир и отказаться от претензий на великокняжеский титул. Кроме того, Дмитрий Московский и Михаил Тверской заключили докончание, в котором присутствовало условие: «А пойдут на нас татарова или на тебе, битися нам и тобе с одиного всемъ противу их».[270] Таким образом, непродуманное решение Мамая еще больше сплотило его непокорных вассалов, стимулировало их намерение и далее оказывать сопротивление ордынским правителям!

Мамаю удалось частично взять реванш лишь два года спустя. Как мы помним, в 1376 г. русские князья предпочли признать власть сарайского хана Каганбека, который был менее могущественен, чем Мамай, и, следовательно, имел меньше возможностей их контролировать. По приказу Каганбека русские князья даже совершили поход на Булгар и привели его в подчинение этому хану. Однако при покорении Булгара они по собственной инициативе взяли с местного правителя значительную контрибуцию, чего не имели права делать без согласования с ханом. За это в следующем, 1377 г. Каганбек вознамерился наказать слишком самостоятельных вассалов и направил против них своего двоюродного брата Арабшаха. Войска Москвы и Нижнего Новгорода решились оказать сопротивление и этому своему сюзерену и стянули свои силы на берег р. Пьяны. Однако пока Арабшах собирал войска, Мамай отправил свои отряды к Пьяне, которые с помощью местных мордовских князей скрытно подобрались к русскому лагерю. К этому времени московские дружины уже покинули своих союзников, поскольку, согласно данным разведки, Арабшах был еще далеко, «на Волчьей Воде»; на Пьяне остались только нижегородские полки под командованием княжича Ивана, сына Дмитрия Константиновича Суздальского. Войска Мамая обрушились на нижегородцев, не ожидавших нападения, и устроили настоящую резню, в которой погибло большинство русских воинов, сам княжич Иван Дмитриевич и его военачальники. После победы на Пьяне отряды Мамая обрушились на оставшийся без защиты Нижний Новгород, с налета взяли его, разграбили и сожгли.[271]

Тем не менее эти действия не могли решить главной проблемы Мамая в отношениях с Русью — ведь в результате «розмирья» с великим князем Дмитрием в Орду перестало поступать русское серебро, и теперь бекляри-беку приходилось обдумывать, как выйти из этого положения, не сокращая экономической активности ханства на международных рынках. Частично ему удалось поправить ситуацию, начав чеканку монеты из золота, которое ордынские купцы поставляли из Индии. Этими монетами он рассчитывался по своим сделкам с крымскими генуэзцами.[272] Кроме того, некоторое количество серебра все еще поступало от некоторых русских князей — от Михаила Тверского, все еще не оставлявшего надежду занять великий стол, и, вероятно, от Олега Рязанского, старавшегося избежать новых опустошительных ордынских набегов.

Однако все эти поступления не могли в полной мере заменить «выход», который Орда прежде получала с русских земель, находившихся под властью великого князя. И эту проблему Мамаю следовало решить незамедлительно.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

НЕУДАЧА ЗА НЕУДАЧЕЙ

О поражении на реке Воже

Победа на Пьяне в 1377 г. вовсе не означала полного торжества Мамая над мятежными русскими вассалами. В том же году сарайского хана Каганбека сменил на троне его двоюродный брат Арабшах, оказавшийся более властным и решительным правителем. По его приказу московские и нижегородские войска совершили карательный рейд против мордовских князей — союзников Мамая. Не удивительно, что в следующем году бекляри-бек задумал покарать мятежных русских вассалов и направил против них войско под командованием эмира Бегича.[273] Источники не содержат сведений о численности армии Бегича, но некоторые исследователи полагают, что Мамай решил осуществить масштабный поход на русские земли и привлек к участию в нем ряд своих наиболее влиятельных эмиров — в русских летописях упоминаются «Хазибий, Коверга, Карабулук, Кострок, Бегичка».[274]

Надо полагать, основным объектом нападения войск Мамая должно было стать Рязанское великое княжество: Олег Рязанский все эти годы не переставал тревожить своими набегами пограничные территории Золотой Орды. Однако рязанские земли практически не оказали сопротивления: совсем недавно они подверглись набегу Арабшаха, и князь Олег Иванович еще не успел восстановить свои силы.[275] Поэтому войска под командованием Бегича без сопротивления дошли до реки Вожи, протекавшей по рязанской территории, но уже близ границы Рязанского и Московского княжеств.[276] И здесь их встретили войска Дмитрия Ивановича Московского, которые, в отличие от событий 1373 г., на этот раз не собирались ограничиваться позицией наблюдателей: пользуясь «розмирьем» великого князя с Мамаем, московские воеводы решили оказать поддержку своим рязанским союзникам. 11 августа 1378 г. войска Бегича начали переправу через Вожу, однако московские дружины навалились на них с трех сторон, и в кровопролитной сече ордынские войска были разгромлены и обращены в бегство. Согласно сообщениям русских летописей, в битве погиб сам Бегич и другие военачальники.[277]

В русской историографии битва на Воже считается «генеральной репетицией» Куликовской битвы, последовавшей через два года.[278] Не случайно в летописных источниках присутствует даже особая «Повесть о битве на реке Воже». И следует отметить, что такое внимание к этому сражению в известной мере оправданно. Во-первых, москвичи убедились, что могут нанести поражение ордынским войскам. Во-вторых, войска Мамая понесли серьезные потери, что также сказалось на его дальнейших планах и действиях.

Поражение на Воже стало тяжелым ударом по авторитету Мамая, которого и так уже несколько последних лет преследовали неудачи. Впрочем, нет оснований полагать, что, отправляя войско Бегича на Русь, бекляри-бек «все поставил на карту», и разгромленные на Воже войска были его последним военным резервом. Напротив, в качестве отмщения за поражение на Воже Мамай вскоре совершил новый набег на рязанское княжество, в ходе которого был взят и разорен (в очередной раз!) Переяславль-Рязанский, столица великого князя Олега Ивановича.[279] Однако вряд ли даже этот удачный набег был способен в полной мере восстановить пошатнувшийся престиж Мамая как военачальника и государственного деятеля.

О том, как Мамай оказал покровительство митрополиту Михаилу

Видя, что даже открытые военные действия не помогают ему восстановить власть над русскими землями, бекляри-бек в очередной раз решил прибегнуть к дипломатии. На этот раз судьба предоставила ему шанс продемонстрировать свое расположение русской церкви, которая, как он надеялся, поможет ему найти взаимопонимание с великим князем.

12 февраля 1378 г. скончался русский митрополит Алексий. На освободившийся митрополичий престол стали претендовать сразу три кандидата — суздальский архиепископ Дионисий, митрополит Киприан, пребывавший с 1376 г. в литовских владениях, и московский архимандрит Михаил (Митяй). Претенденты направились на поставление к Константинопольскому патриарху.

Дионисий Суздальский как один из основных виновников расправы с посольством Мамая в 1374-1375 гг. не имел оснований надеяться на благорасположение бекляри-бека и поэтому двинулся в Византию по Волге, через Сарай. Архимандрит Михаил же рискнул отправиться в Царьград через владения бекляри-бека. Мамай, для которого не было тайной то, что Михаил-Митяй — любимец Дмитрия Московского и его кандидат на митрополичий стол, принял его в своей ставке, где претендент на митрополию получил от Мухаммад-хана ярлык, подтверждающий льготы русской православной церкви, как если бы являлся уже официально поставленным митрополитом. Тем самым Мамай демонстрировал, с одной стороны, преемственность политики прежних ханов по отношению к русской церкви,[280] с другой — свое намерение примириться с московским князем, оказывая покровительство его ставленнику.

В истории с выдачей митрополиту Михаилу ярлыка вообще много спорных вопросов. Так, некоторые исследователи полагают, что Михаил-Митяй выступал за примирение великого князя Дмитрия с Мамаем и что после битвы на Воже произошло примирение Москвы и Золотой Орды; другие отрицают подобные предположения.[281] Кроме того, вызывает недоумение тот факт, что Митяй появился во владениях Мамая приблизительно в августе 1379 г., а ярлык датирован 28 февраля того же года. А.П. Григорьев полагает, что ярлык был направлен архимандриту в феврале, когда он находился в Москве, а в августе, при встрече с Мамаем, ярлык был официально подтвержден, поскольку Михаил-Митяй предъявил ярлык Бердибека, выданный в 1357 г. митрополиту Алексию.[282]

Как бы то ни было, этот «жест доброй воли» не принес Мамаю никаких политических выгод. Во время морского путешествия из Кафы в Константинополь архимандрит Михаил скончался при крайне таинственных обстоятельствах: по некоторым сведениям, он был отравлен или даже собственноручно задушен Пименом, другим претендентом на митрополичий престол. В результате выданный Михаилу ярлык оказался бесполезным.[283]

Потерпев неудачу и в попытке привлечь на свою сторону русскую церковь, Мамай вновь попытался вбить клин между русскими правителями. Он отправил в Тверь Ивана Вельяминова — бывшего московского боярина, бежавшего от великого князя Дмитрия сначала в Тверь, затем в Орду с целью в очередной раз поссорить Дмитрия Московского и Михаила Тверского (не исключено, что Вельяминов вез с собой новый великокняжеский ярлык Михаилу Александровичу). Однако боярин был опознан и схвачен в Серпухове московскими дружинниками, доставлен в Москву, где 30 августа 1379 г. подвергнут публичной казни — кажется, первой в истории России.[284]

Исчерпав все возможности вернуть власть над Русью, Мамай понял, что не остается ничего другого, кроме масштабного военного вторжения. Бекляри-бек направил Дмитрию Московскому послание, в котором настаивал на признании зависимости от Орды и выплате «выхода» — теперь уже не по «прежнему докончанию» 1363 г., а в том размере, в каком он выплачивался в эпоху Джанибек-хана.[285] Требование, естественно, было оставлено без ответа, и Мамай начал стягивать войска для нового похода на Русь, который вознамерился на этот раз возглавить сам.

О Куликовской битве

Мамай объявил сбор войск во всех подвластных ему регионах Золотой Орды. Кроме того, согласно русским средневековым источникам, он договорился с литовским князем Ягайло о том, что тот поддержит его, оттянув на себя часть московских войск. Согласно тем же источникам, Олег Рязанский тоже известил бекляри-бека о своей поддержке: он обязался пропустить ордынские войска через свои земли и дать проводников, которые могли бы показать наиболее удобные пути и переправы.

Конечно, было бы глупо считать, что русские до последнего момента не узнают о его приготовлениях: у Дмитрия Московского были доброхоты и в Литве, и в Рязани, и даже в самой Золотой Орде. Поэтому в ответ на подготовку Мамая к походу великий князь также объявил мобилизацию и собрал свои основные силы гораздо быстрее, чем это удалось сделать бекляри-беку. В результате, пока войска Мамая только-только стягивались к ставке бекляри-бека на Дону, объединенные силы русских княжеств (за исключением разве что Твери и Рязани, отношения с которыми у Москвы были непоправимо испорчены) уже вступали в ордынские владения.[286]

Мамая подвели его амбиции: он решил собрать максимально возможное количество войск, поэтому ему нужно было время, чтобы подтянуть силы из самых дальних областей Золотой Орды, признававших его власть.[287] И пока они не торопясь выступали к его ставке, русские войска оказались в опасной близости от нее, причем разведка бекляри-бека, как выяснилось, работала гораздо хуже, чем у русских: Мамаю не более чем за пять дней до сражения стало известно о приближении сил великого князя Дмитрия.[288] Подвел его и его новоприобретенный союзник Ягайло: помимо противостояния с дядей Кейстутом, длившимся уже около года, он умудрился вступить в конфликт и с собственными братьями по отцу — Андреем Полоцким и Дмитрием Брянским, которые, потерпев поражение, перешли на службу к великому князю Дмитрию Ивановичу. Не удивительно, что в таких условиях Ягайло не очень-то рвался на помощь Мамаю, предпочитая выжидать.

Бекляри-бек проделал поистине титаническую работу: ему удалось на последние имеющиеся средства (а возможно, и в долг) нанять войска армянских и северокавказских князей, европейских наемников и разного рода степных авантюристов, в результате чего он сумел выставить против русских армию, вряд ли уступавшую им по численности.[289] Тем не менее Мамаю пришлось принять бой в совершенно невыгодных для себя условиях.

Согласно общепринятой версии, решительная битва состоялась 8 сентября 1380 г. на Куликовом поле, на берегу р. Непрядвы. При этом русские, изменив своей обычной оборонительной тактике, сами перешли в наступление, переправились через реку и завязали бой с наемниками Мамая. Нападение оказалось настолько неожиданным, что бекляри-бек даже не успел вывезти молодого хана Мухаммада в безопасное место или принять какие-либо меры по его защите, и монарху волей-неволей также пришлось принять участие в битве, что закончилось для него трагически.

В отличие от собственных войск бекляри-бека, которые так и не подоспели к битве, наспех навербованные наемники не имели ни единого командования, ни представления о стратегических замыслах и тактических приемах Мамая и представляли собой разобщенное и разноязычное скопление вооруженных людей. Тем не менее они оказались профессионалами своего дела и даже сумели поначалу смять левое крыло русских войск, а затем прорвали и центр. Но их разобщенность не позволила Мамаю развить успех, а внезапный удар русского засадного полка под командованием Дмитрия Боброка-Волынского и Владимира Серпуховского (по некоторым сведениям, этот полк составляла едва ли не треть всех русских войск) превратил первоначальную неудачу русских в их полную победу.

Во время мощного и внезапного удара засадного полка русским удалось прорвать все линии обороны ордынских войск и добраться до ставки самого хана Мухаммада, который погиб.[290] Смерть юного монарха-марионетки, не имевшего никакого политического значения, сыграла, как мы увидим далее, роковую роль в судьбе Мамая. Великий же князь Дмитрий Иванович по итогам сражения получил прозвище Донской, поскольку именно за ним осталось поле битвы на берегу Дона.

Впервые за всю свою карьеру Мамай не просто отступил, а прямо-таки бежал с поля битвы с несколькими своими приближенными. Однако его упорство, целеустремленность и умение не сгибаться перед трудностями не позволили ему смириться даже с таким ужасающим разгромом, «растворившись» в степи. Сразу же после бегства с Куликова поля бекляри-бек начал готовиться к реваншу — новому походу на Русь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

КРУШЕНИЕ TITANUS'A

О том, как Мамай замышлял новый поход на Русь, а сражаться ему пришлось с Токтамыш-ханом

Казалось, у Мамая было немало шансов надеяться на успех нового предприятия: русские одержали победу, но понесли огромные потери; его собственные войска, которым было приказано выступить в поход, наконец-то добрались до ставки своего главнокомандующего. Бекляри-бек уже был готов обрушиться на русские земли, которые явно не смогли бы оказать ему серьезного сопротивления, как вдруг перед ним встала новая угроза — на этот раз с востока.

Поглощенный русскими делами, Мамай не забывал следить и за событиями на Волге, а там складывалась весьма напряженная ситуация. Как мы помним, в 1377 или 1378 г. скончался грозный противник Мамая — Урус, хан Синей Орды. После короткого правления его сыновей Токтакии и Тимур-Малика в 1378-1379 гг. власть в восточном крыле Золотой Орды перешла к их родичу Токтамышу, которого поддерживал Тимур, властитель Чагатайского улуса. Новый хан, наведя порядок в Синей Орде, вознамерился подчинить себе и другие золотоордынские области.

Поначалу действия Токтамыша не слишком-то тревожили Мамая: он надеялся, что воинственный и решительный сарайский хан Арабшах сумеет противостоять очередному пришельцу с Востока. А когда противники ослабят друг друга, ему, Мамаю, удастся без особых проблем вернуть Поволжье под свой контроль — как это уже не раз бывало прежде.

Однако бекляри-бек серьезно просчитался: он не учел мощи Токтамыша и его покровителя Тимура. Хан Синей Орды вторгся в родовые владения Шибанидов и заставил местного правителя Каганбека (бывшего сарайского хана) признать его своим сюзереном. После этого Токтамыш двинулся в Поволжье и, видимо, в начале 1380 г. оказался под Сараем.[291] Хан Арабшах, к большому сожалению для Мамая, оказался не только талантливым полководцем и суровым правителем, но и трезвомыслящим политиком и понял, что в сложившихся обстоятельствах у него нет шансов сохранить трон. Во-первых, ему постоянно грозила опасность с запада, со стороны Мамая. Во-вторых, войска Синей Орды превосходили сарайскую армию по численности. Наконец, было ясно, что приведенные в покорность силой оружия русские княжества и племена Поволжья отпадут от Сарая при первой же неудаче. И Арабшах принял единственно разумное решение: он добровольно отказался от трона в пользу Токтамыша, который в ответ признал Арабшаха владетелем Улуса Шибана с правом передачи власти по наследству.[292]

Вполне возможно, что вести о столь быстром и бескровном захвате Токтамышем Сарая дошли до Мамая с опозданием, поскольку в это время он был целиком поглощен своим противостоянием с русскими княжествами. В результате он упустил момент, когда хан Токтамыш, с триумфом овладевший Сараем, ускоренным маршем двинулся к владениям, находившимся под контролем бекляри-бека. Хан сумел очень быстро захватить Хаджи-Тархан,[293] и обеспокоенному Мамаю пришлось отказаться от планов по наказанию русских мятежников и выступать навстречу пришельцу из Синей Орды во главе всех своих сил. По странному совпадению, войска противников сошлись на берегу р. Калки — той самой, где в мае 1223 г. состоялся первый бой русских с монголами.

Казалось, обстоятельства складывались в пользу Мамая: войска Токтамыша были утомлены переходом, сам бекляри-бек лучше ориентировался в этой местности, наконец, и силы у него, вероятно, были крупнее, чем у синеордынского хана, понесшего потери при подчинении Верхнего и Среднего Поволжья.

У Мамая не было только одного — хана, за которого должны были сражаться его войска: за пару месяцев, что прошли после гибели Мухаммад-хана, бекляри-бек так и не успел возвести на трон нового ставленника. И теперь Мамаю противостоял чужак, выходец с востока, но при этом — Чингизид, природный монарх! Выступив против него без собственного хана, бекляри-бек фактически становился мятежником, бросившим вызов законному властителю, и это в полной мере осознавали эмиры и воины Мамая.

Токтамыш, со своей стороны, постарался еще до начала противостояния с Мамаем привлечь его сторонников на свою сторону. В частности, еще весной 1380 г. (вероятно — вскоре после захвата Сарая) он направил ярлык одному из ближайших соратников Мамая, кыркерскому даруге Хаджи-беку, в котором даровал ему и возглавляемому им племени сюткель налоговые льготы.[294] Надо полагать, Хаджи-бек постарался перетянуть на сторону Токтамыша и других эмиров Мамая. В результате, когда в битве на Калке Токтамыш начал атаку, практически все войско бекляри-бека сошло с коней и принесло присягу потомку Туга-Тимура, ставшему, таким образом, первым за последнее двадцатилетие монархом всей Золотой Орды.[295]

О бегстве Мамая в Крым и его гибели

Несомненно, у бекляри-бека были подчиненные, которые готовы были следовать именно за ним, а не за подставным ханом. Но Мамай благоразумно решил не губить своих приверженцев в сражении, которое было уже заранее проигранным. Вместо этого с несколькими наиболее близкими эмирами и телохранителями бекляри-бек оставил поле боя и помчался в Крым. Слишком понадеявшись, впрочем, на преданность своих сторонников, он не успел позаботиться о собственном гареме и находившихся при нем женщинах из рода Бату: все они попали в руки Токтамыша.[296] Среди них оказалась и ханша Тулунбек-ханум, которую взял в жены сам хан-победитель (несколько лет спустя он ее казнил).[297]

Путь Мамая лежал в его родовые владения в Крымском тюмене. Однако он прекрасно понимал, что новый хан отправит за ним погоню (что тот и сделал), и не был уверен, что оставшиеся в Крыму даруги по-прежнему будут сохранять ему верность, когда узнают о катастрофе на Калке. Поэтому Мамай решил добраться до Кафы: этот город, хотя и считавшийся владением золотоордынских ханов, вместе с тем принадлежал Генуе, и бекляри-бек (уже бывший!) надеялся, что Токтамыш не осмелится захватить его там силой, и он, Мамай, сумеет на какое-то время найти здесь убежище, прежде чем снова начать действовать.

Однако городская коммуна Кафы отказалась даже впустить его в город, вполне справедливо опасаясь гнева хана-победителя. Впрочем, и умертвить Мамая «отцы города» тоже не рискнули, поскольку не знали намерений Токтамыша в отношении бекляри-бека: хан мог его казнить, но мог и простить, и возвысить, как это нередко бывало в те смутные времена. Поэтому кафинцы приняли единственно верное в таких условиях решение: они не позволили Мамаю войти в город, посоветовав ему отправляться восвояси.[298]

Мамаю ничего не оставалось, как возвращаться в пределы Крымского (Солхатского) тюмена. Скрываясь от разъездов Токтамыш-хана, он добрался до Солхата, где еще так недавно располагалась его ставка — резиденция могущественного бекляри-бека Золотой Орды. Принимая во внимание характер Мамая и его прежнюю деятельность, трудно допустить, что он намеревался просто спастись бегством, скрыться от ханских войск, чтобы прожить остаток жизни в постоянной тревоге, что его узнают, схватят и казнят. Гораздо больше оснований считать, что он планировал найти легитимного претендента на трон, провозгласить его ханом, собрать новые войска и, возможно, переманить на свою сторону без боя значительную часть армии Токтамыша — точно так же, как сам Токтамыш нынче поступил с ним.

Однако планам Мамая не суждено было сбыться: когда он попытался укрыться от преследователей за стенами Солхата, его просто-напросто не впустили в город. Причем решение солхатского правителя Кутлуг-Буги и городского населения предать бекляри-бека было единодушным: Кутлуг-Буга рассчитывал сохранить свой пост и при новом хане,[299] а жители Солхата возненавидели Мамая после того, как он, задумав обнести город стенами, обложил местное население новыми налогами, да еще и заставил их гнуть спины на строительстве.[300]

В самом конце 1380 или начале 1381 г. Мамай был настигнут сторонниками Токтамыша под Солхатом и умерщвлен.[301] Впрочем, новый хан с уважением отнесся к памяти своего знаменитого противника и позволил его приверженцам похоронить его с почестями.[302]

…В 1994-1995 гг. под городом Старый Крым археологи обнаружили курган, содержащий захоронение второй половины XIV в., принадлежащее видному сановнику Золотой Орды или же племенному вождю. Находившийся в гробнице скелет принадлежал мужчине невысокого роста (ок. 1,5 м) в возрасте около 50 лет. Ряд косвенных свидетельств позволяет предполагать, что это и есть могила Мамая.[303] Степной курган, почетные похороны, да недобрая память среди местного населения в течение последующих веков — вот и все, чего удостоился после смерти выдающийся деятель, в течение 20 лет управлявший значительной частью Золотой Орды!