Помоги проекту - поделись книгой:
Р. Ю. Почекаев
МАМАЙ
ИСТОРИЯ «АНТИГЕРОЯ» В ИСТОРИИ
ОТ АВТОРА
Россия, отмечающая в этом году 630-летие со дня Куликовской битвы, помнит и чтит ее героев, знакомых всем нам со школьной скамьи: великого князя Дмитрия Ивановича Донского, Владимира Андреевича Храброго, Дмитрий Михайловича Боброка-Волынского, Пересвета и многих других. Их имена бережно сохранили древнерусские летописи, агиографические сочинения и так называемые памятники Куликовского цикла.
Однако те же источники не меньше внимания уделяют и их противнику — золотоордынскому полководцу и государственному деятелю Мамаю. Почему же русские средневековые авторы придавали столь большое значение личности врага, да еще и потерпевшего поражение? Немногочисленные сведения о Мамае, сохранившиеся в дошедших до нас русских, восточных и западноевропейских источниках, дают основание считать, что это был весьма влиятельный политик, в течение двух десятилетий стоявший у кормила власти в Золотой Орде и сыгравший значительную роль в истории Руси, да и всей Восточной Европы 1360-1370-х гг.
Стало быть, такое пристальное внимание к нему — отражение его значимости в истории русско-ордынских отношений? Такой ответ вполне устроил бы нас, если бы не одно обстоятельство: ни один враг Руси и России в российской историографии не характеризовался изначально столь негативно, причем со временем отрицательное отношение к нему со стороны историографов только усиливалось, и они предъявляли этому деятелю все новые и новые обвинения. В результате к настоящему времени Мамай в историографии предстает практически олицетворением вселенского зла, одинаково враждебного как Руси, так и (как ни парадоксально)… самой Золотой Орде! Ни один золотоордынский (или вообще степной, восточный) правитель, политик или полководец с древности и до настоящего времени не вызывал у российских историков столь отрицательного отношения, не обвинялся столь последовательно во всех смертных грехах.
Попытавшись проанализировать причины такого отношения к Мамаю в исторической науке, мы исследовали все доступные нам источники, содержавшие хотя бы косвенные сведения о Мамае. В результате обнаружилось, что единого Мамая в историографии не существует, он как бы распадается на два образа: первый — реальный политический деятель, второй же — мифологизированный персонаж, имеющий весьма мало общего со своим реальным прототипом. Этот вывод заставил нас поставить перед собой еще одну задачу — выявить причины появления мифов о Мамае.
Однако чтобы понять, что именно может быть отнесено к мифам, было необходимо вычленить из источников более-менее объективные сведения об этом деятеле. К таковым могут быть отнесены актовые материалы (официальные документы), данные археологии и нумизматики, а также те сведения летописей и других нарративных текстов, которые находили подтверждение в других, не зависимых от них, источниках — например, совпадающие сведения русских летописцев и западноевропейских или восточных историков. Итогом исследования стало написание первой (насколько нам известно) подробной политической биографии Мамая, истории его жизни, которая и составила первую часть настоящей книги.
Вторая же часть книги повествует о его «жизни после смерти», т. е. история формирования его образа в средневековых исторических сочинениях и современных исследованиях, который сегодня прочно заменил в историографии реального политика. Мы постарались выявить наиболее значительные историографические мифы, причины их появления и степень «мифологичности» их сведений о Мамае. И если нам удастся помочь уважаемым читателям понять, где проходит историографическая граница между реальным золотоордынским политиком второй половины XIV в. и его стереотипом, созданным средневековыми и современными историками и идеологами, можно будет считать цель, поставленную при написании настоящей книги, достигнутой.
Считаю своим приятным долгом поблагодарить за ценные советы, рекомендации и консультации при написании данной книги Д. М. Исхакова, М. Г. Крамаровского, И. М. Миргалеева, В. В. Трепавлова, В. В. Чубаря и А. Г. Юрченко.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
ИСТОРИЯ ГЕРОЯ
(ОПЫТ РЕКОНСТРУКЦИИ БИОГРАФИИ)
ПРЕДИСЛОВИЕ.
АПОЛОГИЯ МАМАЯ?
Пусть название первой части нашей книги не вводит читателей в заблуждение: мы далеки от мысли представлять Мамая героем в современном понимании этого термина — деятелем, достойным исключительно похвал, и примером для подражания. «Героем» мы его назвали лишь в качестве противопоставления стереотипу «антигероя», который будет разобран во второй части книги. Тем не менее, в какой-то степени Мамай может рассматриваться и как герой — герой своего времени, герой трагедии, которую представляла собой его эпоха.
В самом деле, жизнь и деяния Мамая могли бы стать сюжетом для драматического произведения в стиле греческих трагедий.[1] Подобно их героям, Мамай в любых своих действиях был изначально обречен на провал и, в конечном счете, на гибель. И трагичность его биографии — не столько в его личных недостатках, сколько в том, что ему пришлось жить, пожалуй, в самый непростой период в истории Золотой Орды.
Золотая Орда (Улус Джучи) появилась на исторической карте Евразии в начале XIII в. и за первые полтора столетия своего существования пережила этапы становления и расцвета. «Золотой век» этого государства традиционно связывается с правлением хана Узбека (прав. 1313-1342 гг.), при котором в Орде прошел ряд важных реформ, велась бурная внешняя политика, осуществлялись дипломатические и торговые связи с наиболее значительными государствами мира, и авторитет Орды на международной арене был высок как никогда. Узбек, стяжавший репутацию блестящего государя, распространителя ислама, покровителя наук и искусств, крепко держал в своих руках и золотоордынские улусы, и вассальные государства, а в случае войны мог выставить армию в несколько сотен тысяч воинов. Малейшие попытки проявления непокорства или сепаратизма немедленно и беспощадно подавлялись. Безусловно, если бы Мамай с его талантами делал карьеру в эту эпоху, его судьба сложилась бы совершенно иначе, да и отношение к нему в историографии было бы совсем другим…
Однако для достижения своего могущества Золотой Орде эпохи хана Узбека пришлось мобилизовать все свои ресурсы — человеческие, материальные и пр. — и действовать на пределе возможностей. Такое напряжение непременно должно было привести к надрыву, первые признаки которого проявились уже при ближайших наследниках Узбека: уже его сыновья Тинибек и Джанибек вступили в междоусобную борьбу. Правда, эта междоусобица оказалась весьма скоротечной (менее года), и Джанибек (прав. 1342-1357 гг.) еще пятнадцать лет пожинал плоды трудов своего отца, сохраняя статус одного из наиболее могущественных монархов в мире.
Между тем уже в его правление начали проявляться тенденции, свидетельствующие о том, что близится кризис золотоордынской государственности. Сам Джанибек уже не был столь самовластным монархом, как его отец: для обеспечения признания своей власти ему пришлось пойти на определенные уступки царевичам-Джучидам и наиболее влиятельным племенным предводителям, предоставив им некоторую автономию — на что никогда не пошел бы его отец.
Еще одним важным фактором кризиса и упадка Золотой Орды стала «черная смерть» — пандемия чумы, охватившая в середине XIV в. всю Евразию и даже Северную Африку. Ее вспышки наблюдались в Орде в 1346-1349, 1364 и 1374 гг. Следствием чумы стало не только сокращение населения, но и дестабилизация золотоордынского общества: от болезни умерли многие представители аристократии, в результате чего баланс сил в обществе оказался нарушен, и между уцелевшими началась борьба за передел владений скончавшихся.[2]
В результате, когда скончался Джанибек, в Золотой Орде началась многолетняя гражданская война, метко охарактеризованная русскими летописцами как «замятия великая» (1358-1381 гг.). Еще недавно единая, Золотая Орда распалась на ряд практически независимых владений, которые контролировались могущественными Джучидами или эмирами, каждый из которых стремился возвести на трон своего ставленника и стать при нем высшим сановником — бекляри-беком (аналог современных премьер-министра и военного министра одновременно). Бывали годы, когда на трон претендовало по пять-шесть конкурентов одновременно! Менее влиятельные эмиры старались угадать «фаворита» и в результате постоянно переходили на службу от одного хана или временщика к другому, легко давая клятвы верности и так же легко нарушая их. Ордынские тюмены, не так давно внушавшие ужас внешним врагам в Восточной Европе, Иране или Средней Азии, теперь если и воевали, то только друг с другом.
Именно в это роковое двадцатилетие и вышел на историческую сцену Мамай — предводитель влиятельного племени кият, связанного с ханским домом как кровным родством, так и через браки с ханскими дочерьми. Властный, амбициозный и решительный, он сумел добиться поста бекляри-бека. В эпоху Узбека деятели, занимавшие этот пост, даже не имея дарований Мамая, могли побеждать внешних врагов благодаря могуществу Золотой Орды и страху, который внушали противнику ее войска. Теперь же пост бекляри-бека, столь престижный и желанный в прежние годы, не мог принести своему обладателю ничего, кроме больших неприятностей. Да и как могло быть иначе? Если прежние бекляри-беки располагали всеми ресурсами Золотой Орды, то Мамай мог опираться лишь на собственное племя кият и на свои владения в Крыму. Естественно, этих ресурсов не хватало для контроля не только всей Золотой Орды, но даже и ее западной части (Ак-Орды или Белой Орды), над которой Мамай и пытался обрести полноту власти в течение двадцати лет. Он не мог быть со своими войсками одновремененно везде, и в этом и заключалась трагедия его положения. Пока Мамай в очередной раз устанавливал контроль над Поволжьем, его западные границы подвергались набегам литовцев, валахов и русских. Когда же он устремлялся на запад, его не менее энергичные конкуренты из числа царевичей-Джучидов или улусных эмиров спешили воспользоваться возможностью захватить его владения на Волге, остававшиеся практически без защиты. Каждая такая временная победа или неудача влекла переход на его сторону владетелей улусов и предводителей времен, которые готовы были столь же легко переметнуться от него к соперникам после очередной неудачи. Естественно, поражение и гибель Мамая в таких условиях становились закономерным итогом его карьеры.
Тем не менее было бы ошибкой представлять Мамая безвольной жертвой обстоятельств, которая нуждалась бы исключительно в сочувствии. Пожалуй, никто из современных ему политических деятелей не удерживался на вершине власти в Золотой Орде столь долгий срок, не обретал столько раз контроль над столицей Золотой Орды и не играл столь заметной роли в отношениях с иностранными монархами и вассальными правителями. Многие золотоордынские политические деятели, временщики и даже ханы эпохи «замятии великой» неизвестны русским летописцам даже по имени, в то время как Мамай за период 1361-1380 гг. упоминается в летописях практически каждый год. Раз за разом он предпринимал попытки восстановить власть своих ставленников, ханов-Джучидов, в Белой Орде, и даже многочисленные неудачи, следовавшие одна за другой, не могли заставить его отказаться от борьбы. Решительность, упорство, готовность идти на все ради достижения своей цели — именно эти качества привели Мамая на вершины власти и позволили ему оставить след в истории.
Нуждается ли Мамай в апологии? На наш взгляд, нет. Прежде всего, это был, повторимся, герой своего времени, человек своей эпохи. Как и все его современники, пребывавшие у вершин власти, он стремился реализовать прежде всего собственные интересы, легко клялся и предавал, использовал любые средства — шантаж, заговор, подкуп, убийство, — чтобы добиться желаемого. Так что идеалом правителя или политика, примером для подражания Мамай, конечно, не является. Как не является, впрочем, и олицетворением вселенского зла, каковое пытались из него сделать на протяжении нескольких веков средневековые русские авторы и историки более позднего времени.
Каким же был реальный Мамай? Попытку ответить на этот вопрос мы предпринимаем в первой части нашей книги путем реконструкции его политической биографии. Поскольку практически вся его деятельность приходится на период «великой замятии», личность и деяния Мамая невозможно рассматривать вне контекста этой эпохи. Более того, его политическая биография — это значительный пласт в истории золотоордынской смуты 1360-1370-х гг. Поэтому является целесообразным представить его биографию на широком фоне истории Золотой Орды в данный период.
«Великая замятия» — период золотоордынской истории, достаточно скудно освещенный в источниках, которые, к тому же, еще нередко и противоречат друг другу. Наша реконструкция событий этой эпохи и политической биографии Мамая в частности ни в коей мере не претендует на статус истины в последней инстанции и представляет собой лишь авторскую версию, основанную на анализе максимального круга доступных источников и специальных исследований. Наша задача — представить читателю описание той эпохи, в какую пришлось жить и действовать Мамаю во всей ее сложности и противоречивости, эпохи, столь богатой амбициозными и талантливыми авантюристами, готовыми на все ради власти. И тот факт, что Мамай не затерялся среди них, а занял весьма заметное время, оставив след в истории не только Золотой Орды, но и всей Восточной Европы, на наш взгляд, — достаточно основание для создания его жизнеописания.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
КИЯТЫ — ПРЕДКИ МАМАЯ
О монгольском роде кият
Согласно степным преданиям, род кият восходил к легендарному Огуз-хану — прародителю всех тюркских и монгольских племен. Его потомок и девятый преемник Ильхан в незапамятные времена потерпел поражение от своего врага Сююнюч-хана и погиб вместе с большинством своих детей. Удалось спастись только его младшему сыну Кияну и его родственнику Нукузу,[3] которые нашли убежище в местности Эргунэ-Кун. Со временем их многочисленное потомство положило начало целому ряду тюрко-монгольских племен. Потомки Кияна стали называться киятами, поскольку «были отважны, храбры и крайне мужественны», а само слово «киян» переводится как «большой поток, текущий с гор в низину, бурный быстрый и сильный».[4]
Персидский историк начала XIV в. Рашид ад-Дин сообщает, что Киян жил «примерно за две тысячи лет до настоящего времени»,[5] т. е. за несколько веков до нашей эры. Абу-л-Гази, хивинский хан-историк XVII в., пишет, что Киян и Нукуз жили за четыреста лет до Борте-Чино, мифического предка монгольских ханов.[6] Согласно традиционной монгольской историографии, Борте-Чино жил в VII—VIII вв.,[7] следовательно, жизнь Кияна датируется III—IV вв. Современные исследователи не без оснований относят формирование легенды о Кияне и Нукузе к еще домонгольской эпохе — времени существования центрально-азиатского союза племен сяньби.[8]
После того как потомки Кияна и Нукуза умножились, их могущество укрепилось, и они покинули Эргунэ-Кун, расселившись по всей Великой Степи. При этом кияты — прямые потомки Кияна традиционно считались главной ветвью среди этих племен и родов. К киятам также принадлежал и полулегендарный прямой предок Чингис-хана — Добун-мэргэн (Добу-Баян), потомок Борте-Чино. Однако впоследствии эта группа племен стала больше известной как «дарлекин», а не «кият».[9]
Лишь в 1130-1140-е гг. имя киятов вновь оказалось востребованным в связи с возвышением Хабула — первого хана «Хамаг Монгол Улус» («Государства всех монголов). Впоследствии историки монгольских ханов выводили происхождение киятов от Алан-Гоа (супруги вышеупомянутого Добун-мэргэна) через ее пятого, младшего сына Бодончара.[10] Но во времена Чингис-хана и его потомков к этому роду стали относить только прямых потомков самого Хабул-хана, Бодончар же стал считаться лишь первопредком киятов — равно как и ряда других монгольских племен.[11] Зачем же Хабулу понадобилось вспоминать о столь далеком предке, как Киян? По-видимому, это должно было стать доказательством того, что его род имеет право властвовать над всеми монгольскими племенами как старший среди других родов.
Сам Хабул-хан, в свою очередь, стал основателем нескольких родов, которые сохранили в своих названиях элемент «кият». От его старшего сына Окин-Бархака пошел род кият-джуркин (кият-юркин); внуком Окин-Бархака был Сача-бэки, который в 1180-е гг. безуспешно соперничал за ханский титул с Тэмуджином — будущим Чингис-ханом. Есугей-багатур, сын Бартан-багатура (второго сына Хабул-хана) и отец Чингисхана, стал основателем рода кият-борджигин — из него происходили все последующие монгольские ханы и их преемники, правители тюрко-монгольских государств Евразии. Рашид ад-Дин специально оговаривает, что потомки Есугея были «и кияты, и бурджигины».[12] Однако любопытно отметить, что в некоторых исторических сочинениях Есугей-багатур и сам Чингис-хан нередко называются просто киятами.[13]
Таковы самые ранние сведения о роде кият, к которому принадлежал Мамай.
Киятское происхождение Мамая подтверждается по меньшей мере тремя источниками (правда, относящимися к XVI-XVII вв.). Утемиш-хаджи, хивинский историк середины XVI в., в сочинении «Чингиз-наме» (или «Тарих-и Дост-султан») пишет: «Кыйат Мамай забрал правое крыло и ушел с племенами в Крым…».[14] В составленном примерно в это же время русскоязычном «Подлинном родослове Глинских князей» сообщается: «…И тако от Черкутлуева царства [Чер-кулева царство»] роду Кияты родословятца [родословятся] и имянуются царьского [царскаго] рода даже и до Мамая царя».[15] Наконец, в татарском сочинении конца XVII в. «Дэфтэрэ Чынгыз-намэ», автор которого также неизвестен, Мамай также назван среди знатных представителей рода киятов.[16]
Единодушие трех независимых друг от друга источников позволяет, на наш взгляд, с большой степенью уверенности говорить, что Мамай происходил из рода (в монгольской традиции — «кости») кият, к которому принадлежали также первые ханы монголов, Чингис-хан и его потомки. Таким образом, Мамай язлялся родственником Чингизидов. Однако в какой же степени родства они находились?
Киятами (без дополнительных этнонимов) в исторических источниках обычно называли потомков Мунгэду-Кияна, старшего брата Есугей-багатура. Рашид ад-Дин сообщает, что «многие кияты, которые ныне находятся в стране Дешт-и Кипчак, происходят из его рода, его двоюродных братьев по отцу и родичей».[17] В связи с этим некоторые ученые однозначно относят род золотоордынских киятов, а следовательно и Мамая, к прямым потомками Мунгэду-Кияна,[18] и мы не видим причин не соглашаться с ними. Но поскольку Рашид ад-Дин упомянул, что золотоордынские кияты происходили не только «из его рода», но и от «двоюродных братьев и родичей» Мунгэду, некоторые авторы высказывают и другие предположения о происхождении нашего героя — например, от рода кият-джуркин, потомков Сача-бэки.[19]
Как бы то ни было, довольно близкое родство киятов с Чин-гис-ханом не дало им существенных преимуществ для карьеры в Монгольской империи. Привилегированное положение в имперской иерархии по принципу семейной принадлежности заняли лишь члены рода кият-борджигин — прямые потомки Есугей-багатура по мужской линии. Впрочем, даже из них не все вошли в число высшей знати: Чингис-хан только своего следующего по старшинству брата Хасара (Джучи-Хасара) «соизволил… пожаловать и [выделил его] из всех братьев и сыновей братьев, дав ему и его детям, в соответствии с установленным обычаем правом, вытекающим из положения брата и царевича, степень [высокого] сана и звания. И до настоящего времени обычай таков, что уруг Чингиз-хана из всех [своих] дядей и двоюродных братьев сажает в ряду царевичей только уруг Джочи-Касара; все же другие сидят в ряду эмиров».[20]
Как видим, даже братья Чингис-хана и их потомки не имели привилегированного положения в силу своего происхождения, так что о каких-то привилегиях более дальних родственников говорить тем более не приходилось! Поэтому потомки Хабул-хана, которым не посчастливилось родиться от Чингис-хана и Хасара и их прямых потомков, выдвигались лишь благодаря своим личным заслугам. Так, например, Онгур-«кравчий», сын Мунгэдукийана, возглавил племя баяут и стал одним из 95 тысячников Чингис-хана, потому что в течение многих лет был его верным сподвижником.[21] Согласно Рашид ад-Дину, другой сын Мунгэду-Кияна, Чанши-ут, который «состоял при особе… Чингиз-хана», унаследовал улус своего отца, а его владения перешли к внукам Мунгэду-Кияна — Куки-нойону и Мугэту-бахадуру, также ставшим тысячниками.[22] Таким образом, близкое родство представителей рода кият с Чингис-ханом не привело их к вершинам власти в Монгольской империи. Неудивительно, что многие из них стали искать счастья в отдельных улусах, в частности — в Улусе Джучи, старшего сына Чингис-хана, сегодня более известном как Золотая Орда.
Когда именно кияты переселились в Золотую Орду, точно неизвестно: среди первых «тысяч», переданных Чингис-ханом в 1208 г. своему старшему сыну Джучи (прав. 1208-1227 гг.), они не упоминаются.[23] Однако, согласно «Муизз ал-ансаб», тимуридскому генеалогическому сочинению первой половины XV в., Джучи также «были переданы и другие амиры с множеством войск, однако их имена теперь неизвестны».[24] По-видимому, потомки Куки-нойона и Мугэду-бахадура вместе со своими сородичами были среди них: известно об их деятельности в Улусе Джучи при Бату — сыне и преемнике Джучи (прав. 1227-1256 гг.).
О возвышении киятов в Золотой Орде
Казалось, поначалу и в Золотой Орде киятам не слишком улыбнулась удача, и они не обрели высоких постов и богатых владений. Лишь некоторые из них сумели проявить себя и выдвинуться. Так, крымско-татарский историк XVIII в. Абд ал-Гаффар Кырыми упоминает некоего Бор Алтая из рода тараклы-кият, которого называет аталыком Шибана, сына Джучи. Во время западного похода монголов 1235-1242 гг. они во главе 30-тысячного войска вторглись в Крым; этот же «кыйат Бурулдай бик» упоминается среди полководцев Шибана и в тюркском историческом сочинении начала XVI в. «Таварих-и гузида-ий нусрат-наме» (автором которого не без оснований считают бухарского хана Мухаммада Шайбани).[25] Высказываются предположения, что этот Бор Алтай (Бурулдай) — не кто иной, как знаменитый полководец Бу-рундай, сподвижник Бату в войне с Волжской Булгарией и Владимиро-Суздальской Русью, а затем баскак в южнорусских степях, сломивший в 1258-1260 гг. сопротивление Даниила Галицкого.[26]
Таким образом, Бурулдай (остановимся на таком варианте его имени) сделал блистательную военную карьеру в Золотой Орде и сумел проложить путь к могуществу своим родственникам, которые, вероятно, в большом количестве устремились в Золотую Орду после его возвышения. Рашид ад-Дин упоминает киятов как племя, «которое в настоящее время (т. е. на рубеже XIII—XIV вв. — Я. П.) находится у Токтая» и «составляет один туман».[27] Следовательно, к этому времени уже не отдельные представители, а целый могущественный клан находился на службе у золотоордынских ханов и мог выставить в случае войны 10-тысячный отряд воинов. Сомнительно, впрочем, что весь «туман» составляли именно представители рода кият: так, например, в конце XII в. род кият-джуркин объединял не только потомков Окин-Бархака, сына Хабул-хана, но и представителей различных родов и племен, в разное время и по различным причинам признавших власть джуркинов.[28] Как отмечалось выше, кият Онгур, соратник Чингис-хана, получил под начало тысячу баяутов (а не киятов). Таким образом, «туман» киятов в Золотой Орде также мог объединять представителей различных родов и племен как монгольского, так и тюркского происхождения, но носил наименование в соответствии с родовой принадлежностью своих предводителей — потомков Мунгэду-Кияна.[29]
Судьба золотоордынских киятов уже на раннем этапе истории Золотой Орды оказалась связана с Крымом. Если Бурулдай в 1230-1240-е гг. участвовал в завоевании полуострова, то его родственники (или даже прямые потомки), по всей видимости, утвердились в этих землях. Некоторые исследователи однозначно считают, что «домениальные» владения золотоордынских киятов находились именно в Крыму.[30] Современные исследователи крымской топонимики обнаружили на полуострове более 25 названий поселений, содержащих элемент «кият».[31] Однако вполне возможно, что кияты окончательно обосновались в Крыму лишь в начале XIV в., причем при обстоятельствах, которые вряд ли могли послужить к их чести.
Путь киятов к власти начался на рубеже XIII—XIV вв., в тот сложный период в Золотой Орде, когда законный хан Токта (прав. 1291-1312 гг.) боролся за власть и единство в государстве со своим мятежным бекляри-беком Ногаем, который также провозгласил себя ханом (прав. 1296-1299 гг.). И начался этот путь с предательства. Видя, что перевес явно клонится на сторону законного монарха, ряд эмиров, состоявших на службе у Ногая, покинули своего повелителя и с 30 000 воинов перешли на сторону Токты. На его стороне они участвовали в последней битве с Ногаем, в которой и погиб мятежный бекляри-бек. Один из них, Ак-Буга, принадлежал к племени киятов.[32]
Конечно, поскольку киятский нойон перебежал от мятежного бекляри-бека к законному хану, возможно, его действия формально и не были предательством. Несомненно одно: Ак-Буга проявил вероломство, обманув доверие Ногая. И, надо думать, вероломство являлось отличительной чертой предводителей рода кият: ее унаследовали и другие его представители, в том числе и Мамай, как мы убедимся далее.
Перейдя в лагерь Токты, Ак-Буга продолжал оставаться верным своему принципу — становиться на сторону победителей. И поэтому когда после смерти хана Токты его племянник Узбек совершил государственный переворот и занял ханский трон, Ак-Буга немедленно покинул наследников Токты и перебежал к новому повелителю. Вероятно, он оказал новому хану некие важные услуги: хан Узбек приблизил Ак-Бугу и поручал ему важные посольские миссии в зарубежные страны.
Ак-Буга, заняв высокое положение при дворе Узбек-хана, по всей видимости, считал, что обязан этим не только собственным заслугам, но и своему высокому происхождению — как-никак, кияты были близкими родичами потомков Чингисхана! И Ак-Буга не забывал напоминать об этом другим, что порой ставило его в неловкое положение. Так, например, Хафиз-и Абру, среднеазиатский историк начала XV в., описывает, как вел себя Ак-Буга, когда приехал в Иран во главе золотоордынского посольства: «Эмир Хусейн-гурган…, устроив пир в честь его (Ак-Буки)…, хотел сидя подать ему чашу. Ак-Бука рассердился и начал шуметь, говоря: "Ты вассал и крепостной, каким же образом я приму чашу от тебя сидящего, а во-вторых, вы забыли старинный устав (ясык) и обычай (юсун), по которому гурган должен стоять, как слуга, перед уруком". В ответ (на это) эмир Хусейн сказал: "Эмир пришел теперь с посольством, а не для устройства (ясамыши) урука Чингизханова". Вследствие этих слов посол замолчал».[33] Как видим, ханская милость настолько вскружила голову Ак-Буге, что он даже посмел причислить себя к «уруку», т. е. к Золотому роду, к которому принадлежали только Чингизиды![34]
Благосклонностью хана Узбека пользовались и другие кияты. Блистательную карьеру при этом хане сделал один из них — Иса (известен также как Исатай или Астай кият).[35] В 1320-е гг. Узбек-хан начал реформу управления в Золотой Орде, в ходе которой ограничил власть удельных Чингизидов и поставил во главе ордынских областей своих наместников. Против этого выступили потомки Орду-Ичена, старшего сына Джучи — потомственные правители восточного крыла Золотой Орды, известного также как Синяя Орда. После того как Мубарак-Ходжа, один из потомков Орду-Ичена, в 1328-1329 гг. восстал против Узбека, но потерпел поражение и бежал из ордынских владений, Узбек-хан передал Синюю Орду под власть Исатая кията.[36]
Столь быстрое и довольно неожиданное возвышение Исатая породило ряд различных версий, объяснявших причины его карьеры. Например, вышеупомянутый хивинский историк Утемиш-хаджи, использовавший различные письменные источники, а в еще большей степени опиравшийся на устные степные предания,[37] приводит совершенно фантастическую версию воцарения Узбека и возвышения при нем Исатая. Якобы Токта-хан, желая передать трон своему сыну, решил истребить всех остальных своих кровных родичей, но его сын-наследник умер раньше отца, и ни одного члена ханского рода не осталось. Тогда одна из жен сообщила хану, что во время избиения родичей ей удалось спасти ханского племянника — Узбека, который нашел убежище на Кавказе. Хан, как сообщает далее Утемиш-хаджи, немедленно приказал доставить к нему Узбека, за которым отправил Исатая кията и Алатая сиджиута. Однако, прежде чем они успели вернуться с царевичем, хан Токта скончался, и на опустевший престол вступил узурпатор, не имевший отношения к Чингизидам, — Баджир Ток-Буга из племени уйгур.[38] Исатай и Алатай, сделав вид, что признают Ток-Бугу ханом, прибыли к нему как бы для приветствия и убили его, после чего ханом был провозглашен Узбек. В благодарность за возвращение престола он наградил Исатая и Алатая, причем Исатай кият был назначен правителем восточного крыла Золотой Орды, а Джучиды «левого крыла» (потомки «семнадцати сыновей» Джучи), которые покорно признали власть узурпатора Ток-Буги, в наказание были подчинены Исатаю.[39]
Как видим, история возвышения киятов в изложении Утемиша-хаджи представляет собой сложносоставной текст, который содержит как бродячие эпические сюжеты (избиение правителем-тираном родичей, потеря им единственного сына, а также чудесное спасение юного родственника, который наследует трон), так и реальные, по-видимому, сведения о передаче левого крыла Золотой Орды под управление Исы / Исатая. Тем не менее, некоторые исследователи склонны либо полностью признавать достоверность сведений Утемиша-хаджи,[40] либо видеть в них отражение реальных событий, хотя и несколько искаженное.[41] Нам более близка вторая точка зрения.
Исатай являлся наместником Синей Орды до конца правления Узбек-хана и умер, по-видимому, почти одновременно с ним, в начале 1340-х гг.: при Джанибеке он уже не упоминается.[42] Влияние Исатая оказалось настолько значительным, что он сумел сохранить пост наместника восточного крыла Золотой Орды в своем семействе, передав по наследству своему сыну Джир-Кутлугу.
Новый наместник пользовался при новом хане не меньшим влиянием, чем его отец при Узбеке: в татарских исторических сочинениях Джир-Кутлуг назван среди ближайших приближенных Джанибек-хана.[43] Однако Джир-Кутлуг довольствовался своим положением всесильного наместника Синей Орды и не старался влиять на политику при ханском дворе. Его благоразумное решение обеспечило ему нейтральное отношение со стороны могущественных эмиров из рода кунграт — Могул-Буги и Кутлуг-Буги, которые поочередно занимали пост бекляри-бека при Джанибек-хане.[44]
Между тем ханская власть при наследнике Узбека существенно ослабла, и ему пришлось пойти на определенные уступки царевичам-Джучидам и родовым вождям и вернуть им ряд прежних привилегий, чтобы обеспечить себе их лояльность. Возможно, Джир-Кутлуг также воспользовался ослаблением центральной власти и ужесточил контроль над царевичами Синей Орды, используя свои «административные ресурсы» как старший эмир (бек) левого крыла, а также опираясь на своих могущественных родичей-киятов. Однако он, надо полагать, не сумел в полной мере оценить изменившуюся ситуацию и понять, что ослабление власти хана развязало руки не только ему, но и царевичам, которых он продолжал считать своими подчиненными — как повелось со времен Узбек-хана и Исатая. Методы управления Джир-Кутлуга вызвали недовольство синеордынских Джучидов, и они начали смуту, в которой Джир-Кутлуг погиб. Согласно степным преданиям, отраженным в «Сборнике летописей» Кадыр-Али-бия Джалаири, составленном в начале XVII в., «Урус-хан убил Чир-Кутлу».[45] Скорее всего, когда началась смута (видимо, после смерти Джанибека), синеордынский оглан Урус (будущий хан Синей Орды, прав. 1368-1377 гг.) воспользовался удобным случаем и покончил с наместником.
Тем не менее, гибель Джир-Кутлуга не освободила восточных Джучидов от власти киятов: новым наместником стал Тенгиз-Буга, сын убитого эмира. Решив отомстить царевичам за убийство своего отца, он повел себя как настоящий тиран. Утемиш-хаджи сообщает, что «жестоко истязал и унижал он огланов этих…, когда решил он возвести мавзолей над отцом своим Джир-Кутлы, то заявил: "Быть им строителями", — и всю работу по возведению мавзолея поручил им, никого больше не привлекая. Даже воду подносить, делать кирпичи и подносить кирпичи — приходилось им. Много мук приняли они: у одних спина превратилась в рану, у других — грудь, у третьих истерзаны были ноги».[46] Хотя хивинский историк, по-видимому, сгущает краски (вряд ли царевичи-Чингизиды и в самом деле гнули спины на постройке мавзолея!), в принципе он, вероятно, недалек от истины: Тенгиз-Буга, стремясь сохранить власть над Синей Ордой, стал сильно притеснять местных Джучидов.
Тенгиз-Буга кият, правивший Синей Ордой на рубеже 1350-1360-х гг., был современником и близким родственником Мамая. Попытаемся выяснить степень их родства.
О предках Мамая и их владениях
Вопрос о происхождении Мамая стал привлекать внимание исследователей сравнительно недавно. И тем не менее уже появилось несколько версий о том, кто были его предки.
О матери Мамая сведений практически не имеется. «Практически», потому что в устных татарских преданиях сохранился «Плач по Мамаю матери Кара-Улёк».[47] Однако, по версии исследователей тюрко-монгольского героического эпоса, Кара-Улёк была матерью киргизского эпического героя Манаса, и ее «Плач», соответственно, относится к Манасу, а не к Мамаю.[48]
Гораздо больше сведений имеется о предках Мамая по отцовской линии, однако ее противоречивость вызвала появление различных версий о его происхождении.
Первую из них предложил петербургский востоковед-тюрколог А. П. Григорьев. За основу своей гипотезы он взял интересный исторический документ — так называемую «платежную ведомость» ханши Тайдулы, приложенную к ее же письму венецианскому дожу (1359 г.). На основании «ведомости» и ряда косвенных сообщений других источников, исследователь предложил отождествить упомянутого в «ведомости» Кичиг-Мухаммада с Мамаем, а его отцом посчитал Кутлуг-Бугу, который сначала был бекляри-беком при Джанибек-хане, а затем даругой Солхата (совр. Старый Крым).[49] В дальнейшем А. П. Григорьев продолжил свои изыскания и сформировал целое генеалогическое древо семейства Мамая (которое сам исследователь сначала относил к кунгратам, а затем — к киятам):
При этом исследователь считает всех этих ордынских сановников также близкими родственниками ханши Тайдулы.[50]
Нельзя не отметить, что выводы А. П. Григорьева построены на довольно смелых допущениях.[51] Поэтому неудивительно, что его построения неоднозначно были восприняты другими исследователями.[52]
Вопрос о происхождении Мамая исследовал также московский историк В.В. Трепавлов, который тщательно проанализировал не только источники, содержащие сведения о родовой принадлежности Мамая («Чингиз-наме» Утемиша-хаджи и «Подлинный родослов Глинских князей»), но и ранее проведенные исследования по этому вопросу. Не рискуя называть имя отца Мамая, исследователь тем не менее аргументировано установил, что Иса (Исатай) кият, наместник Синей Орды при хане Узбеке, мог быть близким родственником Мамая. Впрочем, от попыток установить точную степень этого родства В.В. Трепавлов воздержался.[53]
Дальнейшее исследование происхождения Мамая продолжили казанские историки Д.М. Исхаков и И.Л. Измайлов. Они привлекли работу турецкого автора М. Кафали, который, в свою очередь, опираясь на неопубликованную рукопись «Чингиз-наме» Утемиша-хаджи, сообщил, что отца Мамая звали Алаш/Алиш-бек.[54] Насколько нам известно, это первое прямое упоминание об отце Мамая в историографии. Их построения были критически переоысмыслены и развиты московским востоковедом И.В. Зайцевым, также предложившим собственную версию об отце Мамая и его родовых связях: согласно его версии, Мамай являлся сыном Кочи/Хаджи-бека и приходился племянником Могул-Буге и Кутлуг-Буге.[55]
Сообщение Утемиша-хаджи находит подтверждение и в других источниках. В частности, в одном из вариантов татарского исторического сочинения конца XVII в. «Дэфтэрэ-Чингиз-намэ» Мамай также упоминается как «Аладжа углы би Мамай».[56] Еще один казанский исследователь И.А. Мустакимов обратил внимание также на сообщение крымскотатарского автора XVIII в. Абд ал-Гаффара Кырыми, согласно которому Мамай приходился племянником Исатаю Кияту, тогда как Утемиш-хаджи называет вышеупомянутого Алаш-бека братом того же Исатая.[57]
Поскольку несколько исторических сочинений содержат сходные сообщения об отце Мамая, и иных сообщений о нем не имеется, у нас нет оснований не доверять им. Однако, как мы помним, источники связывают деятельность золотоордынских киятов с Крымом, а Исатай и его потомство действовали на востоке государства — в Синей Орде. Каким же образом Мамай оказался связан с Крымским полуостровом?
Опираясь на вышеупомянутые исследования, мы пришли к весьма интересным выводам. Помимо версий А.П. Григорьева, В.В. Трепавлова и И.А. Мустакимова, наше внимание привлекло предположение Д.М. Исхакова и И.Л. Измайлова о том, что к роду киятов также, вероятно, принадлежали Тулук-Тимур, даруга Крыма (Солхата), и, соответственно, его потомки — Иса и Алибек.[58] Это предположение представляется тем более вероятным, что в сочинении Рукн ад-Дина Бейбарса, арабского историка рубежа XIII—XIV вв., Тулук-Тимур упоминается среди эмиров, служивших Ногаю, а затем покинувших его и переметнувшихся к хану Токте, причем при перечислении он упомянут прямо перед Ак-Бугой киятом.[59] Вполне возможно, что они были близкими родственниками — может быть, даже братьями.
Тулук-Тимур, снискав милость Токты, а затем и Узбека, стал, по-видимому, первым правителем Крымского тюмена из рода кият. В середине 1330-х гг. с Тулук-Тимуром и его семейством в Крыму встречался известный арабский путешественник Ибн Баттута, который затем вместе с крымскими киятами отправился к ханскому двору. Путешественник весьма подробно описывает, с каким почетом встречали Тулук-Тимура наместники других областей — несомненно, эмир пользовался ханской милостью и был весьма могуществен.[60] Последнее упоминание о Тулук-Тимуре в источниках датируется 1338 г.[61] — вероятно, вскоре после этого сановник, находившийся уже в весьма преклонном возрасте, скончался.
Тулук-Тимур положил начало целой династии крымских наместников и ханских сановников. Его сын Кутлуг-Тимур в 1358-1359 гг. также был даругой Крыма и также пользовался милостью ханского дома: в 1359 г. в «ведомости» ханши Тайдулы его супруга Чолак и дети названы среди лиц, получивших ханское вознаграждение.[62] Еще один сын Тулук-Тимура, Сару-бек, в 1350-е гг. находился среди приближенных ханов Джанибека и его преемника Бердибека (прав. 1357-1359 гг.). Вероятно, именно он упоминается в ярлыке Бердибека венецианским купцам Азова 1358 г. среди «ходатаев» за венецианцев — такими ходатаями чаще всего являлись самые влиятельные ордынские сановники.[63]
Арабские историки XIV-XV вв. упоминают также еще одного крымского правителя из этого рода — Алибека б. Ису, б. Тулук-Тимура, который правил в Крыму после Зайн Ад-Дина Рамадана (даруга Солхата в 1349-1356 гг.).[64] Интересно отметить, что Иса, отец Алибека, в качестве наместника Крыма в источниках не фигурирует.[65]
Какие выводы позволяет сделать эта информация? Нам представляется вполне вероятным, что Иса б. Тулук-Тимур является никем иным, как Исатаем киятом, наместником Узбека в Синей Орде, а его сын Алибек — отцом Мамая, имя которого в более поздних исторических сочинениях трансформировалось в Алиш/Алаш/Алача-бек. Возможно, именно Алибек фигурирует также среди ханских сановников в ярлыке хана Джанибека венецианским купцам Азова еще в 1342 г.[66] Это в значительной степени совпадает со сведениями «Дэфтэрэ Чингиз-намэ», Утемиша-хаджи и Абд ал-Гаффара Кырыми — за одним исключением: отец Мамая в этих сочинениях упомянут как брат Исы, тогда как нам более вероятным представляется, что он был его сыном.[67]
Такое предположение, на наш взгляд, позволяет объяснить связи киятов с Крымом, а также и тот факт, что Иса не был даругой Крыма — в отличие от собственных отца и сына (поскольку он был ханским наместником на востоке Золотой Орды).
Кроме того, предложенная нами версия происхождения Мамая позволяет пролить свет на ранний этап его карьеры
ГЛАВА ВТОРАЯ.
«ЗЯТЬ»
О молодости Мамая
О детстве и юности Мамая нам ничего не известно. Родился он, вероятно, на рубеже 1320-1330-х гг. Дело в том, что в середине 1990-х гг. в окрестностях старого Крыма было обнаружено захоронение конца XIV в., с большой степенью вероятности являющееся могилой Мамая. В ней обнаружены останки человека примерно пятидесятилетнего возраста,[68] что и позволяет приблизительно определить время рождения нашего героя.
При рождении юный аристократ получил обычное для мусульманина имя Мухаммад (по некоторым предположениям — «Султан-Мухаммад»[69]), к которому несколько позднее прибавили прозвище Кичиг, т. е. «малый, маленький». О причинах этого прозвища (равно как и о последующей трансформации арабского имени Мухаммад в тюркский сокращенный вариант Мамай) остается только догадываться. Вполне правдоподобным представляется предположение, что причиной такого прозвища стал его малый рост.[70] Такой вывод также позволяет сделать изучение захоронения Мамая: рост покоящегося в нем человека не превышает 150 см.[71] Впрочем, низкорослость, скорее всего, была единственным его физическим недостатком: упомянутые останки позволяют сделать вывод, что Мамай был физически очень сильным человеком с весьма развитым плечевым поясом и наверняка хорошим наездником.[72]
Сохранилась характеристика Мамая, данная современником — послом литовского князя Ягайла, побывавшего у него, вероятно, в 1380 г., незадолго до Куликовской битвы: «Царь Мамай… и ростом средний человек, и разумом не слишком крепок, и в речи непамятлив, а горд весьма».[73] Следует весьма осторожно отнестись к этим словам, поскольку они вложены уста польского дипломата автором «Сказания о Мамаевом побоище», которое является, по мнению ряда исследователей, скорее историческим романом, нежели летописным сточником.[74] Тем не менее есть основания считать, что кое-что в приведенном описании Мамая могло соответствовать истине. Так, например, вполне вероятно, что это был вспыльчивый человек, не слишком следивший за своими ловами и нередко противоречивший сам себе («в речи непамятлив»). Однако вместе с тем он был человеком весьма смелым, решительным и амбициозным. И, подобно своим предкам, готов был не останавливаться ни перед чем, чтобы обиться своих целей.
Являясь представителем знатного и влиятельного рода, Мамай уже в молодости стал ханским приближенным: в «Дэфэрэ Чингиз-намэ» он упоминается среди эмиров хана Джанибека.[75] По некоторым сведениям, Мамай носил титул шах-заде: этот титул в тюрко-монгольской традиции был ниже ханского или султанского и поэтому мог принадлежать лицам не только из рода Чингизидов, но и их близким родичам — каковыми и являлись кияты. Такой вывод делают исследователи на основании сведений исторического сочинении «Маджму ат-таварих» («Собрание историй») среднеазиатского историка XVI в. Ахсикенти: Мамай в этом труде назван Шамай, исследователи склонны видеть в этом имени «Шах[заде] Мамай».[76]
По некоторым предположениям, он еще в детстве или юности мог сблизиться с ханским сыном-наследником Бердибеком,[77] впрочем, источники не содержат упоминаний о том, что между Бердибеком и Мамаем были тесные дружеские отношения.
Но даже если Мамай и был дружен с ханским первенцем, это не помогло его семейству преуспеть в придворных интригах: на рубеже 1340-1350-х гг. кияты лишились власти в Крымском тюмене, который в 1349-1356 гг. возглавлял Зайн ад-Дин Рамадан — представитель еще одного влиятельного золотоордынского рода сарай.[78] Лишь после смерти Рамадана кияты вновь сумели вернуть былое влияние при дворе, и новым правителем Крыма (Солхата) стал Алибек б. Исатай — отец Мамая.[79] Не исключено, что именно Мамай благодаря своим связям при дворе сумел помочь отцу занять вожделенный наследственный пост. Не будем также забывать, что Джир-Кутлуг, брат Алибека, в это время являлся всесильным наместником Синей Орды и тоже мог поспособствовать ему в карьере.
Как бы то ни было, отец Мамая недолго занимал пост крымского правителя: он скончался в 1357 или 1358 г. Его преемником в Солхате стал Кутлуг-Тимур б. Тулук-Тимур, приходившийся ему дядей.[80] К моменту своего назначения он был уже, вероятно, пожилым человеком, и поэтому неудивительно, что вскоре скончался: в вышеупомянутой «платежной ведомости» ханши Тайдулы 1359 г. фигурируют жена и дети Кутлуг-Тимура, но не он сам.[81]
Между тем, пока киятские эмиры спокойно сменяли друг друга на посту даруги Крыма, в Золотой Орде происходили важные изменения. 4 шабана 758 г. х. (22 июля 1357 г.) умер хан Джанибек,[82] и его преемником стал его старший сын Бердибек, причем при довольно таинственных обстоятельствах. По сведениям одних историков, Джанибек вскоре после завоевания Азербайджана в 757 г. х. (1356 г.) опасно заболел и умер еще до того, как Бердибек, назначенный правителем вновь завоеванных областей, успел прибыть ко двору.[83] Другие авторы утверждают, что Бердибек во время болезни отца самовольно покинул Азербайджан, наместником которого был назначен, и прибыл в ханскую ставку, за что отец сурово отчитал его; обиженный царевич, по одним сведениям, приказал убить отца, по другим — собственноручно задушил его.[84] Однако даже если Бердибек не имел отношения к убийству отца, то практически все источники обвиняют его в другом преступлении: вскоре после прихода к власти он расправился более чем с десятком царевичей-Джучидов, потомков Узбека, в которых видел возможных конкурентов в борьбе за ханский трон.[85]
Естественно, далеко не все ханские родственники и влиятельные эмиры одобрили действия нового хана, и ему понадобились могущественные сторонники, чтобы сохранить и укрепить свою власть. Перед Бердибеком встала серьезная проблема: с одной стороны, он должен был назначить на ключевые посты в государстве верных себе людей, но с другой — не слишком-то желал возвышать своих сообщников по расправе с родичами, что могло вызвать еще большее осуждение со стороны знати. Поэтому хан принял половинчатое решение: ряд высших должностей в Золотой Орде заняли его сторонники, а на других остались прежние ставленники Джанибека, сохранившие влияние и после его смерти. Так, пост бекляри-бека получил Могул-Буга, уже занимавший его в начале правления Джанибека, а везиром стал Сарай-Тимур, исполнявший ранее эту должность при Бердибеке в Азербайджане.[86]. Тоглубай, главный сообщник Бердибека по устранению родственников, рассчитывавший за свои «заслуги» получить пост бекляри-бека, был вынужден довольствоваться более скромной должностью даруги Азова — его могло утешить только одно: его новый удел был богатым портовым регионом и позволял даруге обрести немалые богатства за счет покровительства местным и иностранным торговцам.[87]
Кутлуг-Тимур, наместник Крыма, либо получил свой пост еще при Джанибек-хане и сумел сохранить его при Бердибеке, либо был назначен самим Бердибеком, не хотевшим ссориться с влиятельным родом киятов. Однако в 1359 г. Кутлуг-Тимур скончался, и, по-видимому, почти одновременно с ним в Синей Орде был убит его племянник Джир-Кутлуг. В результате влияние рода киятов сильно снизилось: вряд ли сравнительно молодые еще Тенгиз-Буга и Мамай могли составить конкуренцию в придворных интригах опытным политикам из других могущественных родов.
Тенгиз-Буга благодаря отдаленности Синей Орды сумел сохранить власть над левым крылом Золотой Орды, принадлежавшую в его лице уже третьему поколению киятов. Мамаю повезло гораздо меньше: благодаря усилиям бекляри-бека Могул-Буги и, вероятно, ханши Тайдулы новым даругой Крыма стал Кутлуг-Буга из рода кунграт, брат бекляри-бека Могул-Буги, сам прежде тоже являвшийся бекляри-беком при Джанибек-хане.[88]
Назначение Кутлуг-Буги крымским наместником означало, что власть над Крымом вновь ушла из рук киятов. Несомненно, Мамай, имевший все основания занять пост даруги, в течение полувека почти непрерывно принадлежавший его роду, был обижен на такое решение хана и выразил свою обиду в весьма решительной форме. Утемиш-хаджи сообщает: «В его [т. е. хана Бердибека. —
Конечно, вряд ли Мамай позволил бы себе подобную выходку при хане Узбеке или даже при Джанибеке, которые сурово наказали бы дерзкого эмира за такое самовольство. Однако Бердибек уже не пользовался столь безоговорочным авторитетом среди племенной знати, и Мамай прекрасно это понимал. Своими действиями он продемонстрировал, что уже в молодости обладал отличным политическим чутьем, которое он неоднократно проявлял и в дальнейшем. В результате, проявив неповиновение хану и откочевав от него, он не прогадал и получил даже больше, чем рассчитывал.
О том, как Мамай сделался бекляри-беком и ханским зятем
Бердибек-хан, как мы помним, пришел к власти при весьма подозрительных обстоятельствах и уже вскоре после своего воцарения столкнулся с решительной оппозицией. Уже в 1358 г. его противники решили выдвинуть нового претендента на престол — царевича Кульну,[90] и теперь хан отчаянно нуждался в сторонниках, чтобы противостоять попыткам мятежников отнять у него власть.
В таких обстоятельствах уход из столицы Мамая с многочисленными подчиненными и приверженцами был весьма серьезным ударом для Бердибека. Неудивительно, что хан постарался вернуть киятского эмира ко двору и обеспечить себе его преданность в дальнейшем. Для этого ему пришлось назначить Мамая даже не даругой Крыма, а бекляри-беком сместив с этого поста Могул-Бугу. Так, в 1359 г. Мамай стал первым и, кажется, единственным представителем рода киятов, добившимся высшего поста в государстве.[91]
Чтобы, с одной стороны, как-то оправдать столь быстрое возвышение Мамая в глазах не менее знатных эмиров (которые, соответственно, имели не меньше оснований претендовать на пост бекляри-бека), а с другой — более прочно привязать к себе строптивого кията, Бердибек-хан еще и выдал за него замуж свою дочь. В источниках эта царевна фигурирует просто как «Ханум», т. е. «ханская дочь».[92] Однако мы, вслед за рядом исследователей, считаем, что супругой Мамая стала Тулунбек-ханум — единственная женщина, когда-либо занимавшая золотоордынский ханский престол.[93]
Любопытно отметить, что Мамай, женившись на ханской дочери, приобрел право именоваться гургеном (ханским зятем), но в источниках никогда не упоминается с этим титулом. Некоторые исследователи даже полагают, что он возможно, и не был женат на дочери Бердибека, и этот брак был ему впоследствии приписан, чтобы как-то объяснить возвышение Мамая и в особенности для того, чтобы подчеркнуть высокое происхождение его потомков.[94] Однако по нашему мнению, отсутствие титула «гурген» свидетельствует о том, что Мамай сначала добился высокого поста, а затем уже женился на ханской дочери, а не наоборот. Ему было достаточно поста бекляри-бека, родство же с ханским домом лишь подкрепляло его положение, будучи следствием а не причиной его возвышения. Аналогичным образом мы не встречаем в источниках титул «гурген» применительно например, к Едигею — еще одному могущественному золотоордынскому временщику, который был женат на дочери Токтамыш-хана: он также носил титул бекляри-бека («эмира эмиров» или «великого князя») и довольствовался им не считая нужным подчеркивать, что он — еще и ханский зять [95]
Стремительное возвышение Мамая не осталось незамеченным и иностранными современниками, в частности русскими летописцами. Так, например, во Львовской летописи под 6867 (1359) г. сообщается: «прииде посолъ на Москву отъ царя Мамая от Ахмиявды».[96] Несомненно, статус бекляри-бека позволял Мамаю отправлять собственных послов в вассальные владения[97] (о целях этого посольства Мамая мы поговорим ниже, когда пойдет речь о его контактах с Русью). Не прошло возвышение Мамая и мимо внимания арабских средневековых историков. Согласно египетскому сановнику и ученому конца XIV — начала XV в. Ибн Халдуну, Мамай в царствование Бердибека «управлял всеми делами», что также вполне соответствует роли и значению бекляри-бека.[98] Правда, другой арабский энциклопедист начала XV в. ал-Калкашанди выражает сомнение в том, что Мамай занимал пост бекляри-бека, считая, что «если бы он находился на такой же ступени, на которой был Йилбога в земле Египетской (этот эмир был окольничим султанского двора, что соответствовало современному рангу премьер-министра. —
Поделиться книгой: